Жанр: Биография
Биография
Александр Шалимов
Рассказы:
ПОИСК В КОЛЬЦЕ.
БОМБА ЗАМЕДЛЕННОГО ДЕЙСТВИЯ.
СТЕНА.
КТО НАЖМЕТ "СТОП-КРАН"?
БЕГЛЕЦ.
НЕУДАЧНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ.
А. Шалимов
ПОИСК В КОЛЬЦЕ
Летели молча.
- В древности его называли Фаэтоном, - неожиданно сказал Рей, продолжая
угасший было разговор.
- Но это была легенда или... гипотеза, - возразил Стив.
- Неточность, - вмешался Электронный Наставник. - Разница между легендой
и гипотезой заключается в том...
- Отключись! - невежливо прервал Стив. - Сам знаю. Тогда была эпоха
легенд в жизни и гипотез в науке. Для меня лично это одно и то же.
- Ты должен извиниться перед ЭНом, - тихо сказал Рей. Он обиделся и
отключился совсем. Даже индикатор погасил. Ты забываешь, Стив, параграф
третий "Дополнений к Космическому уставу". ЭН полноправный участник экспедиции.
Если бы не он...
- Знаю, - снова прервал Стив. - Но я чертовски устал от его бесконечных
поучений. За эти четыре месяца...
- За эти четыре месяца мы не раз попадали в довольно сложные ситуации.
И если бы не наш Электронный Наставник...
- Это я уже слышал. Даже от него самого. - Стив указал взглядом на
неподвижную фигуру кибера. - Между прочим, титаны не должны бы хвастаться
своими титаническими свершениями. Для них это просто работа. А я всего
лишь человек.
- Разумеется, - мягко сказал Рей. - Ты очень устал. Мы все устали.
Даже он. Его интеллект превосходен. Ничего более совершенного земная наука
не создавала. И тем не менее мне начинает казаться, что он близок к
пределу своих возможностей. В первые месяцы полета он никогда не отключался.
А теперь стал очень обидчив. Извинись, Стив.
- Дай мне отдохнуть от него хоть несколько минут.
- Ты это делаешь ежедневно в часы сна. Он никогда не спит. Люс предупреждал,
что полные отключения ЭНа крайне нежелательны. Точно неизвестно,
что тогда происходит в его электронном интеллекте. Каждое отключение
- знак эмоциональной перегрузки.
Стив усмехнулся:
- Боишься, что у него будет инсульт?
- Ты хам, Стив, - послышался тихий, ровный голос кибера, - хам очень
древнее слово. Сейчас оно вышло из потребления. Хам - вымершая разновидность
Гомо сапиенс, согласно психоаналитической классификации Телбриджа.
Хамы были широко распространены до начала двадцать первого века. Затем
их количество стало уменьшаться. Характерные признаки: примитивность
суждений, интеллектуальная ограниченность, туповатость, невоспитанность,
доходящая до грубости и сочетающаяся с неограниченным самомнением, самовозвеличением,
первобытным представлением о собственной исключительности.
Социальные корни - эгоизм, искривленное воспитание, иногда плохая
наследственность. В современную эпоху хамство - психологический атавизм.
Может проявляться в экстремальных условиях. Лечение - специальный санаторный
режим. Профилактика - самокритической анализ, любовь, музыка, поэзия.
Рей и Стив молча глядели па кибера. Его широкое, бледное лицо-маска с
кудрявой золотистой бородкой античного мудреца было, как всегда, неподвижно,
но в глубине темных зрачков вспыхивали золотистые искры и зеленый
медальон на груди - индикатор контакты - светился ярче обычного.
Электронный Наставник умолк, и в салоне поискового планетолета МП-112
стало очень тихо. Лишь чуть слышный журчащий напев главного электронного
мозга космического корабля доносился ив центральные коридора, ведущего
на пульт управления.
- Ты должен извинить Стива, ЭН, - сказал наконец Рей. - Последний поисковый
полет был очень трудным. Все устали.
Кибер кивнул, но не ответил. Его зеленоватый медальон продолжал ярко
светиться.
Стив озадаченно тер подбородок, поглядывая исподлобья то на Рея, то
на кибера.
- Скажи же что-нибудь, Стив. - Рей положил руку на плечо своего помощника.
Стив медленно поднялся. Губы его задрожали: - Скажу. Конечно скажу.
Хамство - подобное программирование. И чтобы я когда-нибудь еще пошел в
поисковый рейс с таким вот, с позволения сказать, мудрецом...
Он не кончил. Резко повернулся и стремительно вышел из салона. Дверь
бесшумно задвинулась. Рей и Электронный Наставник остались вдвоем.
- У нас с ним психологическая несовместимость, - медленно произнес
ЭН, глядя прямо в глаза Рея. - Я это давно понял. Я раздражаю его, так
же как и меня он. Меня не проверяли на психологическую совместимость с
людьми. По-видимому, это необходимо.
- Да, пожалуй, - задумчиво сказал Рей, - а пока прими мои извинения
за него. Он одумается и тоже извинится.
- Достаточно твоего объяснения, Рей, - сказал кибер. - Будем считать
инцидент исчерпанным.
Его взгляд снова стал спокойным, и яркость медальона упала до нормальной.
- Итак, возвращаясь к нашему разговору, - продолжал после короткого
молчания Рей, - сегодняшняя находка Стива заставила нас вспомнить старинную
легенду о Фаэтоне. Если это действительно обломок искусственного
сооружения, значит... Кстати, что тебе известно о Фаэтоне, ЭН?
Зеленый медальон на груди кибера снова стал ярче: - Фаэтон..." Фаэтон...
Несколько секунд терпения. Рей. Раздел - космогония, подраздел -
планетология, параграф - солнечная система... Меркурий, Марс, Юпитер...
Так... Есть. Фаэтон - гипотетическая планета в пашей солнечной системе.
Могла располагаться между орбитами Марса и Юпитера. По-видимому, состояла
из ряда оболочек, сходных с оболочками Земли и Марса. Предполагаемые
параметры близки к земным. Два спутника. Не исключается техническая цивилизация.
Прекратила существование в интервале времени от полутора миллиардов
до трех с половиной тысяч лет назад. Причины разрушения...
- Извини, ЭН, это я помню. Высказывались разные точки зрения, вплоть
до самоуничтожения цивилизации.
- Термоядерная война, - кивнул кибер, - и активизация природных ядерных
реакций в ядре планеты. Излагать историю вопроса?
- Не надо. Написано об этом изрядно.
- В моей памяти одна тысяча восемьсот одиннадцать публикаций. Особенно
много о Фаэтоне писали в самом начале космической эры в двадцатом веке.
Потом интерес угас, в связи с развертыванием исследований на реально
существующих планетах.
- Если не ошибаюсь, одна из важнейших работ принадлежит ученому двадцатого
века Савченко? Нам рассказывали о нем в курсе истории планетологии...
- Савченко, - Он сделал короткую паузу, чтобы отыскать соответствующий
раздел своей электронной памяти, - Савченко... Нет не тот. Еще один
- тоже не годится... Есть... Савченко Алекс - выдающийся космолог конца
двадцатого - начала двадцать первого века. По образованию геолог, главные
работы посвящены планетологии и космогонии. Во многом опередил свою
эпоху, но его идеи завоевали всеобщее признание лишь в конце двадцать
первого века. Посмертно награжден Большой золотой медалью с голубыми
бриллиантами Всемирной Академии наук. Некоторые положения космогонической
теории Савченко до настоящего времени остались неподтвержденными,
тем не менее никем не оспариваются. Это относится и к его работе "О
столкновении планет", в которой рассматривалась гипотетическая история
Фаэтона. Работа была опубликована впервые в две тысячи втором году и с
тех пор многократно переиздавалась. Последнее из известных мне изданий
датировано две тысячи восемьдесят четвертым годом.
- По-видимому, об этой работе нам и рассказывал профессор, читавший
курс истории планетологии, - заметил Рей.
- В моем списке публикаций, посвященных Фаэтону, она предпоследняя, -
кивнул ЭН. - Под номером тысяча восемьсот десять.
- А самая последняя? - поинтересовался Рей.
- Последней была монография Муна, депонированная в фондах Академии
космогонии три года назад. Мун - молодой аспирант известного космолога
Нава и утверждает в своем исследовании, что Фаэтон вообще не существовал.
Предисловие к монографии Муна написал Нав.
- Кажется, нашей экспедиции выпадает честь поставить последнюю точку
в этой старинном споре, - заметил Рей.
- Если только то, что обнаружил Стив, не окажется обломком старинного
космолета, вплавленным в минеральную субстанцию, - скептически произнес
ЭН.
- Земного космолета?
- Не обязательно земного, но даже и это не исключено.
Рей покачал головой: - Земные корабли не углублялись в кольца Сатурна.
- Справедливо, - подтвердил ЭН, - но обломок мог быть затянут в кольцо
после аварии. Аварии в окрестностях Сатурна случались. В моей памяти
их три. Последняя была около ста лет назад, в две тысячи двести сорок
втором году. Исследовательский корабль "Метеор-одинадцать" с тремя кибернетическими
интеллектами на борту столкнулся с небольшим астероидом и
погиб. Все киберины погибли тоже.
- Киберин, - медленно повторил Рей. - Это слово уже давно не употребляется.
- Мы с вами существуем в эпоху сокращений, Рей. Звуковая речь требует
краткости. Поэтому терминология упрощается. Понятие "кибернетический интеллект"
было заменено сокращением киберин, а потом - кибер. Возможно и
дальнейшее сокращение - киб.
- Ты не совсем прав, ЭН... Кибер - очень старое слово. Оно возникло
еще на заре эпохи НТР - лет четыреста назад. Только тогда оно означало
нечто иное...
- Знаю, - сказал Электронный Наставник. - Абсолютно новые слова сейчас
возникают редко. Гораздо чаще используются забытые старые. Но следует
подчеркнуть, что разница между древним кибером и, например, тобой
значительнее, чем между вами, Рей, и например, динозавром.
- Однако, - Рей улыбнулся, - ты склонен иногда к образному мышлению,
ЭН.
- Я постоянно совершенствуюсь, общаясь с вами, Рей, и... со Стивом, -
очень вежливо ответил кибер.
Рей внимательно посмотрел на своего электронного собеседника. Медальон
ЭНа светился спокойно и ровно, лицо-маска было бесстрастно, как всегда,
но во взгляде широко расставленных глаз Рею почудился оттенок легкой
иронии.
Планетолет МП-112 висел неподвижно над серебристой, чуть искривляющейся
вдали поверхностью третьего кольца планеты. Исполинское золотисто-перламутровое
полушарие Сатурна заслоняло весь сектор обзора в иллюминаторах
левого борта. С другой стороны в иллюминаторы были видны россыпь
ярких звезд и далекое маленькое солнце.
- Расстояние до поверхности кольца три тысячи сто километров, - сказал
Стив. - Мы опустимся на три тысячи восемьдесят километров и будем
двигаться в сторону его внутреннего края. Выйдем на вчерашний фрагмент
по сигналам радиомаяка, который там оставлен. И оттуда начнем поиск.
- Ты не считаешь нужным осмотреть вчерашнюю находку еще раз? - спросил
Рей.
- Зачем? Голографическая съемка сделана, а пробы получим, когда вернем
обратно зонд радиомаяка.
- Но вчера мы обсуждали целесообразность высадки...
- Высадка на фрагмент столь сложных очертаний в неясного происхождения
нецелесообразна и опасна, - вмешался Электронный Наставник.
- Вот видишь, - усмехнулся Стив.
- Тем не менее я считаю, что голограмм и проб в этом случае недостаточно,
- решительно заявил Рей. - Необходим непосредственный осмотр деталей
фрагмента. Только после этого мы вправе сделать окончательные выводы.
- Сначала продолжим поиск. Вблизи могут оказаться еще подобные фрагменты.
Высадимся на самый крупный и интересный.
- Разве твоя вчерашняя находка недостаточно интересна, Стив?
- Ты не видел ее вблизи и не представляешь, с каким риском сопряжены
причаливание и высадка.
- В данном случае Стив полностью прав, - подтвердил ЭН. - Анализ голограмм
почти исключает причаливание.
- Ты сказал "почти". - Рей внимательно посмотрел на кибера.
- Вероятность успеха пять процентов.
- Когда ты успел проанализировать голограммы?
- Сегодня ночью, когда вы отдыхали.
- И какой вывод?
- Вероятность искусственного происхождения пятьдесят процентов.
- На одной из голограмм хорошо различим ряд деталей, естественное
происхождение которых весьма сомнительно. Все эти ступени, карнизы, отверстия.
- Природа бесконечно многообразна в своем разнообразии, - многозначительно
произнес Электронный Наставник и даже поднял вверх указательный
палец. Этот жест, в соответствии с малой программой, подчеркивал особую
значимость произносимого.
- Ты хочешь сказать, ЭН, что сама по себе форма обломка еще ни о чем
не свидетельствует? - попытался уточнить Рей.
- Обломки, слагающие третье кольцо этой планеты, бесконечно разнообразны
по составу, размерам, очертаниям. Подавляющее большинство их -
производные космовулканических процессов, ты не станешь отрицать этого.
Рей. На миллиарды миллиардов случаев космический вулканизм мог однажды
выдать фрагмент, похожий на дело человеческих рук.
- Правильный ответ в этом случае для нас необычайно важен, ЭН. За
сотня лет космической эры люди Земли, может быть, впервые подошли к порогу,
за которым их ждет ответ на одну из величайших загадок Космоса...
- Говори проще. Рей, - тихо заметил Стив. - Ты забыл, кто твой оппонент.
- Не беспокойся, Стив, - так же тихо отпарировал ЭН. - Коллега Рей
выражает свои мысли всегда очень четко. Образность при четкости и корректности
не помеха для надежности контакта. Рей имел в виду загадку
возникновения бионтов и биологического разума. Другими словами: Земля -
правило или исключение.
- Кстати, а как ты полагаешь, ЭН? - спросил Рей, с интересом поглядывая
в лицо кибера.
- Или, вернее, каково среднее арифметическое из твоей начинки по этому
вопросу, - пробормотал Стив, но так тихо, что ни ЭН, ни Рей не расслышали.
- Если ты не будешь возражать, Рей, я уклонюсь от прямого ответа, -
сказал ЭН после небольшой паузы. - Думаю, я вправе так поступить, ибо
это никак не повлияет на судьбу нашего рейса. Причина - в несовершенстве
моего программирования. Это совсем не упрек. Ваше программирование тоже
небезупречно. Особенно у Стива. Я считаю, что высказываться по кардинальным
проблемам при подобном программировании безответственно.
- Ну как? - поинтересовался Стив, поднимаясь с кресла. - Присутствующим
все ясно? Между прочим, один древний философ утверждал, что слушающий
мудрее говорящего. Если не будет возражений, я иду на пульт управления
и - поехали...
- Как сказал первый космонавт Земли, отправляясь в первый космический
полет, - спокойно добавил ЭН.
"Падение" МП-112" к поверхности третьего кольца продолжалось совсем
недолго. Светлая лента менялась на глазах. Сначала на ней появилась шагрень.
Шагрень превратилась в сложный узор полос, узлов, спиралей. Потом
обозначился рельеф - участки более возвышенные и углубления, в которых
просвечивали далекие звезды. Постепенно проступали фаски. Они густели,
ярчали, и, наконец, странный мир, к которому приближался планетолет,
превратился в фантастически пестрое крошево разноцветных частиц всевозможных
очертаний, форм и размеров. Это крошево медленно плыло под планетолетом,
подобное исполинской картине, осветленной спокойным перламутровым
светом близкой планеты. В едином движении всего потока существовали
какие-то свои течения, противотечения, "водовороты", запечатленные узорами
разноцветных частиц. Этот узор менялся очень медленно, но неуклонно.
Одни полосы и спирали исчезали, другие проступали, видоизменялись,
усложнялись.
Рей подумал, что в этих бесконечных превращениях заключена какая-то
особая, таинственная жизнь удивительных колец этой все еще загадочной
планеты.
Окрестности Сатурна изучаются уже несколько лет, по лишь только теперь
космонавты Земли добрались до его колец. Неожиданности здесь ждали
на каждом шагу. Это был удивительный природный музей горных пород, минералов,
элементов и одновременно исполинская природная лаборатория, где в
космическом вакууме в условиях неразгаданных еще излучений гигантской
неостывшей планеты продолжалось минералообразование, росли многоцветные
кристаллы неведомых соединений. Третье кольцо заключало целый океан загадок.
По существу, каждый его фрагмент заслуживал того, чтобы стать темой
отдельного исследования...
Их полет был поисковым. Надо было установить преобладающие минералы и
элементы, выяснить условия эксплуатации тех, которых на Земле и на планетах
земной группы осталось мало. Во внешних кольцах преобладал лед. В
крошеве его блинчатых фрагментов, окруженных более мелкими обломками,
вплоть до отдельных кристаллов, лишь изредка попадались минеральные частицы
небольших размеров. Однако уже во внутренних зонах второго кольца
обломков горных пород и минералов стало больше. Удалось обнаружить скопление
частиц, обогащенных бором, магнием, титаном, редкими землями. Это
было важное открытие, важное, прежде всего, с практической точки зрения.
Оно одно оправдывало затраты на их экспедицию. Но затем глазам исследователей
открылся поразительный минеральный мир третьего кольца, и, наконец,
эта вчерашняя находка Стива...
Может ли она служить доказательством существования неземной цивилизации?
Цивилизации бесконечно древней и, скорее всего, погибшей задолго до
появления на Земле человека. Рей был убежден, что может, поэтому ему так
не терпелось увидеть все самому...
Наступили минуты напряженного ожидания. Стив в кресле пилота, Рей у
иллюминатора прямого обзора внимательно вглядывались в многоцветный узор
минерального царства третьего кольца, над которым медленно проплывал
планетолет. С высоты всего двадцати километров вид, открывшийся глазу,
одновременно и ошеломлял и завораживал. Все пространство под планетолетом
застилал сказочный ковер, словно сотканный на черной основе из бесконечного
разнообразия цветов и оттенков. "В черноте основы просвечивали
звезды южного полушария небесной сферы Сатурна. Вдали, там, где многоцветье
ковра, постепенно тускнея, сливалось с чернотой окружающего пространства,
начиналась россыпь звезд. Спокойный перламутровый свет огромной
планеты, занимавшей все поле зрения слева по борту, озарял этот застывший
безумный всплеск красок, усиливая их контрастность резкой шагренью
теней,
- Фантастика какая-то! - пробормотал Рей, отрываясь от иллюминатора.
- Именно, - подтвердил Стив. - Не могу поймать сигналов радиозонда.
Мы уже давно вошли в радиус его действия.
- Помехи?
- Нет. Помехи на других частотах. У маяка ультракоротковолновый диапазон.
Сатурн на нем обычно не разговаривает.
- А что слышно в диапазоне частот маяка?
- Ничего. Абсолютная тишина.
- Значит, еще не долетели?
- Ерунда! Видишь этот голубой сфероид с радужной каймой? Это было
близко от него. Мы должны находиться над маяком. А он молчит...
- Позволь, я попробую, Стив, - послышался спокойный голос Электронного
Наставника.
- Можешь занять кресло второго пилота.
- Благодарю.
Устроившись в кресло второго пилота, ЭН осторожно вложил мизинец левой
руки с металлическим наперстком на конце в специальное гнездо на панели
управления. В кабине стало тихо. Стив внимательно вглядывался в
контрольные экраны. ЭН, выпрямившись в кресле, сидел совершенно неподвижно.
Рей знал, что в такие мгновения ЭН сам становился одним из звеньев
сложнейшей цепи приборов космического корабля.
Покинув иллюминатор прямого обзора, Рей подошел к пульту управления и
остановился за креслами пилотов. Информация, которую непрерывно подавали
экраны, не оставляла сомнений. Район был тот, но радиомаяк не отзывался.
Наконец ЭН шевельнулся.
- Ну? - вопросительно произнес Стив.
- Ты прав. Сигналов зонда нет.
- Почему?
- Вышел из строя. Какая-то авария.
- Надо было для контроля оставить второй маяк, - заметил Рей, покусывая
губы и с трудом сдерживая готовое прорваться раздражение.
- Может быть, оставить их десяток? - огрызнулся Стив.
- Ну а что ты предлагаете теперь делать?
- Попробуем найти так.
- Легко сказать.
- И не такое бывало. Мы поисковики. Спустимся до десяти километров...
- Вынужден внести возражение, - сказал ЭН. - Мы на допустимом пределе
дальности для планетолетов данного типа. Дальнейшее сближение с необследованными
космическими объектами противопоказано.
- Допустимые пределы устанавливают люди и, когда необходимо, изменяют
их.
- В данном случае необходимость отсутствует.
- А что ты предлагаешь, ЭН? - Рей счел нужным вмешаться.
- Попробывать уточнить местоположение фрагмента отсюда с помощью голограмм
Стива и выслать малую ракету.
- Я думаю, это будет правильно, Стив.
- Ты - капитан. - Стив пожал плечами.
- В таком случае стабилизируй планетолет над центром голубого сфероида.
Он, вероятно, попал на один из твоих вчерашних кадров.
- Край попал, - проворчал Стив, манипулируя клавишами на пульте управления.
- По-прежнему ничего не слышно, ЭН? - поинтересовался Рей у кибера.
- Сигналов радиозонда нет.
Через несколько минут установили по голограммам предполагаемое положение
загадочного фрагмента. Выдвинули направленную антенну. Ориентировали.
Радиозонд молчал. - Лечу, - решил Рей.
- Но ты не найдешь, - скривился Стив. - Там такое крошево и все похоже.
Вчера это была чистая случайность, чтобы я... задержался возле него...
- Попробую все-таки. Может быть, разгляжу сам маяк.
- Иголка в горе металлического лома... Ты не представляешь, как все
это выглядит вблизи.
- Кое-что представляю но твоим голограммам.
- Давай лучше полечу я. Мне будет проще, и, кстати, проверю свои вчерашние
впечатления. Одна штука мне вчера показалась странноватой. Я не
рассказывал тебе.
- Что именно?
- Какое-то непонятное радиоэхо. А теперь начинаю думать, что это могло
быть и не радиоэхо.
- Рядом Сатурн с его излучениями.
Стив покачал головой:
- Нет, это не Сатурн... Если только мне не почудилось, это что-то
совсем другое.
- Как оно проявлялось?
- Понимаешь, так странно, что мне даже не захотелось тебе рассказывать,
особенно после той полемики в нашим уважаемым мудрецом.
- И все-таки?
- Я слышал свои собственные слова, которые адресовал тебе, но их
словно бы произносил иной голос.
- Иной?
- Да... Не мой голос. Но я это плохо различал. Эхо накладывалось на
твои слова, Рей. Меня в первую очередь интересовало, что говоришь ты. Я
вначале даже не придал значения этому эху. Тем более что мы тогда говорили
о моей находке. Оба были возбуждены. Уже на обратном пути я задумался
об этом голосе.
- Значит, интервал между сигналами и отражением был довольно значительным?
- Несколько секунд. Но, понимаешь, это не было простым отражением.
Слова оставались моими, но... их произносил другой голос. Словно бы
женский голос, Рей.
- Он был похож на голос одной из твоих знакомых, Стив? - спросил
вдруг ЭН. Стив недовольно глянул на кибера.
- При чем тут мои знакомые? Они остались на Земле или, в крайнем случае,
на Марсе.
- Нет, это важно, Стив, - и кибер многозначительно поднял палец.
- Уверяю вас обоих, это совсем не было галлюцинацией.
- Значит, эхо должно быть записано на пленке наших переговоров. Ничего
не стоит проверить. Рей сделал движение, чтобы встать.
- Не беспокойся, Рей, - сказал ЭН. - Я уже проверял. Пленку вашего
разговора я прослушивал ночью, когда анализировал голограммы. На пленке
только ваши голоса - твой и Стива. И ничего больше. Надежность сто процентов.
- Черт! - вырвалось у Стива.
- Эмоциональная несдержанность... - начал ЭН, снова поднимая палец.
Рей многозначительно глянул на кибера, тот кашлянул и умолк.
- Ну, продолжай, - мрачно предложил Стив.
- У нас нет времени на дискуссии, - быстро сказал Рей. - Планетолет
не может долго оставаться вблизи кольца. Посмотрите на интенсивность излучения!
Мы расходуем сейчас слишком много энергии на защиту. Я - согласен.
Лети ты, Стив, - оставишь там второй радиомаяк, потом сразу полечу
я.
- Летите оба, - предложил ЭН. - Я останусь на планетолете. По инструкции
это допустимо, когда планетолет находится в фиксированном положении.
- Нет, - решительно отрезал Стив. - Сначала я полечу один, а потом -
посмотрим.
- Пожалуйста, - спокойно сказал ЭН и неторопливо покинул кабину управления.
Примерно через полчаса после старта поисковой ракеты краткие сообщения
Стива стали чередоваться с репликами, свидетельствующими о его растущем
раздражении.
- Высота триста метров, еще один похожий фрагмент... Черт... Не он...
Меняю курс... Непонятно... Высота двести... Даже я не могу найти его...
Высота триста... Меняю курс... Нет... Опять не то... А, чтоб ты аннигилировал...
- Попробуй двигаться параллельными курсами, - посоветовал Рей.
- А я что делаю? - отозвался Стив, сердито глянув с центрального экрана.
- Просто не понимаю, куда он мог запропаститься.
- Как с излучением, Стив?
- На пределе.
- Тогда возвращайся. Придумаем что-нибудь другое.
- Еще пару курсов, Рей. Не мог же он испариться!
- Хорошо. Но не более пяти минут. Может быть, мы неточно определили
район?
- Район определен точно, - возразил ЭН, возвратившийся в кабину управления
сразу же после старта поисковой ракеты. - Стив уже несколько
раз пролетал над тем местом, где должен находиться маяк.
- Почему же он не видит?
- Фрагмент мог изменить положение. Стив видит его с другой стороны и
не может опознать.
- Стив, ты слышал мнение ЭНа?
- Слышал, черт побери, но мне от этого не легче. Я не могу нырнуть
внутрь кольца. Промежутки тут слишком малы даже для разведочной ракеты.
- Возвращайся, Стив.
- Сейчас... Еще два курса - и возвращаюсь.
- Стив, слышно ли вчерашнее эхо? - поинтересовался кибер.
- Вначале мне показалось, что да, но сейчас я его не слышу.
- И опять был женский голос? - спросил Рей.
- Вроде бы. Слышно было плохо. Стоп... Я вижу его, будь он проклят.
Действительно, этот фрагмент изменил положение. Теперь открылась площадка.
Я попробую причалить, Рей.
- Не разрешай ему, - быстро сказал ЭН. - Нельзя.
- Почему это нельзя? - сердито спросил с экрана Стив. - Площадка
большая и ровная. Посмотрите сами. Передаю вам изображение.
- Нельзя, - повторил кибер. - Опасно. Нарастает какое-то новое излучение.
- Возвращайся, Стив, - приказал Рей. - Немедленно возвращайся. Сбрось
радиомаяк на эту площадку и - назад. Это приказ.
- Понял, выполняю, - ответил Стив. Его изображение на центральном экране
вдруг расплылось и исчезло.
- Что случилось, Стив? - встревоженно спросил Рой.
- Ничего, - послышался спокойный голос Стива. - А что?
- Ты видишь нас?
- Да... А вы меня разве нет?
- Нет.
- Но ведь слышите. У меня пока все в порядке. Хотя... Вот черт!..
Послышался нарастающий шорох, и голос Стива утовул в нем.
- Стив, Стив, отвечай... Что случилось? Отвечай немедленно, Стив...
Ответа не последовало. Экран прямой видеосвязи с ракетой Стива оставался
темным.
- Стив... Отвечай...
- Произошло что-то непредвиденное, - сказал ЭН. - По-видимому, ему
нужна помощь, Рей.
Рей уже был готов к вылету на запасной ракете, когда ЭН сообщил, что
Стив возвращается.
Рей в полетном комбинезоне, но еще без шлема торопливо вернулся в кабину
управления.
- Он в зоне прямой видимости, - сказал ЭН, указывая на один из экранов.
- Через тридцать пять секунд подойдет к входной камере. Можешь поговорить
с ним, он слышит.
- Что случилось, Стив?
- Какая-та чертовщина, - послышался голос Стива, - Сейчас причалы, и
поговорим...
- А почему нет изображения?
- Эти приборы... видеосвязи. С ними что-то случилось.
- Самочувствие? Может быть, нужна помощь?
- Нет. Я вижу планетолет и шлюз. Перешел на ручное убавление.
Рей быстро взглянул на ЭНа. Тот спокойно кивнул в ответ, но промолчал.
- Что с автопилотом, Стив?
- Вот сейчас разберемся...
Спустя нисколько минут они все трое сидели в центральном салоне корабля.
Третье кольцо Сатурна, от которого планетолет снова удалился на
три тысячи километров, опять превратилось в гладкую матово-серебристую
ленту, озаренную двойным светом близкой планеты и дальнего солнца.
Вопреки обыкновению, Стив долго молчал, часто помаргивая и, видимо,
собираясь с мыслям. Лицо его выглядело осунувшимся, губы были плотно
сжаты. Наконец он откинулся на спинку кресла, мельком взглянул на ЭНа и,
остановив взгляд на Рее, покачал головой:
- Понимаешь, никогда со мной такого не случалось... Нервы сдают...
Кажется, еще никогда в жизни я так не пугался,
- Расскажи все по порядку, - попросил Рей.
- Сейчас. Хочу собраться с мыслями, а они разбегаются, словно кто-то
или что-то переболтало мне мозги, как белок с желтком в курином яйце...
Он бросил быстрый взгляд, в иллюминатор внешнего обзора я снова покачал
головой.
- Так что, собственно, произошло?
- Ты, конечно, можешь посчитать, что я схожу с ума, Рей, - мрачно
сказал Стив, отводя глаза, - но я... там, у кольца, разговаривал о
кем-то, после того как... прервалась связь в планетолетом. Вернее, после
тоге как они ее прервали.
- Кто "они", Стив?
Он потряс головой:
- Не знаю. Но я слышал их голоса. Они обращались ко мне. И я... отвечал
им...
- Расскажи все с самого начала.
- Я долго искал этот проклятый фрагмент. Радиация была на пределе, и
защитное поле с ней едва справлялось. Я уже подумывал о возвращении,
когда неожиданно увидел его... Он изменил положение, и теперь детали,
которые казались искусственными, были обращены внутрь кольца, но зато
открылась довольно ровная площадка. Нашего радиомаяка я не видел. Он мог
находиться в какой-нибудь расщелине. Когда я хотел причалить и высадиться,
ты приказал возвращаться. А потом вдруг исчез видеосигнал. Я успел
еще сбросить второй радиомаяк. Хотел сбросить его на ту самую площадку,
к которой думал причалить. Но, кажется, не попал та нее. Радиомаяк исчез
за каким-то выступом, и в этот самый момент отказала радиосвязь. Я перестал
слышать и планетолет, и сигналы радиомаяка. Впрочем, мне кажется,
что сигналы радиомаяка прекратились чуть раньше...
- Кажется? - вырвалось у Рея.
- Понимаешь, еще до того, как прервалась связь с планетолетом, я услышал
в наушниках какие-то завывания. Полагал, что это Сатурн, что усилились
помехи, тем более что и внешняя радиация росла. Но сквозь помехи
я еще различал сигналы радиомаяка, пока он сближался с фрагментом. А
после того, как он исчез за скальным выступом - я видел этот момент, потому
что находился всего в ста метрах, - уже ничего нельзя было разобрать.
И тут же прервалась связь с планетолетом.
- Ну, а что с голосами, Стив?
- С голосами? - Он принялся тереть ладонью лоб. - Ну конечно. Голоса...
Знаешь, Рей, я думаю, что и вчера они были. Понимаешь, ве эхо, а
эти голоса...
- Но на пленке ничего не оказалось.
- Да-да, конечно... И это самое забавное во всей абракадабре.
Стив опять умолк, откинулся в кресле, сжал ладонями виски и закрыл
глаза.
Он тихо встал. Сделав Рею предостерегающий знак, он бесшумно вышел из
салона.
Стив продолжал сидеть неподвижно, не открывая глаз. Пауза затягивалась,
и Рей счел необходимым прервать ее,
- О чем же говорили голоса? Ответа не последовало.
- Что с тобой, Стив? Почему молчишь?
Тишина... Рей осторожно коснулся плеча товарища. Руки Стива бессильно
упали вдоль туловища, и голова откинулась назад. Он или спал, или находился
в глубоком обмороке.
Когда, спустя несколько минут, ЭН возвратился в салон, он застал Стива
лежащим на диване. Рей, присев возле, задумчиво перебирал прозрачные
упаковки лекарств.
- Я дал ему препарат "УН-четыре", - сказал Рей в ответ на вопросительный
взгляд ЭНа. - Он потерял сознание, но сейчас уже приходит в себя.
Кибер кивнул понимающе. Потом спросил:
- Перенесем в кабину?
Стив шевельнулся. Не открывая глаз, пробормотал: - Не надо... Мне
лучше. Сейчас сам встану.
- Нет, - возразил Рей. - Лежи и отдыхай. ЭН поманил Рея пальцем и, не
отрывая немигающего взгляда от его глаз, сказал совсем тихо:
- На пленке нет ничего, кроме записи вашего разговора.
- А что было со связью?
- Ничего. Аппаратура в полном порядке. Но отключена... Понимаешь? Он
сам все отключил. - ЭН кивнул в сторону Стива. Зеленый медальон на груди
кибера светился ярче обычного.
Разговор со Стивом не рассеял сомнений Рея. Конечно, все это было
очень похоже на галлюцинацию. Стив уверял, например, что отвечал на голоса.
Его "ответов" пленка тоже не зафиксировала. И однако что-то настораживало...
Стив очень опытный космический пилот. Они летают вместе уже
давно. Никогда ничего подобного с ним не случалось. Впрочем, и в четвертом
столетии космической эры космос продолжает задавать людям загадки и
остается Великим Неведомым... Немало знаменитых асов вынуждена были навсегда
отказаться от космических полетов. Диагнозы медиков в таких случаях
звучали по-разному, но смысл оставался один и тот же: боязнь Неведомого...
Она возникала неожиданно, в самых различных ситуациях, и, вероятно,
именно она была истинной причиной многих загадочных катастроф в
космосе. Поэтому медики были безжалостны: при первых же признаках этого
странного заболевания космонавты дисквалифицировались навсегда. Похоже,
что и Стиву теперь не избежать дисквалификации.
Какая, в сущности, несправедливость! Споткнуться на пороге такого
открытия. Виноват, конечно, он - Рей. Не следовало посылать Стива одного
в этот последний полет. Его возбуждение и стычки с ЭНом говорили сами за
себя. Лететь должен был он - Рей...
И он полетит, должен полететь, несмотря на то что Электронный Наставник
возражает против еще одного сближения с загадочным обломком. Но голограммы
недостаточно. Рей должен увидеть все вблизи сам, своими глазами.
Кроме того, надо извлечь обратно зонды радиомаяков с минеральными
пробами. А может, удастся даже осуществить и высадку... ЭН утверждал,
что она очень опасна, и Стив подтвердил это. Однако люди Земли смогли
проникнуть так далеко в космос именно потому, что рефлекс поиска у них
был сильнее инстинкта самосохранения.
Есть, правда, параграф Космического устава: "В случае серьезного заболевания
одного из космонавтов планетолет с экипажем из двух человек
должен немедленно направиться на ближайшую стационарную базу". Ближайшая
стационарная сейчас на Ганимеде. Сделали они немало, даже если исключить
последнее открытие. Но именно это последнее - самое поразительное. Как
же остановиться теперь на полпути... Никогда еще за три с половиной столетия
космической эры перед людьми Земли не возникал так зримо довод,
что они не одиноки в бесконечной Вселенной. Если, конечно, сама форма
обломка является таким доводом. Вещественный состав может оказаться вторым
доказательством. Но для этого надо извлечь обратно зонды или высадиться
на фрагмент.
А как быть с тем параграфом? Стив, правда, твердит, что он совсем
здоров, что страх, испытанный в полете, и обморок - глупые случайности.
Кроме того, их все-таки трое: ЭН - полноправный участник экспедиции.
Действующий Космический устав утверждался более десяти лет назад. Тогда
еще не существовало кибернетических интеллектов, подобных ЭНу. Киберов
предыдущих поколений устав не принимал во внимание. Но ЭН не обычный кибер.
Как же теперь с этим параграфом? Сознательное нарушение Космического
устава тоже грозит дисквалификацией. Как он должен поступить?
Мысли возвращались словно по кругу, гоня сон. А отдых был необходим,
Рей чувствовал это. Выскользнув из своего спального "кокона", он прошел
в душевую. Пробежал взглядом программы, выбрал голубую, которой никогда
не пользовался. Под кнопкой этой программы была надпись: "При крайней
возбуждения. Предельно успокаивает". Однако и после успокоительных водно-воздушных
процедур этой программы заснуть удалось не сразу.
Они вылетели вдвоем с ЭНом, оставив Стива одного на планетолете, зависшем
в ста километрах над голубым сфероидом. До самого старты разведочной
ракеты ЭН продолжал настойчиво отговаривать Рея от полета. Только
заняв кресло второго пилота в тесной кабине ракеты, он наконец умолк и,
вложив пальцы левой руки в специальные гнезда на панели управления,
словно бы отделился от Рея, хотя теперь они сидели совсем рядом. Локтем
правой руки, лежавшей на поручне кресла, Рей ощущал сквозь ткань эластичного
комбинезона гибкий и подвижный локтевой сустав кибера. Взгляд
ЭНа был устремлен вперед, в иллюминатор прямого обзора. Показания приборов
на панели управления не интересовали его. Подключившись к электронному
мозгу ракеты, он сам стал частью сложнейшей электронновычислительной
аппаратуры маленького космического корабля.
Падение ракеты к поверхности третьего кольца было недолгим. Золотистая,
медово-перламутровая окраска кольца потемнела, и почти тотчас проступили
все оттенки видимой части спектра. Цвета, подчеркнутые тенями и
чернотой промежутков, стали контрастными и резкими. Голубоватое пятно
сфероида потерялось в фантастической пестроте красок.
Только теперь Рей по-настоящему оценил поразительное искусство Стива,
сумевшего отыскать в этом разноцветном хаосе единственно нужную крупицу
с умолкнувшим радиомаяком. Смогут ли они повторить головоломное решение?
Рей с сомнением взглянул на своего спутника.
Электронный Наставник сидел совершенно неподвижно. Казалось, он вслушивается
в журчащие напевы электронной аппаратуры корабля. Рей видел
только античный профиль, обрамленный золотистой бородкой, и зеленый глазок
медальона, который светил спокойно и ровно.
- Вы отклонились в сторону, - послышался с одного из экранов голос
Стива. - Ваша поправка.
- Все в порядке, Стив, - спокойно сказал он, - уже подсчитана. Через
несколько минут мы выйдем к тому фрагменту. Ориентируемся по твоим голограммам.
Держу их в памяти и сопоставляю с реальной картиной. Не все
голограммы хороши, но пользоваться ими для общей ориентировки можно.
Лицо Стива на экране искривила не то усмешка, не то гримаса, ко он
промолчал.
- Передать тебе управление? - спросил Рей, бросив быстрый взгляд на
Электронного Наставника,
- Уже принял - через автопилота, - спокойно ответил ЭН, не повернув
головы.
"Феноменальная конструкция", - мелькнула мысль в мозгу Рея. - А впрочем,
почему "конструкция"? Ассоциативное логическое мышление, необъятная
память, практические мгновенные тормозные реакции... Значит - и воображение,
и сила, способная его обуздать. Что, собственно, нас различает?
Он даже совершеннее меня. Ему не нужен воздух для дыхание в специальная
пища. Достаточно небольшой подзарядки, в крайнем случае прямо от солнца,
через солнечные аккумуляторы. Если мы осуществим высадку, он может без
скафандра выйти в космос, даже минуя шлюзовые камеры, и оставаться там
неограниченно долгое время. Люди сами создали этот искусственный интеллект,
может быть более совершенный, чем их собственный. Если он еще и не
совершеннее нас, то рано или поздно сможет достичь совершенства, и тогда...
Не они ли придут нам на смену в созданной нами же "технологической
цивилизации?"
- Мы над этим фрагаментом. Рей, - послышался спокойный голос Электронного
Наставника. - Ты по-прежнему хочешь осуществить высадку?
Рей окинул взглядом экраны. На одном застыло напряженное лицо Стива.
На остальных медленно смещался разноцветный хаос каменных глыб, из которых
состояло третье кольцо. Она были всевозможной формы и размеров: одни
округло сглаженны, другие угловатые, с зазубренными краями, иссеченные
глубокими зияющими трещинами. Размеры бесконечно варьировали - от огромных
скальных обломков, поперечником во многие десятки метров, до небольших
камней, которые можно было взять в руку. Все это разноцветное крошево
медленно двигалось по каким-то своим эаконам.
- Ты видишь его? - спросил с экрана Стив.
- Кажется, да, но не вижу ваших зондов.
- А что в эфире?
- Твой голос и... обычные помехи.
- А эхо?
- Нет никакого эха.
- Странно...
- Странно другое, Стив. Я не вижу ни наших зондов, ни тех деталей,
которые мы приняли за искусственные. Фрагмент, по-видимому, тот, но...
- Это тот фрагмент со стопроцентной вероятностью, - спокойно сказал
ЭН, - прямо под нами овальная зеленая площадка, пересеченная красноватыми
жилами. Их край есть на многих голограммах Стива. Фрагмент снова изменил
положение относительно плоскости кольца.
- Овальная зеленая площадка с красными жилами, - повторил с экрана
Стив. - Припоминаю...
- Странно, что при такой подвижности обломков они давным-давно не
превратились в пыль. - заметил Рей, осторожно ориентируя ракету так,
чтобы иллюминатор прямого обзора был обращен в направлении зеленой площадки.
- И уже совсем непонятно, как в этом крошеве могли сохраниться
остатки каких-то искусственных сооружений...
- По-видимому, столкновения обломков тут происходят крайне редко, -
сказал Электронный Наставник, не отрывая взгляда от иллюминатора прямого
обзора. - Это совершенно ясно. Касания частиц нигде не видно. Всюду существуют
промежутки. То же было и на всех без исключения годограммах.
Движения внутри кольца уравновешены. Существуют какве-то силы отталкивания,
не позволяющие фрагментам касаться друг друга.
- Непонятно, - повторил Рей.
- Он прав, - вмешался с справа Стив, - Я тоже иногда наблюдал касания
фрагментов.
"Даже если столкновения происходят с частотой один не чаще раза тысячу
лет...", начал Рей и вдруг насторожился в умолк.
- Вот если мы своим вмешательством или посадкой нарушим тут порядок
движения, - сказал ЭН, - столкновения начнутся с вероятностью ста процентов,
и трудно будет прогнозировать их результаты.
- Ты слышал, Рей? - спросил с экрана Стив.
- Да, теперь слышу. Странно, очень странно...
Электронный Наставник повернул к нему бесстрастное лицо:
- Что ты слышишь, Рей?
- Голос.,. Чей-то голос... Ты разве ничего не слышишь, ЭН?
Кибер медленно покачал головой.
- Только тебя и то, что говорит Стив. Больше ничего.
- Вслушайся хорошенько!
- С вероятностью ста процентов на наших частотах связи нет ничего,
кроме обычных помех.
- Но я же ясно слышу! - воскликнул Рей. Он подался вперед, к на его
лице застыло выражение напряженного внимания.
С экрана Стив кивал понимающе и удовлетворенно.
- Отключаю каналы связи с планетолетом, - сказал вдруг Рей, не глядя
на акран. - Они мешают мне в установлении контакта. Ты понял, Стив? Отключаюсь
на некоторое время.
Стив беспокойно шевельнулся на своем экране.
- Подожди... - начал он, но экраны уже гасли один за другим.
Рей прижался лбом к иллюминатору внешнего обзора. Напряженно вглядывался
в зеленую с красными разводами площадку, над которой, всего в нескольких
десятках метров, неподвижно повисло дисковидное тело разведочной
ракеты. Потом глаза его закрылись и голова бессильно упала на грудь.
- С ним произошло то же, что с тобой, Стив, - сказал Электронный Наставник.
- Сначала галлюцинации, потом обморок. Когда он потерял сознание,
я включил экран связи и возвратился.
- Это не обморок, - слабым голосом возразил Рей. - Скорее гипнотический
сон. Они пытались загипнотизировать меня...
- Кто "они", Рей?
- Они... Чьи голоса мы слышали.
ЭН беспокойно шевельнулся на своем месте; - Со стопроцентной вероятностью...
Его зеленый медальон засветился прерывисто в ярко.
- Со стопроцентной вероятностью, дорогой, - подхватил Стив, - вся эта
чертовщина лежит за пределами твоих возможностей. Наших, впрочем, тоже,
- помолчав, добавил он.
Электронный Наставник поднял вверх указательный палец:
- Электромагнитные колебания любой частоты...
- Очевидно, мы имели дело не с электромагнитным полем, - тихо сказал
Рей. - Это что-то другое. Может быть, биополе...
- Все поля имеют электромагнитную природу.
- Все известные, ЭН, для которых люди и создали теорию электромагнетизма.
Но многое еще остается за пределами современной науки. Гравитация,
например. Мы научилась воспроизводить ее искусственно, но природа
ее попрежнему неясна. То же самое и с биополями. Предполагается, что они
должны существовать. А вот каковы их свойства, возможности...
- Помолчи, Рей, - посоветовал Стив. - Тебе еще не следует так много
говорить. Помолчи и полежи спокойно. У нас достаточно времени, чтобы
все, не торопясь, обсудить и принять решение.
Они втроем снова находились в центральном салоне своего планетолета.
Рей лежал на диване. Стив и Электронный Наставник расположились поодаль
в креслах. В салоне стало тихо. Лишь чуть слышный журчащий напев главного
электронного мозга корабля доносился из-за полуотодвинутой двери, ведущей
в коридор. Рей первым снова нарушил молчание:
- Надо известить Базу на Ганимеде, Стив. Сообщить о нашей находке.
Кто знает, какие последствия она может иметь для человечества.
- Ты имеешь в виду последствия... контакта?
- Все дело в том, с чем мы столкнулись? Что это - ретранслятор в иную
звездную систему или осколок давно кинувшего - "письмо", оставленное исчезнувшей
цивилизацией нашей солнечной системы? Например, от братьев по
разуму с Фаэтона?
- Или эпидемня галлюцинаций у земных космонавтов, - невинно заметил
Электронный Наставник.
- Для любой записи нужна причина, дорогой, - усмехнулся Стив. - Если
бы это произошло только со мной или только с Реем, тогда другое дело.
Кого-то из нас надо было бы списать на Землю. А так получается, что причина
в этом куске камня - там, в тысяче километров под нами. Я теперь
начинаю думать, что и вышел-то я на него не случайно. А что? Могло сработать
это самое биополе, - в Стив постучал себе указательным пальцем по
виску. - Они знали, чего хотят, - добавил он, подмигнув Рею.
- Но ваши реакции различались, - сказал Электронный Наставник.
- Различались, - кивнул Стив. - Меня охватил страх, а его, - Стив
указал на лежащего Рея, - любопытство. Но мы оба не успели по-настоящему
вступить в контакт. Я - потому что сбежал сам, а он - потому что его
увел ты.
- Я должен был так поступить, - возразил Электронный Наставник.
- Возможно... Хотя не со стопроцентной вероятностью. Устройство ото,
скорее всего, предназначено для контакта с иным разумом. Едва ли это ловушка
для наивных космонавтов. И если я прав, надо было выдержать весь
сеанс связи до конца. Тогда, может быть, не осталось бы и болезненных
последствий. Ведь в контакт мы вступали постепенно, а прерывали его
очень резко...
- Ты, вероятно, прав, Стив, - заметил Рей, не поднимая головы. - Для
меня этот контакт только начинался. Сначала голоса. Я их не понимал, но
слышал все явственнее. Их было два - мужской и женский.
- Я слышал только женские, - вставил Стив.
- Вероятно, то была своего рода "настройка аппаратуры". Настройка на
"твою волну", Стив, и на мою... Я стал догадываться, что воспринимаю эти
голоса не слухом. Они звучали прямо в мозгу. Тогда я попытался их понять,
и, кажется, начал понимать. Возникли какие-то странные зрительные
образы. Я словно бы становился кем-то из моих собеседников и его глазами
увидел другого. То была прекрасная женщина в легких, прозрачных одеждах.
Грудь ее высоко вздымалась, в ее глазах я читал решимость, скорбь и огромное
знание. Она что-то говорила мне, в чем-то хотела убедить... Я видел
ее все ближе... А потом - сразу тьма, и я очнулся на этом диване.
- Я должен был так поступить, - повторил Электронный Наставник, но в
его голосе уже не прозвучала прежняя убежденность.
- Все правильно, ЭН, - заметил после долгого молчания Стив. - И тем
не менее...
- Тем не менее придется попытаться еще раз, - заключил Рей, поднимаясь
с дивана. - Но сначала надо связаться с Базой на Ганимеде.
Оказалось, что это невозможно. И Ганимед, и Марс, и Земля не находились
в зоне прямой радиовидимости. Их заслоняла громада Сатурна.
- Через трое земных суток станет возможна радиосвязь с Марсом, - объявил
Электронный Наставник, закончив необходимые расчеты.
- Что предпринимаем? - поинтересовался Стив.
- Пойду на установление контакта еще раз, - объявил Рей.
- Не одобряю это решение, - сказал ЭН.
- А что ты предлагаешь?
- Возвращение. Задача поиска выполнена. Остальное - космический мираж.
Причина - утомление вашей психики.
- Почему же мираж возникает лишь возле глыбы, на которой сохранились
следы искусственных сооружений?
- Вероятность искусственного происхождения...
- Помню: пятьдесят процентов. Либо - либо...
- Человеческий разум несовершенен и ненадежен. Легко утомляется и
быстро выходит из строя. Программирование несовершенно. Его ощущения за
пределами опыта иррациональны.
- Это тебе подсказывает твой собственный опыт, ЭН?
- Так говорится во множестве ваших книг, посвященных человеческому
мозгу. Должен ли я верить им?
- Должен верить. Тем не менее возможности мозга еще далеко не раскрыты.
Сейчас мы на пороге Неведомого. Тебе понятен смысл этого выражения?
- Конечно. Порог Неведомого - граница знания и незнания. Мы знаем,
что третье кольцо этой планеты состоит из каменных обломков. Мы знаем
также, что у этой планеты нет радиационных поясов. Значит, все ее излучения
поглощаются веществом колец. И мы совершенно не знаем, Рей, какие
дополнительные свойства приобрело это вещество, миллиарды лет поглощая
заряженные частицы. И как оно может воздействовать на несовершенный и
легко разрушаемый человеческий мозг.
- Справедливо, ЭН. Но ты говоришь об электромагнитных излучениях. Им
противостоят наши защитные поля, достаточно надежные, как тебе хорошо
известно. Сигналы же, принятые мозгом - моим и Стива, - нечто иное.
Кстати, они свободно проникли сквозь защитное поле ракеты, но не были
восприняты твоим электронным интеллектом. Это особый вид энергии, воздействующий
только на человеческий мозг.
- Ты хочешь сказать, что мое программирование тоже несовершенно?
- Твое программирование превосходно, ЭН, но в природе, по-видимому,
просто не существует единого способа объять необъятное. Что-то находится
за пределами наших возможностей, что-то за пределами твоих. Но все вместе,
сообща - мы, вероятно, владеем всем необходимым.
- Я должен буду снова лететь с тобой, Рей?
- Да.
- И ты по-прежнему хочешь осуществить высадку на эту глыбу?
- Если потребуется.
- От чего это будет зависеть?
- Прежде всего от того, удастся ли установить контакт.
- Контакт с чем?
- Ну, этого мы пока не знаем...
- С миражами, - подсказал Стив. - С миражами, которые возникают каждый
раз, когда кто-нибудь из нас приближается в этой проклятой глыбе. С
миражами, которые ты не в состоянии увидеть и понять, ЭН, потому что...
Словом, все это пока научная гипотеза, дорогой. А гипотезы, как известно,
бывают неправильные, правильные и научные. Научные надо проверять.
Вывод: гипотезу Рея необходимо проверить. Я для этой проверки, по мнению
Рея, не подхожу, значит, остаетесь вы с ним, вернее, остается он, потому
что тебе будет отведена роль тормоза безопасности. Ты остановишь его в
тот момент, когда он попытается приоткрыть дверь туда, откуда космонавты
не возвращаются.
- Приоткрыть дверь... - медленно повторил Электронный Наставник. -
Нет. Этого нельзя делать. Теперь я уверен, хотя и не знаю почему. Вы называете
это интуицией, но у меня не может быть интуиции. Только подсчитанная
вероятность и прогноз. А для прогноза недостаточно данных.
- О чем ты? - спросил Рей, внимательно глядя на Электронного Наставника.
- Трудно объяснить словами. У меня есть особый индикатор самоутверждения,
сопряженный с этим медальоном.- ЭН коснулся тонкими белыми пальцами
зеленого медальона на груди. - Я не знаю, как это происходит, но...
пока медальон включен, я ощущаю себя личностью, вероятно в чемто подобной
вам. Если его выключить - а иногда это происходит автоматически, при
эмоциональных перегрузках, - я превращаюсь в машину - очень совершенную
электронную машину, но не более... Исчезает все, что, вероятно, я составляет
содержание личности. Наступает удивительное спокойствие там,
внутри, и я тогда способен только выполнять приказы - точно, но бездумно.
И вот при включенном медальоне я несколько раз улавливал какое-то
странное излучение. Излучение опасности? Не знаю, что это такое. Оно не
поддается... количественному анализу. Я не мог определить и источник.
Может быть, все третье кольцо этой планеты. Может быть, какие-то его
части. Но что-то такое существует...
- А раньше ты... не ощущал этого, ЭН?
- Когда раньше, Рей?
- До того, как мы появились в окрестностях третьего кольца.
- Нет.
- Когда ты уловил это впервые?
- При одном из полетов Стива. Это был его восьмой вылет к кольцу.
- В восьмом я чуть не зацепился за одну глыбу. Поникаешь, она повернулась,
когда я проходил над ней.
- Ты этого не рассказывал, Стив.
- Мелочь... Ну царапнул бы корпус ракеты. Терранит немного покрепче
всех этих трухлявых скал.
- Неизвестно, Стив. Мы ведь еще не разу не касались их.
- Видно невооруженным глазом. Я полетал над этим каменным лесом.
- И когда еще ты ощущал излучение опасности, ЭН?
- При ваших сближениях с глыбой миражей. Особенно отчетливо, когда
Стив летал туда второй раз и хотел причалить. Я тогда предупредил об
опасности.
- Помню. Я тотчас приказал Стиву возвращаться. А вчера тоже?
- Да. Очень отчетливо.
- Но почему ты не сказал?
- Приборы ничего но показывали. Ты мог мне не поверить. Я тоже стал
сомневаться. Может, что-то было не в порядке со мной, как перед тем у
Стива, а потом у тебя.
- Все это очень странно, - задумчиво сказал Рей. - Если к этому еще
добавить выход из строя двух наших зондов...
- Или даже их исчезновение, - добавил Стив. - Ведь я так и не обнаружил
своего первого зонда, а вы вчера не видели второго.
- Сами зонды никуда не могли деться, - махнул рукой Рей. - Глыба меняла
ориентировку. Мы их разыщем при следующем полете. Почему они замолкли?
Конструкция надежна я никогда раньше не подводила.
- Выясним... Если вернем их.
- Ты сомневаешься, Стив?
- Меня смущает эта чертова глыба, которая вдруг начинает разговаривать
голосами, отдающимися прямо в мозгу. Может, прав наш Мудрец, и все
это не более чем миражи, галлюцинация?
- Для них тоже должна быть причина.
- Она в нас самих, Рей. Ты отдал космосу без малого двадцать земных
лет. И я около того. Срок годности серых клеток подходит к концу.
- Ерунда. Летают и много дольше.
- Смотря где, старик. Здесь мы с тобой в первопроходцах. Предки наши
предпочитали обходить окрестности Сатурна стороной.
- Не было нужды, вот и обходили.
- Тоже не совсем точно, шеф. Нужда была. Лет сто с лишним назад экспедиции
сюда направлялись... Но неудачно... Так, что ли, Мудрец?
Зеленый медальон на груди Электронного Наставника засветился ярче,
когда ЭН заговорил:
- Как всегда, ты прав, Стив. Несколько экспедиций к Сатурну в начале
прошлого века действительно окончились катастрофами. Причины катастроф
остались не выясненными. Но корабли были несовершенные, на примитивном
ядерном горючем. Защитных полей не имели. У космонавтов не было нынешнего
опыта космической навигации.
- А у нас он теперь есть, - пробормотал Стив. - Особенно внутри кольца.
Поэтому останемся оптимистами, тем более что иного выхода нет...
- Мне не нравится твое настроение, Стив, - резко сказал Рей. - Возьми
себя в руки. Осталось недолго. Завтра последний разведочный полет - и
возвращаемся на Базу.
- Есть взять себя в руки перед последним полетом, - сказал Стив, поднимаясь.
- Бели я правильно понял, совет окончен и можно идти спать.
Уже два с половиной часа планетолет МП-112 висит неподвижно над годным
сфероидом третьего кольца. Отсюда, с высоты ста пятидесяти километров,
детали структуры кольца почти неразличимы. Лишь сфероид выделяется
бледным голубоватым пятнышком на светлой серебристо-медовой поверхности,
пронзающей черноту космоса.
Стив переводит взгляд с иллюминатора прямого обзора на экраны связи.
На одном - кабина разведочной ракеты. Две головы почти рядом. Голова Рея
наклонена вперед. Глава закрыты. Узкий подбородок упирается в грудь.
Морщины вокруг глаз и плотно сжатых губ углубились и кажутся еще более
резкими. Рядом широкое бледное лицо, обрамленное золотистой бородкой.
Неподвижные круглые глаза. На устремлены с экрана прямо на Стива. Вот
губы его шевельнулись. Электронный Наставник хотел что-то сказать и не
сказал. Повернул голову, взглянул на Рея, потом - куда-то в сторону.
"Смотрит в иллюминатор прямого обзора", - понял Стив и тоже перевел
взгляд на второй экран. На втором экране то, что ЭН видит сейчас в иллюминаторе.
Иссеченная глубокими трещинами зеленоватая скальная поверхность.
Слева от нее узкий уступ-полка, словно сложенный из геометрически
правильных плит, плотно прилегающих друг к другу. Над уступом прямоугольное
отверстие, и в его глубине что-то похожее на ступени.
"Этого же не было, - мелькает в голове Стива. - Или проклятая глыба
все время меняет положение? Откуда взялось отверстие и куда оно ведет?"
- Что там еще за дырка, ЭН? - спрашивает Стив, не глядя на центральный
9Кран.
- Углубление, ведущее внутрь глыбы, - спокойно отвечает в центрального
экрана ЭН. - Оно было на одной из твоих голограмм, но в ином ракурсе.
А теперь ракета стабидизировалась точно напротив него.
- Расстояние?
- Пятьдесят пять метров.
- А если подойти чуть ближе?
- Нет.
"Упрямый черт, - Думает Стив. - Можно спокойно подойти еще метров на
тридцать ближе, и тогда удастся заглянуть внутрь".
Но он молчит. Управление ракетой Рей поручил ЭНу и попросил Стива не
вмешиваться. Интересно, что "видит" сейчас сам Рей? Он в трансе уже
больше часа.
- Как его самочувствие? - спрашивает Стив, сердито взглядывая на
Электронного Наставника.
- Сейчас пульс и дыхание нормальные. Кровяное давление тоже. Несколько
минут назад пульс резко ускорился, но потом вернулся к норме. Энцефалограмма
свидетельствует о напряженной работе мозга.
- Подождем еще?
- Конечно. Он приказал не будить его без крайней необходимости.
- Не нравится мне все это, - ворчит Стив, но так тихо, что ЭН не слышит.
Проходит еще час. Рей продолжает сидеть без движения. ЭН ритмически
переводит взгляд с приборов, фиксирующих состояние Рея, на экраны связи
и иллюминатор. Наконец Стив не выдерживает:
- Не пора ли кончать этот сеанс, Мудрец?
- Нет.
- Я начинаю опасаться за него.
- Его физическое состояние в норме, и энцефалограмма не показывает
нарушений. Мозг продолжает напряженно работать.
- Сколько это может продолжаться, черт побери! ЭН на экране молча пожимает
плечами и демонстративно отворачивается к иллюминатору.
- Снаружи ничего нового? - спрашивает спустя несколько минут Стив.
- Ничего.
- Как защитное поле?
- В порядке.
Неразговорчив же сегодня Электронный Мудрец. Собственно, так и должно
быть, и Стив на его месте, наверное, вел бы себя так же. "На его месте!"
- Стив даже подпрыгивает при этой мысли. Получается, что они взаимозаменяемы?
Он, Стив, знаменитый космонавт, отдавший двадцать лет жизни покорению
Космоса, и этот золотобородый манекен, набитый интегральными схемами,
кристаллами и проволокой, В сущности, сегодня Рей поручил ему даже
более ответственную функцию, чем Стиву. И право решать теперь у него, а
не у Стива. И все оттого, что Стив позорно струсил тогда у этой проклятой
глыбы. Не понял, в чем дело, переругался в сбежал. Хотя в чем дело,
непонятно и сейчас. Одна гипотезы. А гипотезы, как известно, бывают правильные,
неправильные в научные. Научные - это Рея, неправильные - его,
Стива, а правильные - конечно, у Электронного Мудреца. Они - среднее
арифметическое из всего, чем его набили. В данном случае Мудрец полагает,
что ничего реального нет, что два космических аса споткнулись на
собственных галлюцинациях. Если это так, значит, все вокруг сплошная
бессмыслица, но Мудрец принимает в ней активное участие и не хочет ее
прервать. С ума можно сойти от всего этого! Куда проще вести разведочную
ракету над каменным лесом третьего кольца. И надо же было ему наткнуться
на эту проклятую глыбу. Как все было бы легко и просто без нее. Ведь в
конце концов, если даже Рей и "разгрызет" эти голоса, где критерий объективности
его оценки? Сама глыба? Но кто отыщет ее снова в бесконечном
океане каменных обломков? Тут и сотни электронных мудрецов не помогут.
Что же это, как не погоня за призраком. Нет, на на месте Рея...
- Внимание, Стив, он пробуждается... Голова Рея на экране шевельнулась.
Он глубоко вздохнул и открыл глаза. ЭН дает ему какие-то таблетки,
но Рей отрицательно трясет головой. Протягивает руку к пульту управления.
Он что-то говорит, и Рей, видимо соглашаясь, кивает в ответ. Картина
на второй экране начинает меняться. Разведочная ракета медленно обходит
вокруг глыбы. Стив узнает знакомые очертания. Вот эти проклятие формы,
похожие на развалины. Но рядом что-то новое. Правильная воронка,
совсем свежая. След удара? Может быть, метеорит? Он готов поручиться,
что ее раньше не было. Что еще за чертовщина? Воронка привлекла и их
внимание. Она надолго остается в поле зрения.
- Что там такое, Рей?
- Терпение, Стив... Пока все идет превосходно. На Земле тебе уже
обеспечено бессмертие.
Голос у Рея какой-то странный. Словно надтреснутый. Может быть, зто
помехи? Они явно усиливаются. Даже изображения стали нечеткими.
- Как там защитное поле, Рей?
- В порядке.
Это ответил ЭН. Рей занят сейчас глыбой. Интересно, почему он упомянул
о бессмертии? Хотел сострить? Ему не свойственно...
Поле зрения на втором экране снова начинает смещаться. Развалины и
воронка исчезают, открывается довольно широкая зеленая площадка. На ее
краю еще одна воронка. Тоже совсем свежая. Уж ее-то наверняка не было.
Стив собирался причалить к этой площадке и внимательно осмотрел ее.
- Слушай, Рей, кажется, что на этой проклятой глыбе появилось кое-что
новое.
- Две воронки? ЭН утверждает, что их нет на голограммах.
- Второй определенно не было, Рей.
- Значит, метеорит. Может быть, глыба поэтому потеряла ориентировку
относительно плоскости кольца.
- Что вы еще разыскиваете?
- Твои зонд. Его нигде не видно.
- Черт с ними! Возвращайтесь. Защитное поле у вас должно быть уже на
пределе.
- Надо взять пробы минералов. Если не найдем твоих зондов, придется
напускать еще один или высаживаться.
- А что с голосами? Ты их уже не слышишь?
- Сейчас нет. Это их "устройство", видимо, израсходовало весь запас
анергии и теперь должно снова зарядиться. Но я узнал поразительные вещи,
Стив.
- Воображаю...
- Даже вообразить не можешь. Это было голоса фаэтовцев.
- Фаэтонцев?
- Они, конечно, называла себя иначе. Они жили на пятой планете, которую
мы окрестили Фаэтон. Понимаешь, этот Савченко был прав.
- А теперь?
- Что теперь?
- Где они теперь?
- Нигде. Их прах давным-давно равеян по Вселенной. Как и сама их планета.
Фаэтон погиб около двух миллиардов лет назад. И они все вместе с
ним.
- Но откуда? Это же ретрансляция!
- Это особая запись их мыслей, которые они хотели передать братьям по
разуму. Запись-предостережение.
- А где она хранилась, запись? Где воспроизводящая аппаратура? Если в
игру входят два миллиарда дет...
- Сама запись оставлена в этой глыбе. В глыбе, которую ты обнаружил,
Стив, и в других, рассеявшихся по всей Вселенной. По-видимому, она хранится
в каких-то кристаллах. Я не понял. Это слишком сложно. Нашей биологической
науке еще очень далеко до их знания. Ну, а "воспроизводящая
аппаратура" - мозг. В данном случае - мой мозг.
- Почему же они не рассеялись по Вселенной, если умели больше нашего?
Почему не покинули свою планету, раз догадались, что она обречена?
- Почему-то не смогли. Все их попытки достигнуть иных планет кончались
страшными катастрофами.
- Непонятно.
- Очень много непонятного, Стив. Их послание как блеск молнии. Мне
кажется, я стал старше, по крайней мере, на десять тысяч лет. А ведь я
понял так мало. Но главное не в этом. Главное, что человеческий разум не
одинок во Вселенной. Два центра разумной жизни возникли так близко. Значит,
существуют и другие. Значит, наше стремление к звездам...
- Подожди, Рей. Не увлекайся! Кому они адресовали свое послание? Ведь
если это было действительно два миллиарда лет назад...
- Разуму... Разуму Вселенной. Они были уверены, что не одиноки. И
лучшие из них хотели предостеречь. Они сами повинны в гибели своей цивилизации
и планеты. Перед моими глазами промелькнули чудовищные картины
всеобщего уничтожения в бессмысленнейших войнах. Мы счастливо избежали
некоторых опасностей нашего развития, но наша технологическая цивилизация,
подобно их погибшей цивилизации, таит еще и другие... Сейчас нет
времени подробно рассказывать, Стив. Потом, на пути к Ганимеду, ты узнаешь
все. Твое открытие отразится на судьбах дальнейшей истории Земли.
- Наше открытие, Рей...
- Нет. Главное совершил ты. Ты отыскал их письмо, а я только прочел в
нем несколько строк.
- Не будем спорить. Возвращайтесь.
- Еще немного терпения, Стив. Я все-таки хочу высадиться на эту глыбу.
- Причаливание исключено, Рей.
- Знаю. Можно десантироваться с помощью индивидуального двигателя и
потом так же возвратиться.
- Твой скафандр недостаточно надежен для такого эксперимента.
- Высадка будет очень короткой, Стив.
- Риск слишком велик. Для человека, Рей. Уж если высадка тебе так необходима,
пусть лучше ее осуществит ЭН. Наведенную радиацию мы с него
потом легко удалим.
- Ты слышал, ЭН?
- Я готов.
- А не боишься?
- Мне неизвестно это ощущение, Рей. Кроме того, перед выходом я могу
отключить индикатор самоутверждения.
- Хорошо. Ты только возьмешь образны скал в того материала, из которого
сложены руины. И заглянешь в отверстие, ведущее внутрь глыбы.
- Я понял. Рей.
Все дальнейшее свершилось слишком быстро, чтобы Стив успел вмешаться.
ЭН выскользнул из ракеты через _ несколько минут. Его оранжевый комбинезон
был отчетливо виден на фоне зеленой площадки, над которой неподвижно
висела ракета. Кажется, ЭН еще не успел коснуться глыбы, когда навстречу
ему ударила ослепляющая искра и на месте оранжевого комбинезона на мгновение
вспыхнуло маленькое нестерпимо яркое солнце. Все экраны связи на
планетолете МП-112 погасли одновременно, потому что отброшенное вспышкой
дисковидное тело ракеты столкнулось с каменной глыбой, породив еще одно
небольшое солнце. С расстояния в сто двадцать километров оно даже не показалось
Стиву слишком ярким. Когда и оно погасло, на серебристо-перламутровой
глади кольца можно было разглядеть маленькое темное пятнышко в
том самом месте, где только что находилась глыба миражей, разведочная
ракета. Рей, ЭН. В центре этого пятнышка теперь просвечивала одна из
звезд южного полушария Сатурна...
Надо было рассчитать путь на Ганимед и ввести необходимые данные в
электронную память вычислительных машин планетолета, поэтому Стив заставил
себя подняться.
Все оказалось до смешного простым. Трагедия фаэтонцев, запертых на
своей планете и погибших вместе с ней, таинственные свойства колец Сатурна,
гибель земных кораблей а окрестностях этой планеты... В глубокой
древности люди Земли, наверное, уже догадывались кое о чем. Потому н нарекли
эту планету именем кровожадного бога, пожирающего своих детей.
Аннигиляция... Полное превращение материи в энергию при столкновении
вещества и антивещества. Что может быть беспощаднее! Ничтожное касание
земной ракеты и антивещества Фаэтона, где все наоборот - ядра атомов с
отрицательными зарядами, а позитроны - вместо электронов, и в итоге губительный
взрыв, которого нельзя избежать.
Вещество и антивещество в одной планетной системе. Как мало еще мы
знаем!
"Эх, Рей, Рей, дорого же ты заплатил за твое последнее открытие. И
ты, Электронный Мудрец, вобравший в себя весь опыт земной науки! Излучение
опасности - ты его правильно определил, но недооценил... Не хватило
одного, самого последнего шага... Я еще не знаю, что сулит людям твое
сегодняшнее трагическое открытие, Рей. Многие надежды оно перечеркнуло,
но в далеком будущем, когда Человек сумеет совладать с антивеществом,
тогда, пожалуй, Рей, тебя назовут "первым среди первых" - так думал
Стив, а планетолет МП-112 уносил его к Ганимеду.
Шалимов А.
БОМБА ЗАМЕДЛЕННОГО ДЕЙСТВИЯ
Поначалу доклад не предвещал неожиданностей. Что-то о вспышках сверхновых...
Конференция, посвященная проблемам связи с внеземными цивилизациями,
подходила к концу. Доклад профессора Освальдо Агийэра, судя по
названию, не укладывался в русло основной тематики. Его включили в программу
одного из последних секционных заседаний.
Впрочем, вездесущие журналисты кое-что пронюхали... Их обилие на секционном
заседании, где должен был слушаться доклад Агийэра, насторожило
ученых.
- Коллега Агийэр собирается выдать сенсацию? - спросил, иронически
усмехаясь, профессор Джон Стоун. Он задал этот вопрос председательствующему
на секционном заседании профессору Самуэлу Мейзингу, когда оба они
шли к столу президиума.
- Сенсации не будет, - холодна ответил Мейзинг. - Да?.. А журналисты
почему? Мы с вами едва ли представляем для них интерес.
- Сенсации не будет, - повторил Мейзинг. - Доклад пришлось перенести.
- В последний момент? - Стоун присвистнул. - Что, собственно, произошло?
- Решение президиума конференции. Соавтор докладчика попал в автомобильную
катастрофу.
Заняв место председательствующего, профессор Мейвинг объявил, что в
программу сегодняшнего заседания внесено изменение. Совместный доклад
профессора Освальда Агийэра из Обсерватории Аресибо и профессора Гуледа
Траоре из Лаборатории ядерной физики в Пасадене будет прочитан завтра на
заключительном пленарном заседании конференции.
В последних рядах зашумели. Кто-то из журналистов поднялся и крикнул:
- Агийэр собирался выступать от своего имени. Или я ошибаюсь?
- Вы не ошибаетесь, - спокойно ответил председательствующий, - так
было в программе. Но уже тут, на конференции, к профессору Агийэру обратился
профессор Траоре - хорошо всем вам известный ученый-атомщик. Они
договорились о... так сказать... общей платформе. Только что президиум
конференции решил, что их совместный доклад... удобнее заслушать на пленарном
заседании. А теперь позвольте объявить, что сейчас выступает профессор...
Шум заглушил последние слова. Журналисты громко переговаривались и,
стуча откидными сиденьями кресел, покидали аудиторию.
На следующий день зал пленарного заседания не мог вместить всех желающих,
тем более что много места заняли своей аппаратурой телевизионщики.
Все проходы были заставлены стульями, принесенными из соседних аудиторий.
Сидели даже на ступеньках амфитеатра, на полу перед столом президиума
и на подоконниках высоких стрельчатых окон.
- Пресса и телевидение заинтересовались нами только под занавес, -
шепнул профессор Джон Стоун своему соседу, усаживаясь за покрытый зеленым
сукном широкий стол в президиуме. - Что ж, лучше поздно, чем никогда.
- Ошибаетесь, коллега, - ворчливо возразил сосед, - вовсе не нами.
Им.
- Кто-то подстроил?
- Он сам... Давал интервью газетчиками... А позавчера они с Траоре
даже выступали на митинге так называемых борцов за мир.
- Со своим докладом? Собеседник пожал плечами:
- Нет, конечно. Призывали к разоружению, к замораживанию военных расходов...
Ну, и тому подобная чушь. Ловкачи! Спекулируют на ситуации.
- Агийэр это может. - Стоун извлек из футляра золотую зубочистку и
сосредоточенно покусывал ее кончик. Он ведь и научную фантастику пишет.
Недавно опубликовал новый роман... Вы не читали? - На такие глупости не
располагаю временем. - Нет, а я полистал... Мысли есть, любопытные, хотя
и не ново. Меня во всей этой истории заинтересовало другое... Агийэра
многие считают фантазером и в науке...
- Он и есть фантазер. Фантазер и спекулянт на модных концепциях.
- Вот видите, коллега. Но профессор Траоре - серьезный ученый. Более
того, не секрет, что он - один из создателей последней генерации сверхмощных
ядерных боеголовок...
- Какое отношение все это имеет к космической радиосвязи, астрофизике,
проблеме внеземных цивилизаций?
Председательствующий встал и объявил, что доклад на тему "Некоторые
соображения о построении классификации вспышек сверхновых звезд" от имени
авторов - тут последовало долгое перечисление научных степеней, званий
и титулов - прочитает профессор Освальдо Агийэр.
На кафедру, возвышающуюся рядом со столом президиума, быстрыми шагами
поднялся небольшого роста смуглый, черноволосый человек в больших роговых
очках с очень резкими чертами худощавого лица. Строгий серый костюм
был ему чуть широковат, так же как и воротник белоснежной сорочки, из
которого торчала длинная худая шея. Вспыхнули юпитеры, застрекотали кинокамеры,
телевизионщики приникли к своим аппаратам. Не обращая внимания
на нацеленные объективы, Агийэр разложил на кафедре пачку листов бумаги,
глянул в сторону президиума, разыскал там кого-то глазами, кивнул, снял
очки, водрузил на нос другие - еще большего размера - и, откашлявшись,
начал читать доклад.
Уже само начало насторожило аудиторию. Не было ни традиционных благодарностей
тем, кто помогал, способствовал, благоприятствовал... Отсутствовала
история вопроса, ссылки на авторитеты и их статьи. Агийэр кратко
сообщил, что изучает вспышки сверхновых более тридцати лет, и тотчас на
большом экране над столом президиума возникли таблицы с перечнем результатов
- где, когда, спектральные характеристики и прочее. В последней
графе таблиц были приведены типы вспышек, некоторые со знаком вопроса.
Этих типов выделялось пять.
Затем докладчик перешел к подробной характеристике выделенных типов.
Сначала он принялся читать ее - длинный перечень ядерных превращений
различных химических элементов. Интерес присутствующих заметно ослабевал.
Слушатели перешептывались, гасли один за другим рубиновые глазки
телевизионных камер, все чаще скрипели кресла.
Агийэр почувствовал, что теряет контакт с аудиторией; он нахмурился,
закусил губы и сделал долгую паузу. Однако желанная тишина не наступала.
Тогда он решился... Резким движением отодвинул бумаги, сошел с кафедры,
взял мел и постучал им по матовой поверхности стенной доски.
- Я попытаюсь представить только что прочитанное более зримо, - сказал
он, обводя взглядом аудиторию. - И попрошу теперь максимум внимания,
потому что это очень важно... Важно для понимания выводов, которые авторы
доклада хотели бы предложить собравшимся. Итак... Непосредственные
наблюдения показали, что вспышки первого типа связаны с ядерными перестройками
вещества, когда возникают газовые облака преимущественно следующего
состава...
Он записал реакции каллиграфически изящными строками и заключил в
картуш символы новообразованных элементов.
- И дальше... - Он продолжал исписывать огромную доску строками символов,
цифр, формул, иногда лишь вставляя короткие реплики; производил
преобразования, упрощал и заключал итоги в рамки картушей.
Теперь большинство присутствующих следили за ним затаив дыхание,
словно завороженные; только журналисты обескуражено вертели головами,
пытаясь догадаться, что скрывается за головоломными формулами, которыми
докладчик исписывал третью доску подряд.
- И наконец, позвольте сформулировать выводы, - заключил Агийэр, жирно
обводя последнюю группу символов. Он тяжело вздохнул и принялся вытирать
платком лицо и лоб. - Впрочем, как я полагаю, большинству присутствующих
выводы уже ясны, - негромко добавил он, обращаясь к президиуму,
- ибо они здесь, - он указал на исписанные мелом доски.
- Логично, изящно, но довольно спорно, - заметил кто-то в зале.
- Как любая гипотеза в момент рождения, - устало усмехнулся Агийэр. -
К сожалению, господа, это, - он снова указал на доску, - не гипотеза. Не
опасаясь прослыть слишком смелым, утверждаю, что здесь дана теория вопроса.
Коллега Траоре разделял мою уверенность и... мои опасения. Да-да,
это теория, господа. К сожалению, для нас, для всего человечества, для
Земли в целом. Пятый тип вспышек сверхновых, к которому относятся тридцать
три процента наблюдений, иными словами одна треть их - этот фатальный
пятый тип может быть интерпретирован лишь однозначно: как результат
мгновенного разрушения неких планетных тел - планет, подобных нашей Земле.
Спектральные характеристики вспышек пятого типа не оставляют места
для сомнений. Эти сверхновые вспыхивают а звездных системах, подобных
солнечной, а с большой долей вероятности - на месте планет земного типа
с железо-никелевым, как пока принято считать, ядром. Опыт геологической
истории нашей планеты позволяет утверждать, что подобные космические тела
достаточно устойчивы. Возраст Земли приближается к пяти миллиардам
лет, и, хотя в ее долгой геологической летописи улавливаются следы грандиозных
преобразований а катастроф, сама планета как целое продолжает
существовать.
В чем же дело? Может быть, доложенные здесь данные наблюдений за иными
звездными мирами противоречат тому, что нам известно о планетах земной
группы нашей Солнечной системы? Отнюдь... С этой трибуны уже говорилось
немало в защиту идеи о множественности центров жизни и разума в видимой
Вселенной. Приводились расчеты, назывались звезды, окрестности которых
следует прослушивать в первую очередь, ловя плывущие оттуда сигналы
"братьев по разуму". Большинство докладчиков подразумевали, что источниками
этих сигналов могут быть прежде всего планеты земного типа...
И вот тут я вынужден ступить на зыбкую почву гипотезы. Только здесь,
господа, не ранее. Проанализировав еще раз, совместно с профессором Траоре,
результаты моих наблюдений за вспышками сверхновых во Вселенной,
сравнив эти результаты с тем, что ныне известно о составе Земли, о динамике
ее недр, мы предположили, что вспышки сверхновых пятого типа - результат
самоуничтожения цивилизаций, вместе с планетами, конечно. Что
это могут быть за цивилизации? Вероятно, технические, овладевшие значительными
энергетическими потенциалами и, скорее всего, использующие
ядерную энергию. Следовательно, это цивилизации, близкие нынешнему уровню
земной или опередившие его ненамного. Я подчеркиваю, господа, - ненамного
- и дальше постараюсь объяснить, почему.
Разумеется, ни одна нормальная цивилизация не будет стремиться к сознательному
самоуничтожению. Остается предположить, что пятый тип вспышек
возникает независимо от желания и воли большинства индивидов, составляющих
данную цивилизацию. В таком случае причину вспышки, то есть мгновенного
превращения планеты земного типа в высокотемпературное газовое облако,
следует искать в каких-то природных процессах, которые могут быть
существенно ускорены или, если угодно, детонированы неосмотрительными
действиями данной цивилизации. Что же это за процессы? Тут я должен был
бы передать эстафету доклада моему уважаемому соавтору - профессору Гуледу
Траоре, который производил необходимые расчеты. К величайшему моему
сожалению, я лишен этой возможности. Вчера профессор Гулед Траоре попал
в автомобильную катастрофу. Он погиб.
Агийэр тяжело вздохнул и сделал долгую паузу. Огромная аудитория замерла.
Не слышно было даже дыхания сотен людей. Все взгляды были устремлены
на докладчика.
- Поэтому заканчивать придется тоже мне, - продолжал Агийэр, справившись
наконец с волнением. - Не вдаваясь в подробности, могу сообщить:
расчеты покойного профессора Траоре убедительно свидетельствуют, что
достаточно мощные термоядерные взрывы на поверхности или в атмосфере такой
планеты, как Земля, могут резко ускорить ход природных процессов,
миллиарды лет спокойно протекающих в ее недрах. Согласно концепции профессора
Траоре, концепции, над которой он работал последние годы, энергетика
планет земного типа подобна энергетике термоядерного реактора,
запрограммированного природой на миллиарды лет более или менее спокойного
горения. Активная зона этого природного реактора, прототип которого
мы еще не сумели воссоздать в наших лабораториях, - внутреннее ядро планеты.
Там, в условиях очень высоких давлений и температур, в обстановке
"спокойного горения", идут реакции ядерного синтеза вещества, те самые,
которые я подробно охарактеризовал, говоря о вспышках пятого типа.
Резкое ускорение этих реакций и приводит к эффекту вспышки сверхновой.
Подобные вспышки наблюдались мною многократно в вашей галактике и
за ее пределами. Причины детонации подобных вспышек могут быть разные.
Одна из них - искусственные термоядерные взрывы... Мы уже научились производить
их. Накопили запасы ядерной энергии невообразимой мощности в
военных арсеналах противостоящих группировок. Этой энергии, даже ее части,
достаточно для детонации "ядерного котла" в ядре нашей планеты. Я
утверждаю, и покойный профессор Траоре был согласен со мной, - мы, наша
цивилизация, на дороге самоуничтожения, подобно тем космическим объектам,
гибель которых мне пришлось наблюдать. Может быть, это естественный
конец цивилизации подобного типа; может быть, одна из таких цивилизаций
уже завершила свое существование в нашей Солнечной системе - я имею в
виду гибель планеты Фаэтон. Космические шрамы этой катастрофы несут на
себе все планеты земной группы, включая и Землю. Я не исключаю даже и
того, что древнейшие цивилизации Земли, например цивилизация Атлантиды,
- наследники фаэтонцев... Но вся моя человеческая сущность восстает против
мысли, что гибель нынешней цивилизации Земли неизбежна. Разум, сумевший
подняться от первых костров палеолита к атомной энергии, генной
инженерии, разум, шагнувший к ближайшим планетам, протянувший руку навстречу
разуму других миров, не должен быть обречен. Нынешний опаснейший
рубеж нашего пути можно преодолеть. Тем более что мы уже догадались об
опасности; опасности, перечеркнувшей пути и надежды иных миров, в чемто
подобных нашему.
В первой части доклада я упоминал, что гипотетические цивилизации,
весть о гибели - которых доносят вспышки сверхновых пятого тина, скорее
всего близки нам по уровню технологического развития, а если и опережают,
то ненамного. Почему мы с профессором Траоре выдвинули такое предположение?
Решающими являются предпосылки социальные. Нынешний рубеж НТР
опасен не столько чудовищными мощностями, подвластными людям, сколько
разобщенностью мира, полярностью интересов противостоящих группировок с
разными социальными идеалами, взаимным недоверием, недостаточной информированностью,
а порой безответственностью тех, от кого зависит слишком
многое. Ныне, в конце двадцатого века, угроза любого ядерного столкновения
- ограниченного или неограниченного - чревата всеобщим уничтожением.
Мы хорошо знаем, что угрозы предупреждающего и ответного ядерного удара
на Земле звучали уже не раз, хотя для судеб нашей цивилизации безразлично,
какой из ударов детонирует ядерный котел в недрах планеты. Любой подобный
конфликт толкает наш мир на грань катастрофы, за которой только
раскаленная газовая туманность и ничего больше. Именно этот исторический
промежуток между созданием термоядерного оружия и овладением энергией
"спокойного" термоядерного горения, соответствующий интервалу постепенного
объединения человечества, промежуток, чреватый революциями в науке,
природе, обществе, и является наиболее опасным... Овладев тайной управляемого
ядерного синтеза, разгадав до конца энергетику планет и звезд,
разум, без сомнения, найдет средства и для предотвращения вспышек сверхновых
пятого типа. Но это вероятно происходит уже на ином социальном
уровне, более совершенном, чем нынешний, когда опасность ядерного столкновения
внутри цивилизации снимается с повестки дня. Доложенные уважаемому
собранию материалы заставляют предположить, что более совершенного
социального уровня достигает лишь часть цивилизаций, возможно незначительная.
На этом, - Агийэр низко склонил голову, - позвольте мне теперь
закончить.
Некоторое время в зале царила пронзительная тишина. Никто не шевелился.
Агийэр продолжал стоять у кафедры, не поднимая головы. Потом что-то
похожее на общий вздох пронеслось над амфитеатром, и тотчас застрекотали
кинокамеры, зашелестели блокноты, послышались негромкие возгласы телевизионщиков.
А затем аудитория словно взорвалась.
Где-то в центре вспыхнули аплодисменты, но их тотчас заглушили топот,
свист, возгласы;
- Вздор!
- Фантастика...
- Дешевая агитация!
- Здесь не собрание борцов за мир!
- Прочь с советской агентурой!
- Эй там, легче на поворотах.
- Позор!..
- Вторая половина - бред.
- Заткнитесь там!
- Долой...
- На костер такую науку!
- Господа, господа, - председательствующий, высоко подняв руку с серебряным
колокольчиком, сотрясал им, но звона не было слышно, - успокойтесь,
господа... Каждый сможет высказаться по существу прочитанного доклада...
Успокойтесь же, иначе я вынужден буду прервать заседание.
Аудитория продолжала бушевать, но теперь стало очевидно, что мнения
присутствующих разделены. Внимание телевизионщиков переключилось с Агийэра
на эпицентры беспорядка в амфитеатре, где крик нарастал и начинали
вспыхивать потасовки.
- Все было заранее подготовлено, - твердил Стоун своему соседу, - в
вале дружки Агийэра...
- А мне показалось, что шум начали его противники и они же первые замахали
кулаками...
- Господа, господа! - взывал, тряся колокольчиком, председатель.
Но аудитория уже стала неуправляемой. В центральных секторах амфитеатра
завязались ожесточенные драки, втягивающие все большее число участников.
Проходы были забиты людьми, старающимися избежать участия в
схватках; у выходов на зала образовались пробки. С грохотом упала одна
из телевизионных камер; однако остальные телевизионщики продолжали исступленно
снимать то, что творилось вокруг.
Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы, в самый разгар потасовки,
переполоха и хаоса, на проволоке, протянутой под потолком аудитории
- на ней висели флаги стран - участниц конференции, - не появилась
странного вида девица с садовой лейкой в одной руке и свернутым рулоном
белой ткани в другой. Девица с пронзительным визгом пронеслась по проволоке,
кропя из лейки вонючей, бурой жидкостью всех, кто находился внизу.
Перед тем как исчезнуть в пролете окна, девица швырнула в зал сверток.
Он развернулся в полете и медленно опадал вниз. На полосе легкой белой
ткани отчетливо читались слова: "За полную сексуальную свободу перед
концом света".
Зал быстро затихал; участники заседания и потасовок торопливо расходились,
зажимая платками носы и с отвращением стряхивая с волос и одежды
прилипчатые бурые камни.
Агийэра журналисты перехватили, когда он пытался незаметно исчезнуть
через один из служебных выходов. - Несколько вопросов, профессор.
Агийэр шагнул было обратно, во его уже окружили плотным кольцом. Засверкали
лампы-вспышки.
- Верите ли вы сами в возможность самоуничтожения нашей цивилизации,
профессор?
- Так же, как и покойный профессор Траоре. Он автор наиболее пессимистической
части прогноза, и я полностью разделяю его убежденность в
крайней опасности нынешней ситуации.
- На чем базируются предположения профессора Траоре о термоядерных
реакциях в ядре Земли?
- Прежде всего, на определенных аналогиях с энергетикой звезд. Как
известно, звезды представляют собой термоядерные генераторы различных
типов, способные выделять энергию на протяжении многих миллионов и миллиардов
лет. При этом звезда является генератором термояда во всем своем
объеме - от центра до поверхности. У большинства планет источник термоядерной
энергии ограничен. Он заключен внутри планеты в виде активного
ядра. Сверху ядро одето оболочками - равными у планет разных типов. Например,
у Юпитера они ледяные и газовые - у нашей Земли - это атмосфера,
кора, мантия.
Для Земли профессор Траоре произвел ряд сложных расчетов. Ему удалось
суммировать общую энергию землетрясений, вулканизма, колебательных движений
коры, тектонических процессов на глубине, наконец, тепловой поток,
поступающий из недр. Генератор всех этих проявлений земной динамики может
быть только термоядерным.
Иные известные нам энергетические источники исключаются: они не в
состоянии объяснить количественную сторону внутренней активности Земли.
Эта работа еще не опубликована, я читал ее в рукописи. Могу добавить,
что Гуледу Траоре очень помогло открытие советского физика Бориса Мамырина.
Мамырин недавно обнаружил поток первичного гелия, непрерывно поступающего
из глубоких вон Земли. Гелий - прямой продукт ядерных преобразований,
идущих в недрах. Таким образом, открытие Мамырина стало пресловутой
точкой над "i" в концепции, разработанной Траоре.
- Известно ли вам, профессор, почему советская делегация отсутствовала
на этой конференции?
- Нет... Приглашения были посланы. И несколько советских ученых заявили
свои доклады. Но никто из них не прибыл. Может быть, государственный
департамент отказал в визах,
- Еще вопрос: ваше мнение о сегодняшних инцидентах?
- Мне очень жаль, что заседание было прервано и я не имел возможности
ответить на вопросы.
- Считаете ли вы, что инциденты были заранее подготовлены?
- Не хотел бы отвечать на этот вопрос...
- Говорят, что в вале находилось много ваших сторонников из "Ассоциации
в защиту мира".
- Не имею чести быть членом этой Ассоциации и мало кого там знаю.
Насколько я успел заметить, драки провоцировали какие-то неизвестные мне
молодые люди. Студенты здешнего университета и кое-кто из молодых ученых
допытались дать им отпор,
- А голая красотка под потолком?
- Это, вероятно, было подготовлено; но, думаю, не теми, кто организовывал
драки.
- Знал ли кто-нибудь заранее о содержании вашего доклада, профессор?
- В общих чертах - президиум конференции. Кое-что было известно моим
студентам, которым читаю факультатив по физике сверхновых.
- Позавчера вы выступали на городском митинге борцов за мир?
- Я был там вместе с профессором Траоре, но не выступал.
- А профессор Траоре?
- Он выступал...
- Позвольте, господа. Полиция. Прошу расступиться! Кольцо журналистов,
плотно сомкнутое вокруг Агийэра, распалось. Два плечистых увальня с
плоскими безбровыми лицами шагнули к Агийэру. У них были одинаковые серые
костюмы, белые в полоску рубашки и темные галстуки. Серые фетровые
шляпы были одинаково сдвинуты на затылок.
- Профессор Освальдо Агийэр?
- Это я.
- Придется поехать с нами.
- А в чем дело?
- Шериф Джонсон хочет с вами побеседовать. Снова засверкали лампы-вспышки.
Полицейские не возражали. Даже ухмылялись. Немного рекламы в таком
деле не помешает. Агийэр смущенно кашлянул: - Может быть, не сейчас.
Я... Я мог бы сам приехать к шерифу позднее.
- Не выйдет. - Один из полицейских' потянул Агийэра за рукав. - Пошли.
И второй добавил:
- Позднее у шерифа не будет времени... Поддерживая Агийэра под локти,
они повели его к стоящей невдалеке серой машине. Вслед продолжали стрекотать
кинокамеры и щелкали затворы фотоаппаратов.
В приемной шерифа пришлось долго ждать. Провожатые указали Агийэру
свободное кресло; сами устроились рядом на подоконнике. Дверь в кабинет
шерифа, обитая тисненой кожей, была плотно закрыта. Секретарша в больших
розовых очках монотонно отвечала в ответ на телефонные звонки, что шериф
Джонсон занят и никого не принимает.
- Не знаете, зачем я понадобился шерифу? - спросил Агийэр у своих
провожатых.
Один молча пожал плечами, другой вытащил из кармана свернутую газету
в протянул Агийэру.
- Это тут, - сказал он и щелкнул пальцем по газете, - на сегодня назначена
демонстрация в центре, потом факельное шествие... Шериф опасается
пожаров...
Агийэр развернул газету и увидел репортаж о митинге в защиту мира. В
центре первой полосы была помещена большая фотография - Гулед Траоре во
время выступления. За плечом Траоре Агийэр разглядел свое лицо.
- Значит, это - пробормотал он, возвращая газету полицейскому, - а я
подумал, что в связи с событиями в университете.
- Вот именно, - кивнул полицейский, сунув газету в карман. - Многовато
визгу из-за одной головы...
Дверь кабинета шерифа распахнулась, оттуда вышел высокий худощавый
человек в черном костюме с очень бледным костистым лицом, красным носом
и оттопыренными ушами. Волос на его голове было совсем мало. Провожатые
Агийэра встали с подоконника и почтительно вытянулись.
- Ага, - сказал бледный человек с красным носом и уставился на Агийэра,
- он?
- Он, капитан, - отозвался один из полицейских.
- Проводите, шериф ждет, - красноносый махнул рукой и направился к
выходу из приемной.
В кабинете шерифа за огромным столом сидел огромный человек с багровым
лицом, седыми бакенбардами и коротко подстриженными седыми волосами.
Он мельком взглянул на Агийэра из-под насупленных бровей и молча указал
одно из кресел возле стола.
- Профессор Освальдо Агийэр? - спросил он глухим, надтреснутым голосом
и, не дожидаясь ответа, добавил: - А вы, ребята, шагайте. Вы больше
не нужны.
Агийэр молчал ждал. Шериф, не глядя на него, перебирал бумаги, сброшюрованные
в черной пластиковой папке, и морщился.
- Если я правильно понял, - начал наконец шериф, продолжая перелистывать
бумаги, - вы, профессор, утверждаете, что господь бог поместил Адама,
ну и соответственно нас с вами, на термоядерной бомбе замедленного
действия? Или он подложил нам эту бомбу позднее на грехи наши? Агийэр
улыбнулся:
- Если воспользоваться вашей метафорой, шериф, полагаю, что "бомба"
существовала с самого начала, то есть задолго до Адама и Евы.
Шериф Джонсон шевельнул кустистой седой бровью, но промолчал.
- Должен, однако, заметить, что идея термоядерной "бомбы" замедленного
действия принадлежит не мне. Я в основном занимаюсь звездами...
- Знаю, - шериф отхаркнул и осторожно сплюнул в хрустальную пепельницу,
стоящую на столе, - идея этого черного нигерийца, как его...
- Гулед Траоре, он американец в третьем поколении и очень известный
ученый. Он...
- Знаю, - снова прервал шериф, - поэтому, как лояльный гражданин, сожалею,
что он сунулся не в свое дело.
- Уверяю вас, эта проблема лежит в области его научных компетенций.
Он специалист-ядерщик, и он...
- Его научные компетенции - ядерные боеголовки. Вот и занимался бы
ими на здоровье. Ваши, профессор, - вспышки сверхновых, кажется, они бывают
довольно далеко от Земли?
- В последнее время они опасно приблизились, если принять во внимание
гипотезу Траоре.
- Не скромничайте. Вашу общую, - шериф вздохнул. - Он уже получил
свой гонорар. Агийэр удивленно вскинул брови: - Как это? Не понимаю...
- Противно, когда умные люди изображают наивных простачков, - проворчал
шериф и снова отхаркнул. - Автомобильная катастрофа, черт побери!
Его нашпиговали свинцом раньше, чем машина расплющилась о придорожное
дерево.
- Невозможно! - воскликнул Агийэр.
- Почему же? Даже вполне закономерно. Многим, профессор, могло не
понравиться то, что он говорил вчера на митинге, а вы... сегодня в университете.
- Но...
- Знаете, теперь не остается времени для "но". Полиция штата, конечно,
попытается найти преступников, однако не убежден, что это случится
быстро и что мы доберемся до самых истоков. Будем, конечно, стараться.
Признаюсь вам, мы ведь раскрываем не больше половины преступлений. Поэтому
хочу дать один совет. Уезжайте, и как можно скорее. Я могу гарантировать
вашу безопасность еще сутки, максимум двое... Возвращайтесь в Пуэрто-Рико
к своим телескопам. А еще лучше поезжайте отдохнуть куданибудь
подальше в Европу. Чтобы основательно забылся сегодняшний досадный случай...
- Я читаю сейчас факультатив в здешнем университете. И у меня нет
средств оплатить неустойку, если я должен буду немедленно уехать. Шериф
задумался, насупив брови.
- Полагаю, что удастся урегулировать, - заметил он наконец, словно
говоря сам с собой. - Вечером вам позвонят... И еще один совет... Не выходите
сегодня из вашего номера в отеле. Даже откажитесь от участия в
заключительном банкете. - Банкет должен быть завтра.
- Его перенесли на сегодняшний вечер. Конференция завершила работу.
Прений по вашему докладу решено не проводить.
Агийэр задумчиво покивал головой:
- Я предполагал... Если я вам больше не нужен, позвольте поблагодарить
вас, господин шериф. За советы... Но я должен подумать... Шериф
Джонсон неспокойно пошевелился в кресле.
- Поймите меня правильно, Агийэр, выборщики, которые трижды отдавали
мне свои голоса, хотят жить спокойно; хотят, чтобы ничто не нарушало установленный
ими ритм их личной жизни. Большинство из них заслужили это
право. Но всюду, везде и всегда были недовольные. Им только дай повод...
Вы говорите, угроза термоядерной войны. Для тех, кто меня выбирал, - он
указал в окно, - это, как землетрясение в Китае. Они ведь уверены, что
атомные бомбы, над которыми трудился ваш покойный коллега, будут взрываться
не тут, а за океаном...
- Даже если не последует ответного удара, - быстро возразил Агийэр, -
взрывы за океаном могут оказаться фатальными для ваших выборщиков, шериф,
вообще для всех нас.
- Подождите, - поморщился Джонсон, - не перебивайте и дослушайте. В
Апокалипсисе тоже говорится о конце света. И срок вроде бы подходящий -
девяностые годы. Так вот, ваше карканье на научной основе, оно вроде
Апокалипсиса. Что за разница, какой конец, если дело до конца дойдет? Но
из-за пророчеств Апокалипсиса массовых демонстраций не было. А посмотрите,
что творится последние недели. И не только в нашем городе, по всей
Америке. Люди, которые меня выбирали, теперь спрашивают себя: а не ошиблись
ли они? Повторяю, они хотят жить и спать спокойно... А демонстрации,
митинги, шабаш в прессе и все то, что еще может последовать, для
них это похуже пророчеств Апокалипсиса и ваших. Я не против сенсационных
открытий и фантастических бестселлеров, Агийэр, но всему свое время. А
вы выбрали время неподходящее. Поэтому послушайтесь и уезжайте скорее. -
Я подумаю...
- А я уже подумал... Если вы не исчезнете из города до завтрашнего
вечера и если никто не успеет превратить вас в начинку для деревянного
пирога, я вас засажу как нарушителя спокойствия. Засажу, даже если вы не
появитесь на демонстрациях и митингах. Вот так... А теперь до свидания,
хотя я предпочел бы иную форму прощания. Агийэр молча поклонился и вышел
из кабинета. - Шериф покачал головой, вздохнул, взял одну из телефонных
трубок.
- Лесли?.. Он пошел... Отряди сопровождение и пусть не спускают с него
глаз... Да... Пусть останутся в отеле. И еще: зарезервируй одно место
на утренний рейс до СанХуана. Ему...
Возвратившись в отель, Агийэр обнаружил у себя в номере конверт с
приглашением на прощальный вечерний банкет. Пробежав глазами приглашение,
он задумался. Шериф советовал не покидать номера, но встречи на
банкете оставались единственной возможностью услышать мнения коллег по
существу доклада. Если действительно придется уехать...
Агийэр решил, что пойдет на банкет. Приняв это решение, он сразу успокоился.
Ну действительно, не станут же в него стрелять на банкете.
Он позвонил в кафе, заказал крепкий кофе и занялся газетами; нашел
заметку об автомобильной катастрофе и смерти Траоре, однако никаких упоминаний
об убийстве не было. Возможно, шериф просто хотел припугнуть
его? Шерифа, конечно, понять можно. Волна демонстраций продолжала нарастать.
Большинство газет подробно описывали вчерашний митинг и шествие, в
котором приняли участие более трехсот тысяч человек. Левые газеты писали
об эксцессах при разгоне вечерних демонстраций, о грубости полиции. Некоторые
газеты поместили портрет Траоре в траурной обводке. Однако смысл
его последнего выступления был искажен и даже перевран. Заголовки кричали:
"Создатель ядерных боеголовок за всеобщее разоружение", "Жизнь и сама
планета под угрозой". Но истоки угрозы и сущность предупреждения,
сделанного Гуледом Траоре, либо прошли мимо внимания журналистов, либо
были намеренно исключены из репортажей.
Агййзр подумал, что сообщения в прессе и по телевидению о его сегодняшнем
докладе на конференции существенно прояснят в дополнят картину.
В дверь постучали. Официант-негр принес поднос с кофе в небольшой белый
конверт.
- Приказано передать сеньору, - сказал он, вручая с поклоном конверт
Агийэру.
В конверте находилась визитная карточка с золотым обрезом. "Абраам
Иеремия Хэбст-старший", - прочел Агийэр. На обратной стороне небрежным
корявым почерком было приписано: "Хочу побеседовать с вами. Предлагаю
встретиться вечером во время банкета". Ниже дата и время. Агийэр глянул
на часы. Приписка была сделана двадцать минут назад.
- Вы не знаете, кто этот господин? - спросил Агийэр, протягивая карточку
официанту.
Тот приоткрыл в улыбке крупные белые зубы. - Господин Хэбст? Его все
знают. Казино, журналы, газеты, кино, телевидение. Очень богатый человек.
- Официант зажмурился и покачал головой. - Очень. Отели... Этот тоже
и еще кое-что...
- Понятно, - сказал Агийэр, беря чашку с кофе. - Благодарю вас, друг
мой! Официант исчез, бесшумно притворив дверь. "Интересно, зачем я понадобился
этому Хэбсту, - размышлял Агийэр, потягивая маленькими глотками
душистый горячий кофе. - Захотел узнать подробности? Богачи должны всполошиться
больше тех, кому, кроме жизни, терять нечего... Подобный разговор
едва ли доставит удовольствие. Этого типа даже не интересует мое
согласие. Но, в конце концов, для пользы дела можно говорить с каждым,
кто способен попять человеческий язык"...
Агийэр допил кофе и включил телевизор. Показывали какой-то дурацкий
детектив, в котором все сразу было ясно. Реклама, чередующаяся со
стрельбой и погонями, была так препарирована, что могла отравить козла,
выкормленного битым стеклом и колючей проволокой. Агийэр переключил
программу. Аскетического вида духовный с безумными глазами призывал любить
ближних, каяться и не забывать о нуждах своего прихода. Еще поворот
переключателя. Розовощекий, атлетически сложенный недоросль распространяется
о вкусовых качествах и калорийности кукурузных хлопьев, поджаренных
по методу "Братьев Симеон и К°". Агийэр покачал головой и выключил
телевизор. Прилег на диван. До начала банкета оставалось полтора часа.
Ровно в семь Агийэр спустился в банкетный зал. Гостей было еще немного.
Подошел официант с подносом коктейлей. Агийэр выбрал крепкий с дольками
лимона, отпил глоток и огляделся. Возле окна, держа в руках фужеры,
стояли Джон Стоун и Мейзинг. Мейзинг издали кивнул и поманил пальцем.
Приближаясь к ним, Агийэр заметил движение Стоуна; тот хотел уйти, но
Мейзинг придержал его, взяв под руку.
- Ну что, возмутитель спокойствия, - спросил Мейзинг, улыбаясь, - как
самочувствие? Взорвал нам финал конференции.
- Самочувствие именно такое, как вы предполагаете, - без улыбки ответил
Агийэр. - Ничего подобного не мог бы и вообразить.
- Вообразить, пожалуй, можно было, - ядовито заметил Стоун. - Половина
Америки обезумела...
- Лучшая половина, не так ли, Освальдо? - снова улыбнулся Мейзинг.
Агийэр молча пожал плечами.
- Разумеется, - кивнул Стоун, - коллега предпочитает именно ту половину.
- Я на стороне здравомыслящих, - устало сказал Агийэр. - Об этом и
попытался говорить в докладе.
- Его первая часть превосходна, - объявил Мейзинг, смакуя коктейль. -
Фундаментальный вклад в теорию сверхновых. Поздравляю.
- А второй не следовало касаться, - добавил Стоун, - и все обошлось
бы.
- Нет, - решительно возразил Мейзинг. - Провокация была хорошо подготовлена.
Если бы Освальдо ограничился первой частью, ему пришлось бы отвечать
на множество вопросов. В сложившейся ситуации взрыв был неизбежен.
- Поймите, - смуглое лицо Агийэра искривила судорога, - я не мог поступить
иначе, зная о гибели Граоре.
- Действительно автомобильная катастрофа? - прищурился Стоун.
- Так написано в газетах, - Агийэр сделал долгую паузу. - А сегодня
днем шериф сказал мне, что это убийство. - Вы были у шерифа?
- Он... пригласил меня и... посоветовал... как можно скорее вернуться
в Пуэрто-Рико.
- Что за чушь! - воскликнул Мейзинг. - Давать подобные советы отнюдь
не входит в его компетенцию.
- Нет, почему же, - заметил Стоун, сделав глоток коктейля. - Шериф
Джонсон печется о спокойствии в своем штате.
- Ерунда! - Мейзинг протянул пустой фужер проходившему мимо официанту
и взял другой. - Одним сторонником разоружения больше, одним меньше. Дело
ведь не в этом.
- Конечно. Шериф имеет в виду идеи коллеги Агийэра. А они - бензин в
костры демонстраций и сало за воротник всем, кто делает бизнес на военных
заказах.
- Что изменится, если коллега Агийэр уедет к себе в Аресибо? Пташка
уже выпорхнула, ее не поймаешь.
- Я решительно против коктейля науки с политикой,- резко сказал Стоун.
- Те, кто идут на такое, - глупцы или... авантюристы.
- А те, кто работает на военно-промышленный комплекс? - вспыхнул Лийэр.
- В моем представлении - патриоты.
- Даже если результат их научных открытий грозит всеобщим уничтожением?
- Коллеги, коллеги, - примирительно вмешался Мейзинг, - этот спор не
выведет вас на дорогу истины. Наука будет принимать участие в создании
новых видов оружия, пока оружие существует. "На нынешнем социальном
уровне", как сказал в докладе коллега Агийэр, без оружия, видимо, не
обойтись. Не надо только безудержно наращивать его. Я лично так и воспринял
заключительную часть доклада. И не вижу в ней абсолютно ничего
криминального.
- Шериф Джонсон, по-видимому, считает иначе... Не хотелось бы быть
дурным пророком, но, по-моему, сегодняшний доклад, учитывая нездоровый
интерес к нему средств массовой информации, еще больше накалил обстановку.
От таких демонстраций, как вчера, один шаг до баррикад и вспышки пожаров.
Идеи коллеги Агийзра, при всей их фантастичности, производят впечатление.
Особенно на людей некомпетентных. Если подрывные элементы
возьмут их на вооружение... - Стоун умолк и многозначительно покачал головой.
- Выступите сами с опровержением, - предложил Агийэр, - но мотивированным,
опирающимся на расчеты. Может быть, вам удастся опровергнуть выводы
Траоре и... мои. Шериф Джонсон был бы весьма признателен, а движение
сторонников мира сразу пошло бы на убыль.
- Не имею ни малейшего желания соваться в эту кашу, - фыркнул Стоун.
- Не потому ли, что расчеты Траоре трудно опровергнуть? Кстати, один
из его прогнозов подтвердился. Помните тысяча девятьсот шестидесятый
год?
- Не знаю, что вы имеете в виду, - нахмурился Стоун.
- Подземные ядерные испытания в Неваде.
- Ну и что?
- Траоре тогда предупреждал, что запроектированная мощность подземных
взрывов может активизировать природные процессы в геологическом поясе
Анд. Так и случилось... После взрывов в Неваде начались катастрофические
землетрясения в Чили, а затем извержения вулканов в южноамериканских Андах.
- Фантастика! Это было случайным совпадением.
- Совпадение довольно знаменательное, - задумчиво сказал Мейзинг. -
Помню, об этом много писали газеты. Геологи тогда поделились на два лагеря...
Тем не менее, Государственный департамент счел необходимым выступить
с официальным опровержением. И так как опровергался сам факт испытаний,
а я, например, хорошо знал, что взрывы в Неваде имели место,
опровержение показалось мне довольно неуклюжим трюком.
- Траоре рассказывал, - Агийэр обращался теперь только к Мейзингу, -
что и недавнее извержение вулкана Сент-Элен было спровоцировано подземными
ядерными взрывами в Неваде. Он только не успел произвести расчетов...
- И это вполне возможно, - согласился Мейзинг. - Конечно, мы ведем
себя крайне неосторожно. Ваш призыв, коллега, вполне своевременен. Стоун
раздраженно кашлянул, но промолчал. К ним приблизился молодой человек в
черном смокинге, с голубым эмалевым значком оргсектора конференции. Кивнув
Агийэру, он сделал рукой приглашающий жест: - Господин Хэбст-старший
ждет в гостиной на втором втаже, мистер Агийэр. Я провожу вас.
- Я пока занят, разве не видите, - резко сказал Агийэр.
- Ну-ну, не петушись, иди, - усмехнулся Мейзинг, подталкивая Агийэра
вперед. - Абраам Хэбст не привык долго ждать и никому не простил бы подобного
неуважения к своей персоне...
У входа в гостиную, куда провели Агийэра, скучали два плечистых субъекта
в смокингах с постными лицами и настороженными глазами. Провожатый
сделал им знак рукой. Они молча расступились. Отстранив тяжелую, вытканную
золотом портьеру, Агийэр прошел в гостиную. Здесь царил полумрак.
Пол был устлан мягким ковром.
В глубине возле небольшого стола, покрытого пестрой скатертью, сидел
в кресле кто-то лысый в больших темных очках.
Агийэр огляделся. Больше в гостиной никого не было. Лысый сидел молча
и не шевелился.
- Господин Хэбст? - осведомился Агийэр, сделав шаг вперед.
- Поближе, - последовал ответ. - Я плохо вижу. Агийэр ступил еще пару
шагов.
- Садитесь, - лысый шевельнулся и указал на кресло у стены.
Агийэр сел. Кресло было установлено так, что свет от единственного
включенного, торшера падал прямо в лицо Агийэра. Лицо его собеседника
оставалось в тени, можно было различить только дымчатые очки в золотой
оправе и шишковатый старческий череп с венчиком редких седых волос, Агийэр
подумал, что этому человеку, наверно, не меньше восьмидесяти лет.
- Я достаточно стар, - сказал вдруг человек в очках, словно угадав
мысли Агийэра, - я видел на своем веку множество разных людей, но я
впервые вижу чудака, с такой легкостью предсказывающего конец света.
Голос у него был глуховатый, но резкий, голос человека, привыкшего
распоряжаться. Агийэр промолчал, ожидая, что последует дальше. - Вы испанец?
- Предки отца были испанцами, мать - пуэрториканка. Я американский
подданный, как и мои родители. - И вероятно, атеист.
- Да.
- Я так и думая. Именно атеизм когда-нибудь сгубит Америку.
- Вы пригласили меня, чтоб сообщить это? - поинтересовался Агийэр.
- Нет. Я - издателе. То есть - издатель тоже. Я хочу приобрести у вас
исключительное право на публикацию всего написанного вами.
- Исключительное право?.. - повторил Агийэр. - Что это значит?
- Это значит, что все ваши публикации, в том числе и текст сегодняшнего
доклада, будут проходить только через мои издательства. И нигде
больше.
- Вы хотите купить это право, чтобы ни одна строка не была опубликована?
Хэбст хрипло рассмеялся:
- Я бизнесмен, молодой человек, а не благотворительное общество. Ваши
измышления не станут дороже, если они полежат в моих сейфах. Нет, я хочу
купить вас, чтобы печатать, и как можно скорее. Полагаю, что на этом
можно хорошо заработать.
- Я должен подумать.
- Нет. Вы должны решить сегодня же, сейчас... Здесь мой адвокат. Он
уже составил проект договора. Вам остается только подписать.
- Но... - Агийэр заколебался. - Что я буду иметь от этого?
- Двести пятьдесят тысяч сегодня же чеками. Дальше - соответствующие
проценты, в зависимости от тиражности. Полагаю, что тиражи будут достаточно
высокими. Оговорено одно дополнительное условие. - Какое же?
- Вы обязуетесь в течение года не покидать обсерваторию в Аресйбо,
куда должны будете возвратиться завтра. Это... исключительно в целях вашей
безопасности и... гарантии моей прибыли на капитал, который вкладываю
в вас. - Остаются еще права моего покойного соавтора... - О них не
волнуйтесь. У него нет наследников. Мои люди уже навели справки. Вы
единственный распорядитель... вашей общей гипотезы.
- А мои лекции, которые я не смогу дочитать в здешнем университете?
- Это уже урегулировано.
Агийэр на мгновение задумался:
- Пожалуй, я согласен.
- Ступайте подпишите договор.
Самолет, совершавший утренний рейс по маршруту ЛосАнджелес - Сан-Хуан,
взорвался через несколько минут после старта из Нового Орлеана. Все
пассажиры и команда погибли. Тайна этой катастрофы осталась навсегда
погребенной в Мексиканском заливе, потому что ни одна террористическая
организация не взяла на себя ответственность за взрыв...
Говорили, что Абраам Иеремия Хэбст-старший заработал миллионы на изданиях
научно-фантастических романов и научных статей Агийэра. Феноменальный
успех публикаций объяснялся тем, что романы и соответствующие им
по тематике научные статьи издавались совместно в карманной серии "Современная
фантастика".
Борьба за всеобщее разоружение и объявление ядерного оружия вне закона
продолжала нарастать... Во время одного из ее "пиков" наследники Абраама
Хэбста-старшего были вривлечепы к ответственности за антиамериканскую
деятельность. Гвоздем обвинений явились многократные крупнотиражные
переиздания книг Агийэра...
Прошло много лет, и объединенное Человечество сумело переступить
опасный рубеж, который социологи назвали порогом Траоре - Агийэра. И
когда после звездных экспедиций возник обычай ежегодной траурной церемонии
у памятника Героям Вселенной, первыми в длинном списке сыновей Земли,
отдавших за нее жизнь, стали называть имена Агийэра и Траоре...
Под звуки древнего траурного марша Шопена самый заслуженный из астролетчиков
провозглашал: - Освальдо Агийэр!
И самая прекрасная из молодых девушек отвечала: - Погиб за Землю.
- Гулед Траоре.
- Погиб за Землю...
А. Шалимов
СТЕНА
Все погибло: области опустоше-
ны войной. Храмы и школы раз-
рушены.
Летопись XIV века
Мы поймали еще одного, Борода. - Сколько ему лет?
- На вид за шестьдесят. Но может, и меньше. Выглядит гораздо старше,
чем мы с тобой. - А откуда?
- Из тех, что живут под развалинами в долине. Я его давно приметил.
Он чаще других вылезал наружу в пасмурные дни. А сегодня с дождем выбрался
высоко в горы. Я следил за ним в оптическую трубу из верхней лаборатории.
Когда оп подошел к одной из наших пещер, я сигнализировал ребятам.
Они набросили на него сеть. Оп даже не пробовал освободиться. Лежал
и скулил. Когда стемнело, ребята втянули его к нам.
- Бесполезное дело, Одноглазый. От этих, из развалин, мы ни разу ничего
не добились. Они умирали раньше, чем начинали вспомипать.
- А может, это упрямство, Борода? Просто не хотят говорить, как было.
- Нет, это кретины... Прошлого для них не существует. Тут одно средство
- электрические разряды. Хромой верил, что хорошие разряды способны
восстанавливать память прошлого. Но эти, из развалин, не выдерживают.
- Так пустить его?
- Пусти, пожалуй... Или нет. Давай сюда! Посмотрю, каков он.
Двое коренастых парней с чуть пробивающейся рыжеватой порослью на щеках,
полуголые, в коротких кожаных штанах и деревянных башмаках, ввели
старика. Он был худ и лыс. Впалые восковые щеки, черные борозды морщин
вокруг тонких, плотно сжатых губ. Большие оттопыренные уши казались
прозрачными. Слезящиеся глаза подслеповато щурились под покрасневшими,
лишенными ресниц ветками. Старик зябко кутался в короткий дырявый плащ.
Спазматическая дрожь то и дело пробегала по худому, костлявому телу.
Из-под плаща виднелся рваный шерстяной свитер, грязные в заплатах брюки
были заправлены в дырявые носки, подвязанные кусками веревки. Ботинок на
нем не было, и он переступал с йоги на ногу на холодном бетонном полу
подземелья.
Борода первым нарушил молчание: - Ты кто такой?
Старик метнул исподлобья затравленный взгляд и еще плотнее сжал губы.
Борода встал из-за стола, подошел к старику почти вплотную. Старик
весь сжался и попятился.
- Не бойся, - медленно сказал Борода, - и не дрожи. Не сделаю тебе
ничего худого.
- А я и не боюсь тебя, разбойник, - прерывающимся голосом пробормотал
Старик. - Знаю, кто ты, и все равно не боюсь.
Он умолк и, отступив к самой стене, прикрыл глаза. - Знаешь меня? -
удивился Борода. - Откуда? Старик молчал.
- Ну, не глупи, отец. Садись поближе к свету. Поговорим. Хочу порасспросить
тебя кое о чем...
Старик продолжал молчать и не открывал глаз. Все его тело сотрясалось
от непрерывной дрожи.
- Видишь, он уже готов рассыпаться, - заметил Одноглазый.
Парни, которые привели старика, захмикали. - А ну! - негромко бросил
Борода. Под низко нависающим бетонным сводом стало тихо.
- Почему ты без сапог? - продолжал Борода, снова обращаясь к старику.
- Разве у вас в долине теперь ходят так?
Старик покосился на полуголых парней и злобно прошептал что-то.
- Вот как? - удивился Борода. - Это ты? - Он указал пальцем на одного
из парней. Тот испуганно замотал головой.
- Значит, ты. - Борода не мигая уставился на другого парня. - А ну-ка
подойди сюда.
Звонкий удар, короткий всхлип. Еще удар и еще. - Теперь ступай и принеси
его башмаки. Заслоняя руками окровавленное лицо, парень, пошатываясь,
исчез за тяжелой дверью.
Через несколько минут он возвратился. Одной рукой оп прикрывал разбитый
нос и губы, в другой были башмаки старика. Он молча поставил их на
стол и попятился к двери.
- Немудрено, что польстился, - заметил Борода, - хорошие башмаки - на
меху и подошла совсем не стерлась. Я тоже никогда в жизни не носил таких.
Ты, наверно, был богатый, - повернулся он к старику, - раньше, до
этого... Ну, понимаешь?
Старик молчал, не отрывая взгляда от башмаков, которые Борода держал
в руках.
- Конечно, богатый, - усмехнулся Борода, - только очень богатые могут
носить такие замечательные башмаки... На, возьми!
Он швырнул башмаки к ногам старика. Старик быстро нагнулся, схватил
их и стал торопливо надевать, подпрыгивая на одной йоге.
- А ты запомни, - обратился Борода к парню с разбитым лицом. - Мы не
бандиты и не разбойники. Мы исследователи. Исследователи - это значит
ученые. Мы должны вернуть то, что они, - он кивнул на старика, - потеряли.
Это очень трудно, но другого выхода у нас нет. И мы должны быть
прин-ци-пи-аль-ны-ми... - Последнее слово он произнес по складам. - Так
говорил Хромой, умирая. Он-то помнил кое-что - Хромой... Раньше тоже были
ученые. Раньше - это когда нас еще не было, а он был молодым. - Борода
указал на старика, который старался застегнуть пряжку на башмаке. -
Те ученые знали больше нас, они даже умели делать такие башмаки. Но они
были не-прин-ци-пи-аль-ные... Может, с этого все и началось. Вот так...
А ты на что польстился? Ты понял?
- Понял, - сказал парень, всхлипывая и размазывая по лицу кровь и
сопли.
- Вот и хорошо, - кивнул Борода. - Так расскажи нам, - продолжал он,
обращаясь к старику, - расскажи, как все это получилось?
- Я ничего не знаю.
- Быть не может. Что-нибудь да знаешь.
- Нет.
- Не всегда же люди скрывались в пещерах и под разяалинами и не могли
выходить на солнечный свет?
Старик молча разглядывал пряжки на своих башмаках.
- Ну! Молчать нельзя. Я могу заставить говорить. Это будет гораздо
хуже для тебя.
- Я ничего не знаю, клянусь вам.
- А мы поклялись не верить ничьим клятвам, даже своим собственным.
Сколько времени ты живешь там внизу, под этими развалинами?
- Как помню себя.
- Сколько же лет ты себя помнишь?
- Не знаю. Много...
- Десять, двадцать, пятьдесят?
Старик молча пожевал тонкими губами: - Меньше, но я не знаю. Я не веду
счет годам. Зачем? Время остановилось.
- Это вы остановили его, ты и те другие, кто носил такие же башмаки
на меху. Вас давно надо было уничтожить всех, как взбесившихся псов. А
вы зарылись в норы и бормочете про остановившееся время.
- Кончай, Борода, - глухо сказал Одноглазый. - Это ни к чему. Дай его
мне, и я проверю, сохранились ли какие-нибудь воспоминания в его гнилом
мозгу.
- Не надо! - закричал вдруг старик. - Я скажу, что помню. Все. Ничего
не утаю. Зачем мне скрывать? Я ни в чем не виноват.
- Все вы твердите "не виноват", - заметил Одноглазый, - выходит, все
само получилось.
- Помолчи, - сказал Борода, - послушаем, что он помнит. Только начинай
с самого начала, - повернулся он к старику, - и не вздумай нас дурачить.
Кое-что нам известно. Наш... этот, ну как его... исследовательский
центр действует уже давно.
- Я знаю, - кивнул старик.
- Знаешь?
- Да, там внизу знают о вас. Вы крадете женщин и стариков, мучаете их
и убиваете. Вас боятся и ненавидят. Боте давно предлагал истребить вас.
- Кто такой Боте?
- Наш президент.
- Ого. Одноглазый, оказывается, у этих крыс внизу есть даже президент.
- Сами вы взбесившиеся крысы! - хрипло закричал старик. - Исчадия
ада! Не даете людям умереть спокойно. Наступает конец света, а вы торопите
его приближение.
- "Конец света" - дело ваших рук, отец. Ваше поколение отняло у нас
солнце, отняло все, чем люди владели. Да, мы ушли в пещеры и подземелья,
у нас не оставалось иного выхода. Но мы хотим знать, что произошло, а вы
скрываете. Знание должно помочь нам вернуть потерянное. Тогда те, кто
доживут, смогут возвратиться в мир света.
- Человечество вышло из мрака и перед своим концом возвратилось во
мрак. Все предопределено, и вы ничего не измените.
- Слышишь, Одноглазый, они там внизу даже придумали целую философию,
чтобы объяснить и оправдать свое преступление.
- Не трать на него время, Борода. Дай его мне, и я все кончу за несколько
минут.
- Нет, это становится занятным. Нам давно не попадался такой разговорчивый
гость. Кем ты был раньше, старик?
- Раньше?
- Да. До этого. Когда люди еще не прятались от солнца.
- Раньше... - повторил старик и закрыл глаза. - Нет, не знаю. Какой-то
туман тут. - Он коснулся костлявыми пальцами лба. - Это ускользает,
но поймаешь его...
Одноглазый резко приподнялся, но Борода остановил его быстрым движением
руки.
- Говори, отец, - кивнул он старику, - говори, ны слушаем тебя.
Голос его прозвучал неожиданно мягко. Старик вздрогнул, глянул настороженно
и отвел глаза.
- Садись к столу, - продолжал Борода, - а вы, - он повернулся к парням,
молчаливо стоящим у двери, - принесите воды и чего-нибудь поесть.
Парни вышли и тотчас вернулись с жестяным жбаном и глиняной миской, в
которой лежали куски черного копченого мяса. Старик неуверенно шагнул к
столу, сел на край грубо отесанной деревянной скамьи, прикрывая ладонью
глаза от желтоватого света тусклой электрической лампы.
- Ешь, - сказал Борода, придвигая миску с черным мясом.
Старик с ужасом отшатнулся.
- Не бойся. Это летучие мыши. Их много в наших подземельях. Мои парни
научились ловить их электрическими сетями. Ешь!
- Воды бы... - прошептал старик, глядя на жбан. Борода налил ему воды,
и старик пил медленно и долго, судорожно подергивая худым кадыком.
- Хорошая вода, - пробормотал он, отставив наконец глиняную кружку и
отирая губы тыльной стороной ладони, - чистая и сладкая.
- Здесь в горах много такой, а у вас разве хуже?
- У нас - гнилая. Течет из-под развалин, а там, говорят, остались
трупы.
- Трупы? С того времени?
- Нет. Умирали и позже. Те, кто выходил днем. Это было давно, когда
еще не поняли, что солнце убивает.
- Много вас осталось в развалинах?
- А зачем тебе знать?
- Просто интересно, как вы там живете?
- А как вы тут?
- Нас немного. И у нас хорошая вода и чистый воздух. Здесь по ночам
дуют свежие ветры, а у вас внизу смрад и тишина. Я знаю - спускался туда
не один раз.
- Чтобы красть наших по ночам?
- И за этим тоже, но чаще, чтобы посмотреть, понять...
- Что ты хочешь понять?
- Как случилось такое.
- Зачем? Того, что случилось, не исправишь.
- Не знаю. Я и многие из наших родились в тот год, когда это произошло.
Мы выросли в темноте пещер, но хотим вернуться в солнечный мир. Он
был прекрасен, не так ли?
- Не помню. Не могу вспомнить. И зачем? Прошлого не вернешь.
- Не в прошлом дело. Мир велик. Он не ограничивается этими горами.
Может быть, не везде так...
- Дальше лежит пустыня. Оранжевая и черная. Там только солнце, скалы
и песок. Никто ее не пересекал.
- Ты видел ее?
- Нет. Один из наших доходил до края гор. Он видел пустыню и вернулся.
- Он еще у вас?
- Нет. Умер. Его убило солнце. Он вернулся, чтобы умереть.
- И никто из ваших не пытался уйти совсем?
- Уходили многие, кто помоложе. Уходили и не возвращались. Только
один вернулся и рассказал о пустыне.
- А остальные?
- Четверо погибли. Солнце убило их.
- А может, кто-нибудь дошел?..
- Куда? - спросил старик и вдруг начал смеяться, сначала чуть слышно,
потом громче и громче.
Борода и Одноглазый обменялись быстрыми взглядами. Так же смеялся и
предыдущий, умирая, когда уже перестал чувствовать электрические разряды.
Он так ничего и не сказал, только смеялся. Смех перешел в агонию.
Старик продолжал смеяться и вытирал грязными пальцами слезы, выступившие
на глазах.
- Замолчи, - глухо сказал Одноглазый, - чего разошелся?
- Куда он мог дойти?
- Я не утверждаю, что так было. - Борода потупился. - Это лишь предположение,
или - как ее?..
- Гипотеза, - подсказал Одноглазый.
- Вот именно - гипотеза.
Старик перестал смеяться. Взгляд его снова стал настороженным и злым.
- Вы слепые щенки! Щенки, - повторил он презрительно, - хоть и называете
себя исследователями и утверждаете, будто знаете что-то. Ничего вы
не знаете, кроме мрака этих пещер, в которых гнездитесь вместе с летучими
мышами. Здесь вы родились, здесь и подохнете. В мире не осталось ничего,
понимаете, ничего, кроме нескольких горсток безумцев: мы - там
внизу, вы - здесь.
- Но в других долинах... - начал Борода.
- В других долинах только совы, гиены да высохшие трупы.
- Ты бывал там?
- Это неважно. Я знаю.
- Кажется, ты действительно много знаешь, - кивнул Борода. - Плохо
только, что не хочешь добровольно поделиться с нами своим знанием.
- Мое знание для вас бесполезно.
- Нет бесполезного знания, отец.
- Его было слишком много во все времена. Оно и погубило мир.
- Значит, ты помнишь, как это случилось?
- Помню только свет, ярче чем тысячи солнц, и огонь, мгновенно пожравший
все. Спустя много времени я очнулся там, где живу теперь.
- Ты был из этого города?
- Не знаю.
- А твои близкие?
- Я не помню их.
- А другие в развалинах?
- Они тоже ничего не помнят. Некоторые считают, что всегда жили так,
хотя лет им больше, чем мне.
- Среди вас есть женщины?
Старик опять зло рассмеялся: - Чего захотел! Вы же украли их.
Борода и Одноглазый снова взглянули друг на друга.
- Видишь, я был прав, - заметил, помолчав, Борода. - Кто-то работает
в соседних долинах. Мы не крали ваших женщин, отец, - продолжал он, обращаясь
к старику. - Ни одной. Мы только исследователи. Когда из развалин
исчезли последние женщины?
- Не помню. Давно.
- Это важно, постарайся вспомнить.
- Несколько лун назад. Не всех украли, некоторые ушли с молодыми и не
вернулись.
- И теперь не осталось ни одной?
- Наверно... Я давно их не видел.
- А что говорят другие в развалинах?
- Не знаю... Мы редко встречаемся и разговариваем.
- Он врет, - проворчал Одноглазый. - Дай его мне, и я заставлю сказать
правду и припомнить кое-что.
- Слышишь, отец, что говорит мой помощник? Может, действительно попробовать
на тебе наши способы исследований?
- Я в твоей власти, разбойник, - прошептал старик. потупившись. - Но
когда ты вернул мне башмаки, я невольно подумал...
- Что же ты подумал? - прищурился Борода.
- Что ты не такой зверь, как о тебе рассказывают.
- Слышишь, Одноглазый!
- Он хитрит, чтобы спасти шкуру. Разве ты не понял? Было бы глупо отпустить
его так...
- Отпустите меня, - оживился старик. - Отпустите, а взамен я пришлю
вам другого.
- Кого же?
- Того, кто знает больше. Президента Боте.
- Ты слышишь, Одноглазый!
- Он, видно, считает нас совсем дураками, Борода.
- Похоже...
Наступило молчание. Старик растерянно озирался, глядя то на одного,
то на другого, потом горячо заговорил:
- Нет-нет, я не обману вас, клянусь. Ботс стар, все равно он скоро
умрет, а он помнит кое-что - это точно. Только он не хочет говорить. Но
вы сможете заставить. И получите пользу для себя.
- А для тебя какая же в этом польза? - прервал Одноглазый.
Старик хихикнул:
- И для меня будет польза, парень. Когда Ботс исчезнет, придется выбрать
нового президента. Им буду я...
- А ты действительно хитрец, - заметил Борода. - Но такой хитрец запросто
обманет и нас.
- Не обману. Я ненавижу Ботса. Все в развалинах его ненавидят. У него
в тайниках есть разные ценные вещи. Много. Есть даже кофе. Вы знаете,
что такое кофе?
- Мы слышали о нем, но никогда не пробовали, - сказал Борода.
- Я пришлю вам банку, если стану президентом.
- Может, отпустим его, Одноглазый, за Ботса и за банку кофе?
- Обманет ведь...
- Если не верите, оставьте у себя мои башмаки. Вернете, когда Боте
будет у вас.
- Рискнем, Одноглазый. Мне кажется, он все-таки не обманет. Он слишком
ненавидит Ботса, а кроме того, знает, что с нами шутки плохи. Найдем
в случае чего. Иди, отец, идя в своих башмаках и доставь нам поскорее
Ботса.
- Ну, мы не прогадали, Одноглазый?
- Выходит...
- Где этот Ботс?
- У меня в лаборатории. Пришлось связать. Кидался как бешеный.
- Очень стар?
- У нас еще никогда такого не было.
- Надо с ним поосторожнее. Может, заговорит так?
- Едва ли... Лежит и проклинает.
- Начнем помаленьку?
- Пожалуй.
- Тогда пошли.
Они спустились по крутому полутемному лазу в нижний этаж подземелий.
Следуя за Одноглазым, Борода снова думал о том, что здесь могло быть
раньше...
Когда они несколько лет назад нашли и заняли этот лабиринт, в нем еще
лежали скелеты и высохшие мумифицированные тела мужчин, женщин, детей.
Множество скелетов и тел. Следов ран на них не было. Может быть, они
умерли с голоду пли от другой причины? Они лежали правильными рядами во
всех помещениях. Ребятам пришлось повозиться, пока очистили верхние этажи
лабиринта. Теперь все это сложено в самом низу, в пещерах, которые
находятся под долиной. Вероятно, тогда они допустили ошибку. Надо было
получше обследовать те пещеры. Лабиринт может тянуться до развалин, которые
лежат внизу в долине.
Интересно, что удастся выведать от отого Ботса? Президент! Ничего себе
добыча. Борода умел читать и из книг, найденных в лабиринте, знал,
что раньше так называли главу большого государства. Когда-то на земле
были государства. И одно из них находилось в этих горах. Развалины городов
кое-где сохранились. И под развалинами еще гнездились люди. Как в
этой долине внизу.
Это было непостижимо. Почему сразу все изменилось? Океан пламени,
пронесшийся над этими горами и всем миром. Откуда он? Что было его причиной:
злая воля безумцев, роковая ошибка или?.. Или зто "конец света",
как твердил тот старик? В сущности, они почти ничего не знают. Знают
лишь, что люди - множество мужчин, женщин, детей - жияи в больших, освещенных
солнцем городах. У людей было все, что пожелаешь, даже теплые
башмаки на меху. Кроме того, у них были разные машины, приспособления,
приборы, о назначении которых сейчас трудно догадаться, тем более что
тайны этих приборов и машин умерли вместе с их создателями. Переменилось
все сразу. Может быть, ва несколько мгновений. Все испепелил, разрушил,
расплавил огонь. На картинках в старых книгах были горы, покрытые яркой
зеленью и цветами, были прекрасные здания из блестящего металла и стекла,
которые искрились в солнечных лучах, было синее море, а на его берегах
красивые мужчины, женщины, дети, которые не прятались от солнца...
Борода невольно вздрогнул.
Солнце - самый страшный и смертельный враг тех, кто уцелел. Его лучи
безжалостно убивают все живое. Они убили растения, иссушили реки. Наверно,
и на месте синей морской дали теперь бесконечная, сожженная солнцем
пустыня. Может быть, причина в солнце? Изменилось оно, а люди ни в чем
не виноваты?
Но почему Хромой утверждал иное? Всем, что Борода знает, он обязан
Хромому. Хромой научил их жить в этих подземельях. Указал цель жизни:
понять и пытаться поправить то, что случилось. Он был убежден, что катастрофа
- дело рук людей, тех самых не-прин-пи-пи-аль-ных ученых, которых
Хромой так ненавидел. С Одноглазым и учениками Борода теперь продолжает
дело, пачатое Хромым. Удастся ли им понять что-нибудь? Стариков остается
все меньше, все чаще они умирают, так и не начав вспоминать. Да и
хранит ли чья-нибудь уснувшая память воспоминания, которые они ищут?
Одноглазый, шедший впереди, негромко выругался.
- Что там? - спросил Борода.
- Светильники гаснут. Видишь, почти не светят. Водяные машины, которые
нам удалось пустить в ход с таким трудом, выходят из строя. Они дают
все меньше энергии. Что будем делать потом?
- Надо добыть новые лопатки для колес.
- Где?
- Ну, попытаться сделать самим.
- Легко сказать! Из чего и как? Мы еще можем коекак наладить старые
машины, но сделать что-то заново... Это искусство утрачено навсегда, Борода.
- Вздор! Все эти машины сделали люди, такие же, как ты и я.
- Не совсем такие, Борода. Они знали то, чего мы не знаем. Нас ведь
никто не учил. Мы до всего должны доходить сами.
- Значит, должны дойти и до этого: начать строить новые машины.
- Пожалуй, давай заниматься этим. И оставим то, над чем трудились до
сих пор.
- Нельзя. Машины пока не главное, они только помощь в нашем основном
деле. Надо думать и об одном и о другом.
- Знаешь, Борода, если Ботс нам сегодня ничего не скажет, похоже, мы
проиграли... Ничего у нас не получится.
- И ты начал сомневаться!
- Давно, только не хотел говорить, не хотел оставлять тебя одного.
- Одного?
- Конечно. Если я уйду, уйдут и ребята. Наверно, уйдут все...
- Куда вы пойдете? Ты слышал, что говорил старик?
- Можно пойти вдоль гор, не обязательно углубляться в пустыню. Пойдем
ночами при свете луны. Днем будем прятаться в пещерах. Если где-нибудь
найдем женщин, отобьем их, заложим новое поселение. Коли хочешь, пойдеы
с нами.
- Это уже решено?
- Да. Если тот ничего не скажет.
- А если скажет?
- Тогда еще посмотрим.
- Так...
Больше они не проронили ни слова, идя по длинным, плохо освещенным
скальным коридорам.
"В сущности, этого надо было ждать давно, - думал Борода. - Ребятам
все осточертело, а главное, им нужны женщины. Одно знание их не увлекает.
В их телах сохранился первобытный инстинкт продолжения рода. А впрочем,
все это тоже бессмысленно: женщины давно бесплодны. В пещерах и в
глубине развалин рождались лишь дети, зачатые до катастрофы. И если мы
ничего не сможем изменить, мы станем последним поколением этой проклятой
земли".
Старик лежал на столе. Веревки, которыми он был привязан, глубоко
впились в иссохшее, худое тело. Голова запрокинулась назад, и острый
клип бороды торчал вверх, отбрасывая резкую тень на побеленной известкой
стене. При виде Бороды и Одноглазого старик шевельнулся, и из его впалой
груди вырвался не то вздох, но то скрип.
- Развяжите его, - приказал Борода. Парии, стоящие у дверей, бросились
исполнять приказание. Когда путы были сняты, старик, кряхтя, приподнялся
и сел.
- Посадите его в кресло.
Парии подняли старика и перенесли в потертое кожаное кресло посреди
помещения. Над креслом с потолка свисал блестящий металлический шар, от
которого тянулись нити проводов.
Старик не сопротивлялся. Посаженный в кресло, он попытался устроиться
поудобнее и принялся растирать затекшие кисти рук.
Борода и Одноглазый присели напротив на грубо сколоченные табуреты.
- Ну, здравствуй, президент Боте, - сказал Борода, - приветствую тебя
в нашей исследовательской лаборатории.
- А я совсем не президент, - довольно спокойно возразил старик, - и
никто до сих пор не называл меня Ботсом.
- Он твердит это с самого начала, - заметил Одноглазый. - Врет, конечно,
как они все.
- Значит, не Ботс, - кивнул Борода. - Возможно, мы ошиблись. Тогда
кто же ты?
- Достаточно того, что не Ботс. Если вам нужен Ботс, отпустите меня.
- Не раньше, чем ты сможешь доказать, что ты не Ботс.
- Как же я это сделаю?
- А если не можешь, значит, ты и есть президент Ботс.
- Хитро придумано, - старик потер пальцами свою козлиную бороду и задумался.
- Что вам нужно от меня?
- А вот это другой разговор. Ты достаточно стар и, конечно, помнишь,
как это произошло.
- Что именно?
- Ты не понял?..
- Огонь, который пожрал все?
- Да.
- Не знаю. И никто не знает.
- А ты помнишь, что было до этого?
- Нет. Помню себя с тех пор, как открыл глаза во мраке среди развалин.
- Слушай, Ботс...
- Я не Ботс.
- Допустим... Но кто бы ты ни был, помоги нам попять. Ведь мы ищем
правду.
- А существует ли правда? И зачем вам она?
- Чтобы попытаться исправить.
- Это не в силах людей. Тем более теперь.
- И все-таки мы хотим попробовать.
- Но я ничем не могу вам помочь. Я ничего не знаю. Ничего.
- Видишь это? - Борода указал на блестящий металлический шар, свисавший
с потолка над головой старика. - Знаешь, что это такое?
- Нет. А хотя, подождите... - Старик прикрыл ладонью глчза, вспоминая.
- Однажды я уже видел над собой таков. Это было давно. Очень давно...
С помощью этого когда-то лечили болезни. Только забыл какие... Но
вы, конечно, используете это для другого...
- Нет, и мы лечим. Память. Заставляем вспоминать то, что люди забыли.
- И убиваете их.
- Не всегда. Только тех, кто не хочет вспомнить.
- Не хочет или не может?
- Для нас безразлично, отец.
- И вы хотите испытать это на мне?
- Если ты не будешь говорить добром.
- Но, испугавшись, я могу наговорить вам невесть что.
- У нас есть средство проверить. Кое-что нам известно. Ложь не спасет
тебя.
- От чего?
- От этого, - Борода кивнул на блестящий шар над головой старика.
- Вам никогда не приходило в голову, что старость надо беречь, уважать?
Вы зовете себя исследователями, но вы просто дикари. Ведь уважение
к старости, к минувшему - главная черта, отличающая цивилизованность от
дикости, ученого - от дикаря.
- О каком уважении ты говоришь, отец? За что мы должны вас уважать?
Вы лишили нас всего. И если говорить о дикости, вы - ваше поколение -
ввергли нас в нее. А мы хотим вырваться любой ценой! Понимаешь - любой.
Ценой ваших признаний и плюгавых жизней - тоже.
- В логике вам отказать нельзя, хотя то, что вы творите, бессмысленно.
Ну, допустим, ты и даже все вы, - старик обвел взглядом подземелье,
- поймете, что произошло двадцать или тридцать лет назад. Ну и что! Изменить
вы ничего не в состоянии.
- Поняв, можно что-то делать. Искать средства, пытаться изменить...
- Вот вы поняли, давно поняли, что солнечные лучи убивают. Как вы это
измените?
- Может, в изменим, когда будем знать причину. Почену они стали смертоносными?
Ведь раньше они не убивали.
- Раньше ие убивали, верно. Раньше были благодеянием. Благодаря им на
земле появилась и расцвела жизнь.
- Ну так что же произошло?
- Этого, вероятно, никто из нас не знает и теперь уже но узнает никогда.
- А что ты думаешь об этом сам? Ты очень стар. Главная часть твоей
жизни осталась там, за огненной чертой. Я готов поверить, что ты, как
все, ничего не помнишь. Но разум твой еще жив и ты не можешь не думать о
том, как все переменилось. И почему переменилось.
Старик сплел тонкие пальцы, подпер ими узкий, худой подбородок и долго
молчал, устремив неподвижный взгляд в дальний угол подземелья, потом,
словно очнувшись, резко дернул головой и заговорил:
- Твой вопрос свидетельствует о твоем уме - прости, я не знаю твоего
имени.
- Мы зовем его Борода, - сказал Одноглазый. - Он единственный среди
нас, у кого волосы растут на подбородке и на щеках.
- Единственный... Это интересно... - пробормотал старик, словно обращаясь
к самому себе. - Так вот, Борода, - продолжал он совсем другим голосом
- отчетливым и твердым, - я действительно думая об этом, и не раз.
И если тебя интересуют мои мысли, охотно поделюсь ими с тобой. Я не
знаю, чем я занимался раньше, до "огненной черты", как ты говоришь. Начав
вторую жизнь под развалинами в долине, я нашел себе занятие, вероятно
новое, но не менее интересное и важное для меня, - я стал изучать
сны. Да-да, не удивляйтесь - сны. Свои сны, сны других людей, живущих
рядом со мной. Я научился понимать сны, объяснять людям их значение. Если
бы вы знали, какие иногда снятся интересные сны!
- Мне никогда ничего не снится, - сказал Борода.
- А я видел сон только раз, - добавил Одноглазый. - Мне приснилась
женщина, злая и безобразная. Она преследовала меня, а я никак не мог
убежать, и, когда она настигла меня, я проснулся...
- А потом ты долго болел, не правда ли? - спросил старик, внимательно
глядя на Одноглазого.
- Верно. Как ты узнал?
- Такой сон - частый знак близкой болезни.
- А если снов нет? - спросил Борода.
- Сны есть всегда, просто ты их сразу забываешь, как я и другие забыли
то, что было до "огненной черты".
- Ты, кажется, хотел рассказать нам, какие бывают сны.
- Да... Вот однажды мне приснилось поле - зеленое поле, густо заросшее
влажной травой и цветами. Было раннее утро, и я бежал по этому полю.
Никто не преследовал меня. Просто мне было легко и весело. Я бежал по
росистой траве, и надо мной плыли легкие розовые облака, А потом взошло
солнце, но не смертоносное, а ласковое. Его лучи только согревали и сушили
одежду, влажную от росы.
- И что же означал этот сон? - хрипло спросил Борода.
- Вероятно, только то, что когда-то давно, задолго до "огненной черты",
я встречал солнечный рассвет на цветущем зеленом поле.
- А еще?
- Еще мне часто снится город. Большой город с очень высокими домами и
узкими улицами. Нигде не видно развалин, а на перекрестках улиц кое-где
маленькие площади и на них среди камня правильные ряды деревьев и цветы.
Много ярких цветов. И между цветами бьют к небу струи прозрачной воды,
ярко сверкающие в лучах солнца.
- А люди?
- Да, и люди. Множество людей. Они спешат куда-то, не обращая внимания
на цветы, водяные струи и солнце.
- Значит, ты когда-то жил в таком городе?
- Вероятно. И, в отличие от других его обитателей, находил иногда
время посмотреть вокруг.
- Поэтому теперь он является тебе в снах?
- Вероятно.
- Что же ты помнишь еще?
- Я не говорил, что помню. Это всего лишь сны.
- Которые ты умеешь толковать.
- Толковать - да. Но это не значит, что все так и было.
- Я перестаю понимать тебя, отец, - нахмурился Борода.
- Сон - лишь призрак, который возникает тут, - старик коснулся пальцами
головы, - призрак воспоминаний или того, что живет в тебе и самому
тебе неведомо. Может, это только мечты, а в действительности ничего не
было.
- Но "огненная черта" была.
- В сущности, и этого мы точно не знаем. Что-то переменилось в мире,
в котором мы жили. И все...
- Хочешь запутать меня?
- Нет. Это мои мысли. Ведь ты хотел знать их, не так ли?
- Тебя трудно понять.
- Это удел всех нас. Люди давно разучились понимать друг друга и даже
самих себя. Вероятно, с этого и начались все несчастья.
- Значит, в том, что произошло, все-такв виноваты люди?
- Я не могу утверждать, но порой думаю так.
- Твои сны подсказывают такие мысли?
- Не только... Ты умеешь читать, Борода?
- Да, но я знаю мало книг. Книги - такая редкость. Они сгорели первыми.
А те, что чудом сохранились, пошли на топливо для костров немного
позднее. Люди хотели выжить любой ценой.
- Знаю. У себя в развалинах я собрал немного старых книг. В некоторых
есть предсказания, что такое может произойти, если люди не одумаются.
- Предсказания?
- Да. Были люди, имевшие смелость предсказывать. Их называли фантастами.
- Расскажи об этих предсказаниях, отец.
- Это даже трудно назвать предсказаниями. В одной книге описано то,
что случилось, так, словно автор видел все это.
- Но эта книга?
- Она написана очень давно, наверно, до моего рождения.
- Значит, они знали?
- Некоторые, наверно, догадывались.
- Ты слышишь, Одноглазый?
- Слышу, но можно ли верить? Где эта книга?
- Она хранится в развалинах. Обещаю отдагь ее вам, если освободите
меня.
- Слушай, Ботс!
- Я не Ботс.
- Мы уже договорились, что ты Ботс. Мне нужна эта книга. Но кто поручится,
что ты не обманешь?
- Ты должен мне поверить. У тебя нет иного выхода. В некоторых случаях
люди должны верить друг другу, ибо неверие - это уже проигрыш. Я оставлю
книгу в условленном месте между развалинами и вашей горой. Завтра
ночью ты возьмешь ее.
- Хорошо. Я верю. С заходом солнца освободи его, Одноглазый. Пусть
парни проводят его и условятся о месте, где он положит книгу. Я не буду
больше утомлять тебя расспросами о снах, отец. Прощай. А пока отдохни у
нас до наступления темноты.
- Что скажешь, Одноглазый? Ушел он?
- Нет. Он умер, Борода. Умер, не начав вспоминать.
- Ты... Ты посмел?
- Спокойно, Борода! Глупо было отпускать его так. Я хотел испытать
его немного. Ведь я имел право. Я тоже исследователь, как мы все.
- Что ты наделал! Книга... Как достанем теперь его книгу?
- Книга могла оказаться такой же ложью, как и "президент Ботс". Он
сказал, что его звали Стоб. Тот старик тоже обманул нас.
- Что ты наделал, Одноглазый!
- Только выполнил свою обязанность. Мы обязаны экспериментировать в
поисках правды. Экспериментировать, а не верить на слово, как последнее
врамя делаешь ты. Эксперимент оказался неудачным, вот и все. Еще один
неудачный эксперимент. По он последний, Борода.
- Последний?
- Да. Мы уходим. Все. Сегодня вочью. Я тебе говорил. Парни уже собрались.
Решай, как ты? Но учти, теперь я командую...
- Он очень мучился?
- Кто?
- Ну этот - Ботс или Стоб.
- Не очень. Эти случилось быстро. Он был слишком стар. Сразу начал
бредить. Слова были бессмысленны. Впрочем, одна фраза показалась мне интересной,
но он на успел закончить ее. Он вдруг вспомнил о тебе. Он решил,
что ты обманывал его, обещая свободу.
- Проклятие!
- Он сказал: этот, с бородой, который обманул, он, пожалуй, мог бы...
Солнце не очень страшно для него... Всего три ночи пути...
- Три ночи? Но куда?
- Не знаю. Это были последние слова. Больше я не разобрал ничего.
- Он бредил. Я такой же, как и все вы. Я вырос в подземельях и никогда
на выходил на солнце.
- А может, ты родился еще до "огненной черты" за год-два? Почему
только у тебя растет борода? Вдруг солнечные лучи не смертельны для тебя?
- Хочешь избавиться от меня таким способом? Не выйдет! - Борода усмехнулся.
- Действительно ли он бредил так, или ты придумал это сам, я
не настолько глуп, чтобы говорить. Инстинкт подсказывает мне, что солнце
гибельно. Я страшусь его лучей, как и все вы. И я еще не хочу умирать.
Идите, как вы задумали. Я остаюсь и попробую найти книгу, о которой он
говорил.
- Подумай, Борода.
- Я уже подумал. Наши пути разошлись. Буду искать правду один.
- Это твое прапо. Но мне жаль, что ты оставляешь нас. И хоть ты обидел
меня несправедливым подозрением, повторяю: я ничего не придумал.
Старик произнес те слова, и я передал их тебе точно.
- Хорошо. Прощай!
- Прощай, Борода. Мы пойдем вдоль гор на север. Будем оставлять знаки,
чтобы ты мог найти нас, если передумаешь.
- Хорошо. Но я не передумаю.
- Мы не уйдем далеко. В четырех ночах пути в большой долине есть развалины.
Попробуем договориться с теми, кто живет там.
- Все это бессмысленно.
- Не больше, чем твое решение остаться.
Одноглазый направился к выходу, но, не дойдя до двери, вернулся.
- Вот, - сказал он, снова подходя к столу, за которым сидел Борода, -
этот порошок - кофе. Его прислал тот старик в башмаках на меху. Опять
похоже на обман, Порошок горький. Возьми его, если хочешь.
Одноглазый вынул из кармана кожаной куртки небольшую металлическую
банку. Поставил ее на стол. Борода не шевельнулся. Глаза его были устремлены
куда-то в темноту поверх головы Одноглазого. Одноглазый потоптался
у стола и молча вышел, тяжело ступая подкованными сапогами.
Три ночи подряд Борода пытался проникнуть в развалины, лежащие внизу
в долине. Все было напрасно. Часть входов оказалась завалена, остальные
тщательно охранялись. Из них доходил слабый, свет, слышны были приглушенные
голоса. На стук камня, выкатившегося из-под ног Бороды, от ближайшего
входа в темноту просвистела стрела. Поняв безуспешность попыток,
Борода возвратился в подземелья опустевшей лаборатории.
Электрические машины давали все меньше энергии. Светильники гасли
один за другим. Надо было решать.
На закате следующего дня, когда солнце скрылось за гребнем хребта и
густая фиолетовая тень легла в долине, Борода, выглянув в смотровую щель
верхней лаборатории, заметил внизу цепочку людей. Они шли от развалин и
медленно поднимались по склону вверх к пещерам.
Борода разыскал оптическую трубу и долго рассматривал в нее приближающийся
отряд. Впереди шел старик в широкополой шляпе в коротком плаще.
Кажется, это был тот самый, который побывал у них в лаборатории. У него
на груди на коротком ремне рисела черная трубка с блестящей изогнутой
рукоятью. Борода знал это оружие. Оно выбрасывало прерывистый огонь и
могло умертвить с большого расстояния. У остальных были луки со стрелами
в палки с длинными острыми лезвиями.
Их намерения не вызывали сомнений. К ночи они будут у нижнего входа.
Старик-предводитель без труда найдет его...
Борода поспешно спустился вниз. Привалил к двери нижнего входа изнутри
большие камни. Привел в готовность секретные ловушки. Пусть поработают
и хоть как-то заплатят за разгром лаборатории. Потом он положил в кожаный
мешок запас копченого мяса, другой мешок наполнил водой. Кажется,
все.
Он остановил водяные машины, и тусклый свет немногих светильников погас.
В лабиринте наступила непроглядная тьма. Перебросив через плечо кожаные
мешки с едой и питьем. Борода ощупью направился к тайному выходу,
известному только ему одному.
Когда Борода выбрался наружу и над головой у него засверкали звезды,
снизу - от главного входа в лабиринтдонеслись глухие удары. Там разбивали
дверь.
Борода усмехнулся. Им хватит работы на несколько часов. А натолкнувшись
на первые ловушки, они едва ли рискнут сегодня проникнуть далеко во
мрак подземелий. Теперь надо было решать, куда идти. Чуть заметная тропа
вела вдоль скалистого склона хребта на север, туда, куда ушли Одноглазый
и ребята. Но старик, умирая, сказал о пути длиной в три ночи. Ночь приходила
с востока, из пустыни.
И вдруг Борода понял, что выбор уже сделан, сделаю еще тогда, когда
он говорил последний раз с Одноглазым Просто он откладывал исполнение.
Путь только один - на восток, в пустыню. И чего бы это ни стоило, он
должен дойти. Если даже в конце пути ждет смерть, он, умирая, будет
знать больше, чем знает сейчас. И оставит знак тем, кто пойдет по его
следу. Старик не успел сказать всего, но теперь это не так важно, раз он
решил идти.
Борода прислушался. Удары внизу смолкли, потом возобновились с новой
силой. Ветер прилетел откуда-то издалека, может быть из самой пустыни,
принес прохладу и неведомые, тревожащие запахи. Борода резко повернулся
и решительно зашагал вниз по каменистому склону, навстречу ветру и ночи.
Рассвет застал его у подножия гор на краю каменистой пустыни. Когда
восток заалел, а горы за спиной позолотило еще невидимое солипе, Борода
разыскал пещеру-навес и забился в самую глубину, куда не смогли бы проникнуть
солнечные лучи. Утомленный ходьбой, он тотчас заснул и проспал
весь депь. Когда он проснулся, солнце уже скрылось за хребтом, а пустыня
на востоке потемнела.
Борода проглотил немного мяса, запил несколькими глотками воды и снова
пошагал вперед. Еще некоторое время местность понижалась, потом стала
совсем ровной. Пустыня выглядела такой же безжизненной, как и горы. Ни
кустика, ни клочка сухой травы. Под подошвами скрипел гравий, иногда попадались
более крупные камни. Несколько раз Борода пересекал неглубокие
сухие лощины. Быстро темнело, ржаво-бурые тона пустыни блекли, растворялись
во мраке. Над головой все ярче сверкали звезды. Борода оглянулся.
Горы на западе словно стали ниже. Их темная зубчатая цепь четко выделялась
на фоне угасающей бледно-оранжевой зари. Вокруг была пустыня - неведомая,
огромная, угрожающая. Борода содрогнулся, вспомнив о завтрашнем
рассвете. Что, если он не найдет укрытия от палящих смертельных лучей?
Еще не поздно вернуться к горам, где на каждом шагу есть пещеры и глубокие
прохладные укрытия. Но он только тряхнул головой, чтобы прогнать
сомнения, и ускорил шаги. Нет, он будет идти вперед, только вперед, пока
хватит сил. Он выбрал яркую звезду, которая недавно поднялась над горизонтом,
и пошел прямо на нее, и, когда звезда заметно отклонилась вправо,
к юго-востоку, выбрал другую и шагал без остановки несколько часов.
Потом горизонт начал светлеть и впереди поднялся узкий сера ущербного
месяца, предвещая близкий конец ночи.
Борода присед немного отдохнуть. Залитая неярким светом пустыня казалась
серебристой. Кое-где сверкали осколки кремня, темнели неглубокие
лощины. Ветра не было, полная тишина царила вокруг. Борода долго вслушивался
в нее, но не мог уловить ни единого звука. Это была тишина всеобщей
смерти. Суждено ли ему пережить следующий день? Он поднялся и пошагал
дальше. Теперь он шел медленнее. Тело ломило от усталости, горели
стертые ступни. Но ои продолжал идти вперед.
Снова заалел восток. Заря стремительно разгоралась. Через несколько
минут из-за горизонта брызнут ослепительные лучи солнца. Пора было искать
укрытие. Борода оглянулся. Местность вокруг была ровной как стол.
Ни выступов, ни скал. Он вернулся назад к последней ложбине, которую недавно
пересек. Спустился и пошел вдоль нее. Быстро светало. Глаза уже
различали ржаво-фиолетовые краски пустыни. Лощина отклонялась к северу и
постепенно углублялась. Наконец, когда стало уже совсем светло, Борода
разыскал небольшой скальный карниз. Он выдавался па север и должен был
давать тень в течений всего дня. Под карнизом было немного сухого песка.
Борода вытянулся на нем, закрыл глаза. На этот раз он долго не мог заснуть.
Сквозь прижмуренные веки различал, как горят в лучах взошедшего
солнца скалы на противоположной стороне лощины, чувствовал жар, который
бьет от нагретых солнцем камней, - они находились всего в двух шагах от
его тела. Потом он заснул.
Проснулся он от ощущения невыносимого зноя. Ему показалось, что все
его тело пылает. Он раскрыл глаза, но, ослепленный, не увидел ничего,
кроме сияющей синевы над головой. Он зажмурился, а когда раскрыл глаза
снова, содрогнулся от ужаса. Вся правая сторона его тела была освещена
солнцем, которое висело почти в зените. Он стремительно отодвинулся, лег
на бок, прижался к шероховатой скале. В полдень карниз давал слишком мало
тени. Сколько времени он проспал, освещенный солнцем? Смертельно ли
поражение, которое его настигло? Борода знал, что люди, пораженные солнечными
лучами, иногда умирали на сразу. Может, и у него есть еще какое-то
время? Он лежал неподвижно, вслушивался в себя и ждал. Граница
света и тени проходила всего в ладони от его тела. Потом эта граница начала
отодвигаться. Солнце склонялось к западу. Тени становились длиннее,
жара уменьшалась, а он еще жил.
Когда тень заполнила всю лощину, Борода рискнул высунуть голову
из-под своего карниза. Солнца со дна лощины уже не было видно, но ето
жар ещо чувствовался в воздухе. Борода осторожно приподнялся, встал на
четвереньки. Каждое движение отдавалось болью в онемевшеи теле, кружилась
голова, но он жил, мог двигаться.
Он дождался сумрака, вылез из лощины и побрел на восток. Сначала он
шел очень медленно, но с наступлением темноты пришла прохлада и вернула
часть сил. Он шел, не останавливаясь, до восхода луны. Облик пустыни
постепенно менялся. Местность стала волнистой. Ноги тонули в рыхлом песке,
и движение сильно замедлилось. Поднявшись на одну из возвышенностей,
Борода присел отдохнуть. Низко над горизонтом висел узкий бледный серп
луны, освещая однообразные застывшие волны песка и каменистых гряд. Они
тянулись во все стороны, насколько достигал взгляд.
Борода сначала вслушивался в окружающую тишину, потом начал дремать.
Из полузабытья его вывел какой-то странный далекий звук. Откуда он доиесся,
понять было нельзя. Может быть, из безмерных пространств пустыни,
а может - с ночного неба. Он не был похож ни на что: ни на шум ветра, ни
на грохот далекого обвала, ни на рычание дикого зверя. Зародившись вдали,
он звучал какое-то время и постепенно смолк. И снова вернулась тишина.
Но теперь это уже не была тишина смерти. Она скрывала что-то неведомое,
о чем рассказал донесшийся звук. Борода поднялся. Силы снова возвратились
к нему, и он двинулся вперед.
В третий раз впереди загоралась заря. Третья ночь пути подходила к
концу. В редеющем сумраке Борода оглядел с невысокой возвышенности окрестности.
Вереницы пологих гряд тянулись до самого горизонта, между ними
белели полосы песка. Нигде не было видно ничего похожего на укрытие.
Оставалось идти вперед, пока силы не покинут его окончательно.
Когда из-за горизонта появился ослепляющий край солнечного диска и
жгучие лучи коснулись лица, Борода только сомкнул веки и продолжал механически
переставлять ноги в сыпучем песке. Он уже ни о чем не думал,
ждал только, когда упадет, сраженный смертоносными лучами. Солнце поднималось
все выше, а он все еще шел, тяжело передвигая ноги. Лицо его горело
от зноя, по щекам стекали струйки соленого пота. Наконец песок кончился,
Борода почувствовал под ногами твердую каменистую почву. Потом
что-то стало задевать за ноги, мешая движению. Он нагнулся, прикрывая
глаза от нестерпимо яркого света, и увидел у своих ног полузасохшие
стебли каких-то серебристых трав. Он сорвал один из них и поднес к лицу.
Запах был незнакомый, острый и свежий до горечи. Борода опустился на колени
и, касаясь лицом жестких сухих стебцей, стал жадно вдыхать их горьковатый
аромат. Он еще не верил самому себе. Неужели это конец пустыни,
неужели впереди жизнь?
Он поднялся и, уже не думая о губительных лучах, которые изливало
солнце, торопливо двинулся вперед. Он пытался разглядеть, что было перед
ним, но не привыкшие к яркому свету глаза слезились, расплывающиеся радужные
круги застилали все вокруг. Он только чувствовал, как трава под
ногами становится гуще, и, опустив руку, ощутил, что стебли уже не сухие
и ломкие, а гибкие и влажные...
А потом на его пути встала стена. Он догадался о ее близости по прохладной
тени и, протянув вперед руки, нащупал шероховатую поверхность
камня. Стена тянулась вправо и влево. Он поднял руки высоко над головой
и не достал до ее края. Пальцы находили только стыки больших, грубо отесанных
плит. Он побрел вдоль стены, но тут силы окончательно покинули
его. Он прилег на землю и, чувствуя, как сознание исчезает, решил, что
умирает.
Но он не умер. Вечерняя прохлада возвратила его в пир запахов, звуков,
красок. Он снова почувствовал свое тело и, приоткрыв глаза, увидел,
что лежит в густой зеленой траве у подножия высокой серой стены. Солнце
чуть просвечивало сквозь розоватые облака совсем низко над горизонтом.
Прохладный ветер шелестел в траве, а над самым ухом звучала прерывистая
серебристая трель, похожая на звон многих колокольчиков. Борода начал
настороженно всматриваться в окружающую зелень, чтобы найти источник
странных звуков, но увидел только крошечное зеленоватое существо с длинными
изломанными ногами. Существо на мгновение замерло, и звук прекратился,
но я тем длинные ноги снова пришли в ритмическое движение и опять
полилась серебристая трель.
Борода усмехнулся, потом осторожно приподнялся, чтобы не потревожить
маленького звонкоголосого соседа. И впервые он вдруг почувствовал, как
нарастает в нем волна радости. Он жил! Солнце не убило его! Тот старик
сказал правду! И впереди за стеной ждало неведомое...
Придерживаясь руками за стену. Борода встал на ноги и осмотрелся.
Стена уходила вправо и влево непрерывной серой лентой. Она поднималась
на пологие возвышенности спускалась в ложбины и убегала к самому горизонту.
Ее высота ее намного превышала человеческий рост, и нигде ней не
было заметно на понижений, ни ворот, ни выломов. Вдоль стены тянулась
широкая полоса растительности. Среди густой травы темнели кустарники,
поднимались новые высокие деревья. Далеко на западе в желтоватом мареве
заката лежала пустыня. Борода долго всматривался туда, но гор, из которых
пришел, разглядеть не мог.
Осмотр стены показал, что взобраться на нее здесь не удастся. Надо
было искать другое место, и Борода отправился вдоль стены на север.
Солнце зашло, быстро темнело. В густой траве все звонче раздавались серебристые
трели маленьких длинноногих существ. Борода почувствовал голод
н жажду. Присев у подножия стены, он достал остатки мяса в допил последние
глотки воды. Он не сомневался, что завтра за стеной найдет воду, но
сейчас жажда продолжала мучить его. Он попробовал жевать стебли травы,
но и это не принесло облегчения. Он продолжил путь в почти полной темного
и неожиданно очутился среди невысоких деревьев, на которых висели
крупные, мягкие на ощупь плоды. Борода разорвал один из них и нашел
внутри сладкую сочную мякоть с очень приятным вкусом и запахом. Утолив
жажду, оа решил остаться тут до рассвета. Он прилег на мягкой траве под
деревьями и мгновенно заснул.
Проснулся он задолго до рассвета. Его разбудили звук донесшиеся из-за
стены. Что-то приближалось с лязгом грохотом. Чувство неведомой опасности
заставило его мгн венно вскочить. Грохот нарастал. Коснувшись ладонью
стены, Борода почувствовал, что она дрожит. В ужасе, что стена сейчас
рухнет, Борода устремился прочь в темноту. Он натыкался на деревья, падал,
разорвал одежду и расцарапал лицо. Густые колючие заросли заставили
его наконец остановиться. Он тяжело дышал, чувствуя на исцарапанных губах
соленый вкус крови. Сердце судорожно колотилось в груди. Однако стена
не рухнула и ничего не появилось из-за нее в темном небе. Грохот и
лязг постепенно отдалились и смолкли совсем. Снова стало тихо, слышались
только серебристые трели в темной трапе.
До рассвета Борода уже не сомкнул глаз. Иногда из-за стены доносились
какие-то неведомые звуки, но источник их находился далеко, и, сколько
Борода ни прислушивался, он не мог понять, что за странный мир отгорожен
этой стеной.
Наконец стало рассветать. Окружающие предметы начали снова обретать
свою окраску, и Борода узнал, что плоды, которыми он утолял ночью жажду,
оранжевые, а колючий кустарник, в котором он запутался, убегая, усыпан
яркими желтыми цветами. Мир становился все ярче, теплее и прекраснее,
только стена оставалась серой, холодной, недоступной. Борода нарвал сочных
оранжевых плодов, набил ими кожаный мешок из-под воды и направился
дальше вдоль стены. Солнце уже поднялось над горизонтом, по было еще
низко по ту сторону стены, и Борода шел в глубокой прохладной тени.
Впрочем, теперь он уже не боялся солнца. Ведь даже вчера в пустыне оно
не совладало с ним.
Наконец он добрался до моста, где каменные плиты, на которых была
сложена стена, на стыках раскрошились, образовав углубления. Борода окинул
стену оценивающим взглядом и решил, что попытается тут подняться.
Дважды он срывался и соскальзывал к подножию стены, но в конце концов
дотянулся пальцами до верхнего края, схватился за него, приподнялся на
руках и чуть не сорвался снова, ослепленный и потрясенный тем, что открылось
его взору.
За стеной лежала разноцветная волнистая равнина, словно составленная
из желтых и зеленых квадратов разной яркости и величины. В лучах утреннего
солнца серебристо блестели обрамленные зеленью голубые окна воды.
Белые нити дорог пересекали равнину в различных направлениях. Что-то
двигалось там встречными потоками, без конца обгоняя друг друга. Повсюду
виднелись цветные крыти домов, что-то сверкало в тени деревьев, что-то
вспыхивало цветными огоньками, искрилось и сияло в солнечных лучах. Порывы
теплого ветра доносили немолкнущий пульсирующий гул, словно лениво
дышало там, вдалеке, огромное и прекрасное чудовище.
Борода, выбравшийся на вершину стены, стоял неподвижно, ошеломленный,
растерянный, сомневающийся. Может, он видит сон? Ведь это так похоже на
цветные картинки, которые встречались в старых книгах. А может быть, он
умер в это видения иного мира? А может... Мысли его путались, сбивались.
Ведь не мог же этот сверкающий мир лежать все эти долгие годы в трех ночах
ходьбы от того царства мрака, из которого он пришел.
Что все ато значит? И зта стена, что она отгораживает?
Борода не сразу сообразил, что тоненький голосок, звучащий где-то
внизу под стеной, обращен к нему. У него мелькнула мысль о тех крошечных
существах, которые скрываются в траве и оглашают ночную тьму серебристыми
трелями. Но, взглянув вниз, он увидел маленького мальчика в голубой
рубашке, коротких красных штанишках и больших желтых башмаках, надетых
прямо па босые ноги. Задрав светлую стриженую голову, мальчик внимательно
и крайне неодобрительно рассматривал незнакомого оборванца, стоящего
на вершине стены.
- Ну, почему не отвечаешь? - спросил мальчик, сморщив облупленный
нос. - Зачем ты туда залез?
- Я хотел посмотреть... - нерешительно протянул Борода. Голос его
прозвучал хрипло и глухо. Борода проглотил набежавшую слюну и откашлялся.
- Туда нельзя лазать, - назидательно сказал мальчик. - Разве ты не
читал надпись?
- Нет, - Борода отрицательно покачал головой.
- А ты видел ее?
- Нет.
- Слезай, я покажу.
Борода с сомнением глянул вниз. Здесь было очень высоко, и стена казалась
совершенно гладкой.
- Слезай, где влез.
- Я влез оттуда, - Борода указал на обратную сторону стены.
- Это ничего. Слезай. Здесь недалеко есть дырка. Мы через нее лазаем
за апельсинами. Ты видел там апельсины?
- Нет.
- Ну, - разочарованно произнес мальчик. - Какой ты! Ничего не видел.
Подожди, я сейчас покажу.
Он исчез и через несколько мгновений появился по другую сторону стены.
- Ну, чего ты стоишь? Сдезай! - крикнул ов, как только увидел Бороду.
- Иначе я не успею тебе всего показать.
Борода начал осторожно спускаться. Мальчик командовал снизу:
- Обопрись правой ногой. Так, хорошо. Теперь спускай левую. Не туда,
правее. Какие у тебя здоровенные сапоги! Нет, переступи вправо, еще...
Вот так. Интересно, где ты такие достал? А теперь прямо вниз. Вот и все.
Борода спрыгнул па землю. Потом осторожно опустил в траву свой мешок.
Мальчик заглянул в мешок и покачал стриженой головой:
- Не видал апельсинов! А у самого целый мешок. Вратьто нехорошо.
- Я не знал. что это апельсппы, - смутился Борода.
- Так я тебе и поверил. Апельсины все знают. Ну ладно, это ничего. Их
тут очень много. И они ничьи. Захочешь, я тебе еще нарву.
- Не надо, пока хватит. Пойдем лучше па ту сторону.
- Пошли.
Мальчик юркнул в кусты. Борода последовал за ним. Тут между камней
оказался узкий лаз. Еще несколько мгновений - и оба очутились по другую
сторону стены.
- Вот и все, - сказал мальчик. - А ты куда полез!
- Я не знал...
- Это наш потайной ход. Но я разрешаю тебо пользоваться им, когда полезешь
за апельсинами.
- Спасибо.
- А вот та иадпись, смотри. - Мальчик указал на стену.
Борода взглянул вверх. На серых плитах тянулись ряды полустертых временем
слов. Шевеля губами, Борода с трудом прочитал по складам:
"Запретная зона радиоактивного заражения. Проникновенпе вглубь смертельно
опасно. Не пересекать ни при каких обстоятельствах... В случае..."
- дальше ничего разобрать было нельзя.
- На бойся, - сказал мальчик. - Это написали давно, когда строили
стену. Я тогда еще не родился. Теперь там незаразно. Можно ходить. Только
недалеко.
- Но зачем? - тихо спросил Борода, обращаясь к самому себе,
- Что - зачем?
- Зачем это все?
- Какой ты! Ничего не знаешь! - Мальчик презрительно сморщил нос. -
Давным-давно, в далекие времена, там пролетал самолет и нечаянно - понимаешь,
нечаянно - уронил одну бомбу. Это была особенная бомба - очень
большая и сильная. И она взорвалась... Тогда и построили стену.
- А как же люди?
- Какие люди?
- Которые там жили.
- Ничего ты не знаешь! Люди там не жили... Учительница рассказывала,
что там раньше были горы, а в них жили медведи и волки. Когда случился
взрыв, все сгорели... - Он закусил губу, помолчал и добавил: - Только,
может, не все... Некоторые остались. Поэтому далеко ходить туда нельзя.
А ты что думаешь?
- Я... ничего...
- Это плохо. Всегда надо что-нибудь думать. Ну, пошли!
- Куда?
- Туда, - мальчик указал в сторону крыш ближайшего поселка. - Мне пора
в школу. А тебе?
- Я не знаю...
- Ничего ты не знаешь... Пойдем со мной!
- Хорошо, - сказал Борода.
Мальчик протянул ему руку, и они пошли напрямик через светлый сосновый
лес. Густо пахло теплой смолой. На мягком ковре прошлогодней хвои
лежали синеватые перекрещивающиеся тени. Солнце поднималось все выше.
Шалимов А.
КТО НАЖМЕТ "СТОП-КРАН"?
- Что же дальше?
- Ты о продолжении эксперимента, Норт?
- После гибели Мика и Фрэды лаборатория сверхвысоких энергий для нас
недоступна. Ты прекрасно знаешь об этом.
- Но работы нельзя останавливать. Они - там, за океаном - продолжают
исследования. Мы мгновенно отстанем от них. Что с шефом? Неужели он не
понимает?
- Он, вероятно, понимает, но, прежде чем продолжать, надо выяснить,
почему все полетело к чертям.
- Методика эксперимента... Мик вел себя как слепой щенок. Я говорил
ему. И тебе тоже, Марк.
- Это общие слова, Норт. Конкретно: где ошибка?
- Защитное поле. Оно не выдержало.
- Почему?
- Мик получил какой-то новый вид энергии. Нарастающий разряд. Мы с
этим никогда не имели дела.
- Одно из предположений, Норт, не более. .
- Да, предположение, но весьма вероятное. Вот смотри, Марк.
Они подходят к меловой доске, занимающей всю стену лаборатории. Норт
начинает быстро писать формулы: буквенные символы, корни, производные,
степени, интегралы, знаки неравенства, бесконечности и снова буквенные
символы. Доска исписана сверху донизу. Норт подчеркивает конечную формулу,
стирает все написанное, а формулу переписывает в левом верхнем углу
доски и заключает в рамку.
Марк, присев на край стола, не отрывает взгляда от доски.
- Ну, что? - спрашивает Норт и еще раз подчеркивает выведенную формулу.
Марк молчит, напряженно думает.
- В общем - тут ничего нового, - говорит Норт, отирая пот со лба, - я
только продолжил выводы Мика.
- Пожалуй, но если это справедливо... - Марк устремляет взгляд в открытое
окно, где над вершинами сосен в синем небе медленно плывут сгустки
облаков. - Если это справедливо, тогда...
- Вот именно. Тогда... - Норт принимается снова писать на доске. -
Тогда мы получаем в одном случае полную неопределенность - я пока не берусь
анализировать ее, - а в другом вот это. - Он заключает в картуш выведенное
неравенство и испытующе глядит на Марка.
- Сравни это, - он стучит мелом по доске, - с той первой формулой,
что наверху, и попробуй вообразить такое.
- Вообразить еще, пожалуй, могу, - зажмурившись, как от яркой вспышки
света, медленно говорит Марк. - Получается нечто совершенно фантастическое.
Но выразить это словами... нет, я не в состоянии.
- А зачем? Достаточно того, что ты можешь это представить. Разве надо
пересказывать словами мелодию? И вообще - к чему это? Ее можно записать
нотами или пропеть. Вот здесь "нотная" запись моей "мелодии". Совершенно
новая "мелодия", не так ли? - Он снова стирает тыльной стороной ладони
капли пота со лба и присаживается на стол рядом с Марком.
- Да, - не открывая глаз, шепчет Марк, - новая, грозная, смертельно
угрожающая мелодия. Мелодия всеобщего уничтожения. Она могла навсегда
унести Мика и Фрэду...
Марк широко раскрывает глаза, смотрит на облака, плывущие за окном,
потом подходит к доске, снова и снова перечитывает формулы.
- Надо сказать об этом шефу, Норт.
- Занятно... - Подперев ладонью худой, плохо выбритый подбородок, шеф
переводит взгляд с Норта на Марка и снова на Норта. - Занятно, мальчики...
И что же ты предлагаешь, Норт?
- Надо попробовать...
- Но где? Лаборатория Мика выведена из строя. И нам не разрешают
восстанавливать ее. Эти типы из военного ведомства хотят до всего докопаться
сами.
- А если объяснить им?
На дице шефа появилась улыбка, но глаза за толстыми стеклами очков
посуровели:
- Пока не стоит.
- Вы все-таки не верите мне!
- Не то, Норт. Если ты прав, это, пожалуй, слишком серьезно. Они могут
ухватиться за твою идею, а тогда исследования приобретут... чрезмерно
утилитарный характер. Понимаешь? Ведь если эту энергию использовать
направленно, ее можно превратить в ужасающее оружие, равного которому
нет. Пока нет.
- Мне кажется, это даже не оружие, - возразил Марк. - Это страшнее.
Если процесс выйдет из-под контроля, можно запросто уничтожить всю планету.
- Ты, конечно, преувеличиваешь. Тем не менее это помощнее термоядерной
бомбы.
- Что же, ограничиться теоретическим рассмотрением? Оставить все на
бумаге? - В голосе Норта звучит горечь. - А может, просто затаить? Только
от кого?
- Если бы кое-что из открытий последних десятилетий можно было затаить
от человечества! Люди спали бы спокойнее и, вероятно, были бы более
счастливыми. К сожалению, это невозможно. - Шеф снял очки, подышал на
стекла, стал протирать краем халата. - Невозможно, - повторил он, подслеповато
глядя на Норта. - Сказав А, Икс торопится сказать и В и С, потому
что боится, как бы Игрек не опередил его. Благородное соревнование
умов в нашу эпоху превратилось в бесконечный чудовищный марафон. Каждый
рывок любого из бегунов заставляет остальных убыстрять бег. Трасса становится
все более трудной, вокруг пропасти. Одни падают от изнеможения,
других сталкивают с обрыва, третьи очертя голову бросаются на скалы сами.
Но бег все ускоряется, а число бегунов возрастает. Остановить этот
бег невозможно, и теперь уж никто не в силах сказать, где финиш, каким
он будет.
- А если поставить эксперимент в космосе? - предложил Марк. - На одном
из наших спутников-обсерваторий. Там риск не будет слишком большим,
и мы сможем убедиться, насколько справедлива теоретическая концепция
Норта.
- Конечно, конечно, - со вздохом сказал шеф, надевая очки. - Что-нибудь
придумаем. Не надо только торопиться. Вот Мик поторопился, и нет
его больше.
- Мамонт, старая песочница, интриган под маской добродетели... - Норт
захлебывался словами негодования. - Борца за всеобщий мир из себя изображает.
Если бы речь шла об его открытии, не рассуждал бы так.
- Ты несправедлив к нему. - Марк попытался взять приятеля под руку,
но тот вырвал локоть и зашагал быстрее.
Марк тоже ускорил шаги. Теперь они почти бежали по усыпанной крупным
гравием дорожке, которая вела от административного корпуса к лаборатории.
Полы их белых халатов развевались на ветру.
- Несправедлив, говоришь? - Норт обернулся, и Марк увидел его осунувшееся
лицо и встревоженные, злые глаза. - А почему он так реагировал? Я
ждал вопросов, дискуссии, а он принялся читать проповедь. Кому она нужна?
Разве мы глупее его? Не понимаем, за что нам платят такие деньги?
- Он прав в том; что экспериментальная проверка сейчас здесь, в институте,
крайне сложна и несвоевременна, не говоря уже о том, что она
очень опасна. Мы даже не сможем создать надежное защитное поле.
- Вздор! Для этого и существует эксперимент. Над теорией защитного
поля я уже работаю, и экспериментальную проверку можно было бы начать
именно с него. Вот я сейчас пойду к полковнику Кроббсу и все расскажу.
- Подожди. - Мйрк ухватил Норта за полу халата и заставил остановиться.
- Дадим спешке пройти мимо... Ну, что ты осатанел? Садись и попробуй
рассуждать разумно, тем более что Кроббса сегодня в институте нет.
Он силой усадил Норта на каменную скамью в небольшой тенистой альтане,
обвитой цветущими глициниями. Глициния цвела так буйно, что почти не
было видно зелени под пеной фиолетовых соцветий.
Здесь было тихо, пахло свежестью и хвоей. Высоко в синем небе мерно
покачивали темными мохнатыми лапами сосны.
- Повторяю, Кроббса ты сегодня не найдешь, - сказал Марк, закуривая
сигарету. - У тебя есть время подумать. Старик не простил бы тебе этого
шага.
- Мне наплевать.
- А как ты думаешь работать дальше? Лаборатория сверхвысоких энергий
в его ведении.
- Ему придется потесниться. Кроббс заставит его.
- Кроббс лицо временное. Его отзовут, и что тогда?
- В конце концов могу уйти и я...
- Это уже глупо, Норт. И ты сам понимаешь, что пальнул сейчас глупость.
Где еще ты сможешь вести такие исследования? Разве только там -
за океаном...
- Не знаю, что делать, - прошептал Норт, наклонившись и сжимая обеими
руками голову. - Ты представляешь, чего мне стоила разработка этой теории?
- Догадываюсь.
- И теперь, когда можно перейти от формул к экспериментам, мне предлагают
не торопиться, чего-то ждать, намекают, что было бы гуманнее вообще
не продолжать исследования. Поставь себя на мое место, Марк. Ведь я
выносил эти идеи, выстрадал их, за ними месяцы бессонных ночей, сомнений,
колебаний, надежд... Мне скоро тридцать. Я еще не сделал ничего,
чтобы оправдать свое место в науке. И вот теперь, на пороге такого открытия,
меня пытаются остановить. И кто? Человек, который меня учил, ввел
в науку. Разве не бессмыслица, разве не несправедливость? А я чувствую
сейчас такую силу, что, кажется, мог бы...
- Уничтожить всю планету, - спокойно подсказал Марк.
- Не надо пугать меня призраком всеобщего разрушения. Не я первый, не
я последний... Но я хочу, черт побери, убедиться, прав ли я, проверить,
чего стоит вся эта эквилибристика на кончике пера. И я хочу, если я
прав, чтобы мое открытие и меня признали.
- Никто не отказывает тебе в этом. Старик только просил не торопиться.
- Разве ты его еще не раскусил? Если ему что-то не понравится, он
способен тянуть годами, выдумывая один повод за другим. Он упрям, как
миллион быков. Хочешь пари? Он сделает все, чтобы не допустить экспериментальной
проверки.
- Ты расстроен и сгущаешь краски, Норт. Не спорю, конечно, он упрям.
Но будем объективны, он сделал в науке столько, что имеет право на свои
недостатки.
- Он давным-давно закоснел в своих воззрениях. А за последние десять
лет вообще не сказал ничего нового. "Организует" работу других. А по существу
- мешает.
- Не торопись, дружище. Поставь себя на его место. Только что погибли
двое его сотрудников. А ведь то, что предлагаешь ты, гораздо опаснее.
Кстати, он был противником экспериментов, которые начал Мик. Тем не менее
разрешил продолжать их. Убежден: он сейчас в глубине души считает
себя виновником гибели Мика и Фрэды.
- Да пойми ты наконец: Мик вел эксперименты в развитие его же идей.
Чего ради он стал бы запрещать их? В случае удачи первым всюду фигурировало
бы имя шефа. Мик оказался бы только исполнителем.
- Ну а твои концепции, Норт, разве они не вытекают логически из идей
Старика? Его сила в том, что он сумел заложить пути развития теории на
десятки лет вперед. В отличие от многих он имел право стать организатором
науки.
- В развитии физики всегда существовала преемственность. Новое вырастало
на фундаменте или на обломках старого. Но, пожалуйста, не сравнивай
меня с Миком. Мик пытался доказать то, о чем предположительно говорил
шеф. Для меня же старые работы шефа лишь трамплин, оттолкнувшись от которого
я вступаю в область неведомого, в мир таких явлений, которых современная
наука еще не знает. Это даже не новое направление, это может
оказаться новой эпохой в науке об энергии.
- В излишней скромности тебя, пожалуй, не упрекнешь, - заметил Марк,
провожая глазами облака, проплывающие в просветах ветвей.
- А зачем мне быть "излишне скромным"? Я говорю о своей работе, о
том, в чем убежден. Ты и сам не мог не признать, что мои выводы важны и
интересны. Чего ради я должен теперь рядиться в скромность? Я знаю себе
цену. Только это и придает мне силы.
- Пойдем, Норт, - сказал Марк, вставая. - Вижу, что убедить тебя еще
труднее, чем Старика. Но прошу, подумай хорошенько, прежде чем ты заговоришь
завтра с полковником Кроббсом. Потом ты уже не сможешь нажать на
"стоп-кран".
На другой день утром в лаборатории Марка неожиданно появился сам шеф.
- Где Норт? - было первым его вопросом.
- Не знаю, еще не видел его сегодня.
- Как он вчера?
- Немного психовал.
- Необыкновенный талант, но... - Старик не закончил и принялся рассматривать
графики, над которыми работал Марк.
- Не получается?
Марк отрицательно покачал головой.
- Должно получиться. - Голос Старика стал жестким. - Попробуй изменить
систему отсчета.
- Уже пробовал.
- Попробуй еще раз.
Старик присел на высокий табурет рядом с Марком.
- Как бы он не натворил глупостей...
- Вы имеете в виду Норта?
- Конечно, не господа бога, - вспылил Старик.
- Черт его знает. - Марк резким движением отодвинул бумаги.
- Этого болвана Кроббса ты сегодня тоже не видел?
- Нет.
- Странно, куда они все девались?
- Вы думаете, Норт?..
- Ничего я не думаю! - снова вспылил Старик. - Норт умный парень, но
у него иногда пузырятся мозги. Ты вчера упомянул об эксперименте в космосе.
Я прикидывал. Это пока невозможно. Нужен слишком большой источник
энергии. Не сумеем поднять на орбиту.
- А если сконцентрировать поток космического излучения?
- Неплохая мысль... - Старик задумался. - Ты не говорил об этом Норту?
- Нет.
- Ну, я пойду, - сказал Старик. - Пришли ко мне Норта, когда он явится.
- Хорошо, шеф.
- Пойду, - повторил он, но не ушел. Постоял у окна и вернулся к столу
Марка. Марк встал.
- Нет, сиди. - Старик снова взгромоздился на высокий табурет. - Знаешь,
отчего погибли Мик и его девушка?
- Пока нет.
- А думал над этим?
- Конечно.
- Ну и?..
- Может быть, прав Норт. Это новый вид энергии. Защитное поле оказалось
бессильным.
- Норт, Норт... Меня интересует, что ты сам думаешь.
- У меня нет сложившегося мнения.
- Плохо! Собственное мнение надо стараться иметь всегда. Пусть даже
ошибочное. Так вот: непосредственная причина их гибели - глупая небрежность.
Глупейшая, Марк. Они забыли включить защитное поле. Торопились
или понадеялись один на другого, или еще был какой-то повод, которого мы
уже никогда не узнаем. Во всяком случае, защитное поле не включилось, и,
начав эксперимент, они сами подставили себя под удар.
- Это установил полковник Кроббс и его люди?
- При чем тут Кроббс? Что он вообще способен установить? Он хочет во
что бы то ни стало поймать диверсантов. Ну и пусть ловит.
- И вы ничего не сказали ему?
- Святая наивность! Конечно, нет. Зачем? Ведь Мику и Фрэде мы уже не
поможем.
- Как вам удалось выяснить это, шеф?
- Ничего не было проще. Конденсаторы остались заряженными. А они
должны были разрядиться при создании защитного поля.
Марк ошеломленно потер лоб.
- Однако... Значит, Норт ошибся?
- И да и нет. Причину гибели Мика он истолковал неверно, но в главном
он, по-видимому, прав. В его рассуждениях, расчетах и конечных выводах я
не вижу ошибки. Этот пока неизвестный нам вид излучения должен существовать.
- Каким образом? Не понимаю.
- Сейчас поймешь. Так иногда бывает: стройное здание теории вырастает
на фантастических предпосылках. Они впоследствии рушатся, а теория остается.
В этом одно из проявлений гениальности ученого. Исходные предпосылки
для него лишь детонатор. Дальше он все строит на логике, знаниях,
интуиции. И возносится так высоко, что предпосылки, породившие весь каскад
мыслей, перестают играть сколько-нибудь существенную роль. Норт шел
в своих рассуждениях от энергии, выделившейся в эксперименте Мика: той
энергии, которую не смогло задержать защитное поле. А защитного поля вообще
не было. Воображаемый избыток излучения был энергией самого эксперимента.
Но, ошибочно приняв, что какое-то избыточное излучение происходило,
Норт сумел с удивительной прозорливостью установить те условия,
при которых оно может и должно возникнуть. И тут он, по-видимому, прав.
Другими словами, если удастся воссоздать условия, теоретически предсказанные
Нортом, произойдет это, пока загадочное для нас, излучение огромной
силы.
- Но мощность защитного поля? Значит, она должна быть во много раз
больше, чем в эксперименте Мика?
- В этом все дело, Марк. Защитного поля такой мощности мы создать не
сумеем. Оно за пределами наших возможностей. Ничего не изменится даже и
тогда, когда нам разрешат вернуться в лабораторию сверхвысоких энергий.
- Значит, гипотезу Норта экспериментально подтвердить нельзя?
- На Земле пока нет. Но в космосе? В космосе, может быть, это и осуществимо.
Например, если воспользоваться космическими лучами, как ты
предлагал.
- Жаль, что всего этого вы не сказали Норту вчера.
- Может быть, это ошибка, но я хотел, чтобы кое до чего он дошел сам.
Кроме того, мне надо было время, чтобы проанализировать его выводы.
- Странно, что его нет сегодня.
- Да, его отсутствие начинает и меня тревожить.
- Попытаться разыскать его?
- Подождем еще немного. Если он появится, приходите ко мне оба. Но не
говори ему ничего...
Старик, кряхтя, слез с табурета, взглянул поверх очков на Марка и,
шаркая по мраморным плитам пола, вышел из лаборатории.
Полковник Кроббс не грешил военной выправкой, был краснолиц, толст,
грубоват и очень многословен. Однако на этот раз он старался держаться
прямо,, разговаривал сухо и официально. Ему было очень жарко, и время от
времени он вытирал белоснежным носовым платком крупные капли пота со
лба, бритой головы и шеи.
Марк, которого Старик попросил присутствовать при разговоре с полковником,
недоумевал: со стороны могло показаться, что они говорили на разных
языках.
- Нет. Невозможно. К сожалению, совершенно невозможно, - в который
раз повторял полковник, снова извлекая из кармана носовой платок.
- Поймите, нам необходимо продолжать исследования, - мягко настаивал
Старик. - Лаборатория сверхвысоких энергий - ключевая в институте. Уже
больше месяца мы не только не имеем возможности пользоваться ею, мы даже
не можем туда попасть. Вы не хотите сделать исключение и для меня.
- К сожалению, совершенно невозможно. Не все обстоятельства выяснены.
Имею указания. - Полковник подпял глаза к потолку и вынужден был облизнуть
каплю пота, которая скатилась по его верхней губе. Он снова взялся
за носовой платок.
- Все исследования, по существу, приостановлены. В результатах некоторых
из них непосредственно заинтересовано ваше ведомство, полковник. Я
нахожусь в очень затруднительном положении. Поймите, мне не хотелось бы
беспокоить министра.
- Весьма сожалею. Ничего не могу поделать.
- Можете вы, хотя бы приблизительно, сказать, сколько же времени
продлится наше отлучение от святая святых в этом храме? - На лице Старика
еще сохранялась улыбка, но глаза за толстыми стеклами очков становились
все злее и злее.
- Весьма сожалею. Не понял.
- Налейте мне воды, Марк, - попросил Старик. - И переведите ему, -
проворчал он, беря стакан.
- Профессор спрашивает, когда можно будет начать работы в лаборатории
сверхвысоких энергий, - Марк чеканил слова, глядя поверх головы полковника.
- Виноват, какие работы? Лаборатория повреждена.
- Вот именно, - подтвердил Марк. - Работы по ее восстановлению.
Старик кивнул.
- А, работы по восстановлению! - Полковник опять вытащил носовой платок
и принялся вытирать шею под воротником форменной рубашки. - Это мы
взяли на себя.
- Каким образом? - прищурился Старик.
- Институт получит лабораторию на ходу.
- На ходу? Уж не собираетесь ли вы вывозить ее отсюда?
- Сожалею. Не понял.
- Помогите, Марк.
- Вы собираетесь погрузить нашу лабораторию на военные грузовики и -
т-р-р-р - увезти ее куда-нибудь подальше?
- С какой целью? - вытаращил глаза полковник.
- Вот и профессор тоже думает: с какой?
- Виноват. Вы не поняли. Подразумевал восстановление лаборатории.
- Восстановление лаборатории? - От изумления Старик снял очки и,
подслеповато моргая, уставился на полковника. - Вы собираетесь восстанавливать
нашу лабораторию сверхвысоких энергий? Вы?..
- Уже начали, - подтвердил полковник, отирая платком лысину.
- Вы говорите серьезно?
- Так точно.
- Нет, у меня голова начинает идти кругом, Марк. - Профессор отбросил
очки, потом схватил их, надел и, наклонившись к полковнику, спросил не
столько с возмущением, сколько с испугом: - Я не ослышался?
- Виноват. Не понял.
- Профессор спрашивает: как понимать вашу фразу о восстановлении лаборатории?
- вставил Марк.
- Как понимать? Так и понимать. Восстановление идет полным ходом.
- Черт меня побери... - задыхаясь, начал Старик.
- Успокойтесь, шеф, выпейте воды. - Марк протянул стакан.
- К черту! - закричал Старик, отталкивая руку Марка и выплескивая воду
на стол и на брюки полковника. - Все к черту! Кто-то из нас сошел с
ума.
- Виноват. Не понял, - начал полковник, пытаясь промокнуть носовым
платком мокрые пятна-на коленях.
- Профессор хотел сказать, что для восстановления такой лаборатории
нужны опытные специалисты, которых, как он полагает, у вас нет, - объяснил
Марк, снова наполняя стакан водой.
- Так точно. Нам помогает доктор Лоу... - полковник вдруг поперхнулся,
и им овладел приступ кашля.
- Норт? - в один голос воскликнули Старик и Марк, ошеломленно глядя
друг на друга.
- Как же так? Он уехал в Управление космических исследований согласовать
работы на спутнике?
- Он сам написал мне об этом в той записке, которую я показывал вам,
- подтвердил Марк.
- Ничего не понимаю, - бормотал Старик. - И давно доктор Норт Лоу работает
с вами, полковник? Когда он вернулся? Почему я ничего не знаю об
этом?
- Затрудняюсь- сказать. Весьма сожалею. - Пот градом катил по лицу
полковника, в он уже не пытался вытирать его. - Имею конфиденциальные
указания. Не разглашать. Виноват, не располагаю больше временем. - Полковник
торопливо поднялся. - Честь... - Он покинул кабинет Старика почти
бегом.
Спустя несколько дней Марк и Старик прогуливались по тенистым аллеям
институтского парка.
- Я специально вызвал тебя сюда, - тихо говорил Старик, - мне начало
казаться, что за мной постоянно следят, подслушивают разговоры. Боюсь,
даже в моем кабинете заложили подслушивающие устройства.
- Вы устали, и у вас пошаливают нервы, шеф. По-моему, мы их мало интересуем
сейчас. Все они торчат там...- Марк указал на просвечивающую за
желтыми стволами сосен бетонную стену, за которой находились корпуса лаборатории
сверхвысоких энергий.
- Тебе не удалось узнать ничего нового, Марк?
- Почти... Ворота постоянно закрыты, возле них дежурят "гориллы". Они
пропускают только людей Кроббса, и то по каким-то особым пропускам. Я уж
думал, не махнуть ли через стену, но проволока наверху под высоким напряжением.
Я собственными глазами видел, как вспыхивали белки, перескакивающие
с ветвей на эту проволоку. Под стеной уже валяются десятки их полусожженных
трупиков.
- А Норт?
- С ним поговорить не удалось. Вероятно, оп там и ночует.
- Но ты видел его?
- Издали. Вчера перед вечером я забрался на одну из сосен, что растет
близко от стены в дальнем конце парка. Оттуда виден главный корпус лаборатории.
Мне показалось, что он уже полностью восстановлен. Я просидел
на сосне довольно долго, но в конце концов все-таки увидел Норта. Он вышел
из главного корпуса и пошел в энергетический блок. Когда он находился
ближе всего от меня, я запустил в него камнем. К камню была привязана
записка. Он остановился, стад озираться, но меня не заметил. Я уже хотел
крикнуть, но тут подошли офицеры Кроббса, н вместе с ними он прошел к
энергетикам. До темноты он больше не появлялся. Не знаю, поднял он потом
камень с запиской или нет...
- Какой позор! В наше время пытаться устанавливать связь, швыряя камни...
- А что делать? Я уже перепробовал и многое другое.
- Я не о тебе, Марк. Это обо всем в целом.
- Знаю, шеф.
- И все-таки пленник он у них или действует по своему желанию?
- По-моему, и то и другое.
- Что же делать?
- А если попытаться еще раз поговорить с Кроббсом? Старик махнул рукой.
- Созвать заседание Ученого совета и пригласить на него Кроббса?
- Скорее всего, он не явится. А если и явится, будет только потеть и
твердить, что от него ничего не зависит.
- Пусть по крайней мере еще раз убедится, что все осуждают линию его
поведения. Можно принять соответствующую резолюцию с обращением к министру.
- Боюсь, Марк, что министр в курсе дела. Я уже несколько раз пытался
связаться с ним, все безуспешно. То он на приеме, то уехал отдыхать. Мне
кажется, он просто избегает разговора со мной.
- А если обратиться еще выше?
- Разве только с прошением об отставке...
- Что вы, шеф, - испугался Марк. - Вот этого делать никак нельзя.
Ведь это полная капитуляция. Надо продолжать борьбу.
- Но как?
- В крайнем случае обратиться в прессу, выступить по телевидению.
Привлечь общественное мнение.
- Чтобы меня обвинили в разглашении государственной тайны? Кроббс
только этого и ждет.
- Вы сегодня не страдаете избытком оптимизма, шеф.
- Я давно перестал быть оптимистом, Марк. Просто все еще пытаюсь
плыть против течения. Хотя мне, повидимому, пора причаливать и вылезать
на берег. Все это конечно, вздор! Я упомянул об отставке не потому, что
хочу выходить из игры. Но может быть, угрожая отставкой, я заставлю
кое-кого призадуматься. Как ты полагаешь? Марк с сомнением покачал головой:
- Не знаю... По-моему, не стоит рисковать, шеф.
- Ты думаешь, они способны пойти на это?
- Они сейчас все в трудном положении. Из-за военных. Нет, тут надо
придумать что-нибудь особенное, чтонибудь такое...
Марк не успел кончить. За бетонной стеной, где находилась лаборатория
сверхвысоких энергий, послышался резкий сигнал сирены. Быстро нарастая,
он превратился в пронзительный вой, от которого заломило уши.
- Что там у них происходит? - закричал Старик. - Опять какая-то авария?
- Кажется, сигнал общей тревоги. Скорее в укрытие, шеф.
Они побежали по дорожке в сторону административного корпуса. Пробежав
несколько десятков метров, Старик остановился.
- Не могу, - сказал он, задыхаясь, - ты беги, я дойду потихоньку.
- Садитесь мне на спину, - заорал в самое ухо Старику Марк, стараясь
перекричать все усиливающийся жуткий вой.
- Поздно, Марк! - Старик указывал назад. Марк оглянулся. Из-за стены,
от того места, где находился главный лабораторный корпус, в зенит был
устремлен ослепляющий белый луч. Он стремительно набухал, становился все
ярче, светлее, горячее, нестерпимо резал глаза. Марк успел заметить, что
у деревьев появились теперь вторые тени - в сторону солнца.
- Не смотри, ложись! - пронзительно крикнул Старик.
Они упали у ствола высокой толстой сосны, спрятали лица в густой траве
среди ребристых, похожих на ящериц корней. Прикрыли руками головы.
Пронзительный вой сирени вдруг резко оборвался. Слышно было только шипение
и какой-то треск. Сильно запахло озоном, потом появился запах дыма.
Сверху посыпались горящие ветви, и Марк поспешно отодвинулся, почувствовав,
что рядом вспыхнула трава.
- Реакция вышла из-под контроля, - бормотал Старик, не поднимая головы.
- Тот случай, когда "Инструкция безопасности" требует взорвать весь
институт. Но теперь поздно...
Послышался резкий треск. Он продолжался несколько секунд; казалось,
где-то совсем близко разрывают огромные шелковые полотнища. Потом все
стихло, и Марк даже сквозь стиснутые веки почувствовал, как потемнело
вокруг. Он выждал немного, осторожно поднял голову, приоткрыл глаза. В
темпом небе светило неяркое маленькое солнце, тусклыми факелами догорали
кроны сосен, тусклые огненные змейки бежали среди травы. За бетонной оградой
сквозь клубы серого дыма угадывался большой тостер. Марк осторожно
коснулся плеча Старика:
- Вставайте, шеф. Конец...
Опираясь руками, Старик молча встал на четвереньки. Марк помог ему
подняться, нашел среди тлеющей травы очки, сунул Старику нанос. Поддерживая
за локоть, повел к административному корпусу. По обе стороны дорожки
горели кусты, тлела трава. Сверху сыпался теплый серебристый пепел.
Вдали уже звучали сирены пожарных машин. Они приближались. Солнце
светило все ярче.
Пожары на территории института и в окрестностях удалось погасить
только к вечеру. Сотни людей были госпитализированы. Спасательные работы
за бетонной стеной продолжались всю ночь. Там работали в специальных
скафандрах: наведенная радиация оказалась очень высокой. Особые бригады
при помощи машин-пылесосов убирали радиоактивный пепел, который покрыл
окрестности на много миль вокруг. Жителей ближайших населенных пунктов
пришлось эвакуировать.
Из персонала, находившегося в лаборатории сверхвысоких энергий, каким-то
чудом остался невредимым только полковник Кроббс. Его освободили
из полузаваленного подвального помещения ночью, и он тотчас развил бурную
деятельность. Лазал среди развалин, что-то разыскивал, пытался руководить
спасателями, пожарными, сочинял шифрованные радиограммы, требовал,
чтобы их отправляли вне очереди.
Норта откопали под утро. Он был еще жив. К шефу с этим известием пришел
Марк, который едва держался на ногах от усталости. В кабинете шефа
был развернут штаб по руководству спасательными операциями. Работы возглавлял
сам Старик. На его лице не было заметно следов бессонной ночи и
перенесенного потрясения. В защитном комбинезоне, надетом прямо на опаленный,
в дырах костюм, Старик казался моложе своих лет: держался прямо,
отдавал распоряжения неторопливо, твердым, даже звонким голосом. Исполнялись
они быстро н беспрекословно.
Выслушав Марка, он только спросил:
- Сколько протянет?
- Доктор сказал - недолго.
- Пошли.
Норт лежал на носилках в углу павильона летнего кафе, превращенного в
госпиталь. Носилки были поставлены на сдвинутые маленькие столики, за
которыми сотрудники института по утрам пили кофе со слоеными булочками.
Над носилками Норта склонились двое врачей и сестра - все в защитных
комбинезонах и в масках.
- Опустите маски, - сказал один из врачей, когда Старик и Марк приблизились,
- он очень радиоактивен.
Старик послушно сдвинул на лицо маску и шагнул к носилкам. Врачи отстранились.
На носилках лежала неподвижная белая фигура. Тело Норта по
самую шею было закрыто простыней, на которой кое-где уже проступали темно-красвые
пятна. Голова была обвита бинтами. Открытыми оставались только
один глаз, губы и подбородок. Этот единственный глаз, живой и блестящий,
был устремлен на Старика.
- Узнал меня, Норт? - спросил Старик, наклоняясь к самому лицу раневого.
Он чуть слышно прошептал:
- Да... - Попытался шевельнуться и застонал,
- Нельзя двигаться, - быстро сказал врач и сделал Старику предостерегающий
знак.
- Я знаю. - Теперь голос Норта стал громче. - Наклонитесь ближе, шеф.
Я должен что-то сказать... Старик склонился к самому изголовью.
- Защитное поле, - шептал Норт. - Его пробило еще в начале... Я ничего
не мог сделать...
- Знаю, - сказал Старик, - не надо сейчас об этом.
- Нет... Надо... Очень важно... Вы должны понять... этот поток энергии...
Цепная реакция... Там в решении оставалась неопределенность...
Теперь я знаю... Время... Поля времени...
Врач опять сделал предостерегающий жест, но Старик отрицательно качнул
головой, стараясь не проронить ни слова из того, что шептал раненый.
- Излучение, оно из будущего... Прорыв при деформации полей времени...
Там впереди... нет ничего... Вы поняли?.. Бесконечность пылающей
плазмы... Но все-таки... Я оказался прав...
Губы его еще шевелились, но слов уже не было слышно. Постепенно замерли
н губы. Блестящий глаз начал тускнеть.
- Все, - сказал врач.
Старик резко повернулся н зашагал прочь. Марк, прихрамывая, последовал
за ним. На обратном пути Старик не произнес ни слова. Встречные о
чем-то спрашивали его, ов не отвечал,
У дверей кабинета он сорвал маску вместе с капюшоиом, на мгновение
остановился, прерывисто вздохнул и, сделав над собой видимое усилие, вошел.
Сам не зная зачем, Марк последовал за ним. В кабинете находились
секретарь, девушка-радиотелефонистка и полковник Кроббс. Не обращая ни
на кого внимания, Старик прошел к своему столу, снял очки и принялся
протирать их.
- Сообщение из министерства, - сказал секретарь. - Министр уже вылетел
сюда. Старик молча кивнул.
При виде Марка полковник Кроббс встал, выпрямился и, подойдя к нему
почти вплотную, торжественно произнес:
- Весьма сожалею. Я вынужден арестовать вас. Прошу следовать за мной.
- Что за бред? - вырвалось у Марка.
- Следуйте за мной! - повторил полковник.
- Что там такое? - спросил Старик, надевая очки.
- Полковник арестовал меня, - объявил Марк.
- В чем дело, полковник? Будьте любезны объяснить.
- Поведение доктора Марка Сэджвика в последние дни было крайне подозрительным.
Его неоднократные попытки проникнуть в лабораторию, где вчера
произошла авария, заставляют меня...
- Минуту, полковник. - Старик поднялся из-за стола. - Карри, соедините
меня с доктором Лиэлардом, только побыстрее.
Пальцы Карри пробежали по кнопкам ее аппарата. - Доктор Лиэлард слушает,
- через несколько секунд объявила она.
Старик наклонился к переговорному динамику, стоящему на столе.
- Доктор Лиалард?
- Я, - прозвучало в ответ.
- Срочно пришлите санитарную машину н двух санитаров покрепче.
- Что там у вас еще стряслось?
- Ничего особенною. Получите нового пациента.
- Кто такой?
- Полковник Кроббс. Его откопали несколько часов назад.
- Ясно... Высылаю.
- Виноват... - начал полковник, - я не совсем понял.
- Помолчите! - повысил голос Старик. - Это я не вам, Лиэлард. Да, Лиэлард,
пусть захватят веревки или что там у вас полагается.
- Ясно! - прозвучало из динамика.
- В чем дело? - снова начал полковник. - Я не понимаю...
- Садитесь и подождите, - посоветовал Старик. - Сейчас за вами придут,
н все поймете.
- Вы отдаете себе отчет?! - завопил полковник, - Вы будете отвечать
за такие действия!
- Я уже принял на себя ответственность за все, что тут произошло, -
спокойно сказал Старик. - И за это тоже.
- Я вынужден буду арестовать вас! - продолжал вопить полковник. - Я
здесь представляю...
- Молчать! - вдруг крикнул Старик, стукнув кулаком по столу. - Я вас
уже арестовал. Забери у него пистолет, Марк.
Как ни странно, полковник сразу успокоился.
- Хорошо, - сказал он, отступая к свободному креслу, - очень хорошо.
Подчиняюсь. К сожалению, у меня нет ристолета, - пояснил он Марку. -
Пистолет остался где-то там. - Полковник сделал рукой неопределенный
жест.
- Ладно, - процедил Марк, ощупывая на всякий случай карманы полковника.
Потом он довольно небрежно толкнул его в кресло:
- Сидите пока тут.
Полковник промолчал. Устроившись в кресле, он принялся вытирать ладонью
лицо н шею.
В открытые окна откуда-то снизу донесся звук сирены санитарной машины.
Зашелестел гравий под колесами, стукнула дверца. Марк широко распахнул
двери кабинета. В коридоре уже слышались быстрые шаги.
Старик навестил Марка в военном госпитале. Похудевший и небритый,
Марк лежал на узкой койке и глядел в окно, где ветер раскачивал темные
ветви серебристых елей.
При виде Старика Марк приподнялся и сел.
- Ну как? - спросил Старик, присаживаясь рядом на белый табурет.
- Через неделю обещают выпустить. Всего-навсего лучевое поражение
второй степени.
- Мы с тобой дешево отделались...
- А как вы? - поинтересовался Марк, пытаясь подавить зевок.
- Как видишь. У меня иммунитет.
Они замолчали. Разговор явно не клеился.
- Я вчера подал в отставку, - сообщил Старик, глядя на Марка поверх
очков.
- Ну и зря. А впрочем, какая разница! - Марк зевнул. - Что теперь думаете
делать?
- Буду разводить пчел.
- Неплохо... Только это не для меня. Терпеть не могу мед.
Они снова замолчали.
- Территория института объявлена запретной зоной и консервируется на
сорок лет, - сказал Старик. - Решение уже принято, и саперы начали возводить
заграждения вокруг. Радиация очень велика.
Марк пожал плечами.
- А тематика исследований?
- Будут строить другой институт с более мощными установками. Кредиты,
кажется, уже утверждены. Тебе, видимо, предстоит там работать.
- Если меня не арестует полковник Кроббс, когда выйду отсюда.
Старик усмехнулся?
- Карьера Кроббса кончилась... Лиэлард его скоро не выпустит.
- Найдутся другие кроббсы. - Марк зевнул и откинулся на подушку.
- Тебя интересует, что за "духа" выпустил из бутылки Норт?
- Откровенно говоря, нет. И кроме того, я ведь слышал его последние
слова.
- Ты решил устраниться?
- Не знаю. Может быть... Откровенно сказать, мне это надоело.
- Они теперь ищут бумаги Норта, - продолжал Старик, - его записи,
дневники. Но кажется, ничего не сохранилось. Вероятно, он записывал мало.
Все держал в голове. Уже спрашивали у меня. Конечно, будут расспрашивать
и тебя, Марк.
- Пусть спрашивают. - Марк снова зевнул. - Я ничего не знаю. Не дорос
до понимания таких проблем. А собственных мнений у меня, как вы знаете,
никогда не было.
- Гибель Норта для них сейчас невосполнимая потеря.
- Родятся другие норты.
- Такое бывает не часто. К тому времени люди, быть может, поумнеют...
- Не все ли равно, шеф. Вспомните его последние слова: "Впереди нет
ничего", "Бесконечность пылающей плазмы"...
- А почему это тебя так поразило? Естественное завершение цикла развития
космических тел. Впереди океан огня, и это так же закономерно, как
смерть каждого на нас. Важно, чтобы этого не случилось раньше по вине
человека, по нашей вине, Марк. Мы ведь не внаем, какое будущее Норт "зацепил"
своим экспериментом. Может быть, до него сотни миллионов лет...
- Но вы сказали о новом институте, с более мощными установками. Значит,
через десять, двадцать, пятьдесят лет оаи неминуемо придут к тому
же... Вот тогда может исполниться его пророчество.
- Я не отрицаю серьезности ситуации, но и не склонен видеть в Норте
абсолютного пророка. Будущее - великая неопределенность. Норт приоткрыл
нам один из многих вариантов. Мы стали теперь чуть-чуть умнее. Конечно,
остановить марафон научного поиска невозможно, да это, вероятно, и бессмысленно.
Но продолжать его, держа руку на "стоп-кране", - к сознанию
этой необходимости человечество рано или поздно придет. Должно прийти. И
вот если время от времени понемногу нажимать на "стопкран", особенно на
поворотах...
Глядя в окно, Марк улыбнулся:
- Хотел бы я увидеть того, кто нажмет. Улыбнулся и Старик и тоже стал
смотреть в окно. Там ветер раскачивал вершины елей и гнал в синем небе
ослепительно белые облака.
А.И. ШАЛИМОВ
БЕГЛЕЦ
НАУЧНО - ФАНТАСТИЧЕСКИЙ РАССКАЗ
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МИНИСТЕРСТВА ПРОСВЯЩЕНИЯ РСФСР
ЛЕНИНГРАД 1962
Исчезновение Митрофана Кузьмича Цыбули наделало немало шуму в Алуште.
Болтали разное... Работники районной милиции искали старого лесника даже в
огромных бочках местного Винкомбината, в которых хранились знаменитые
крымские вина.
Что касается Евдокии Макаровны - жены дяди Митрофана, то она была твердо
убеждена, что старик отправился прямо в ад. Она даже отслужила панихиду по
грешнику Митрофану, которого черти упекли в самое горячее место адской
кухни.
Об Альбине Евдокия Макаровна рассказывать не любила.
- Ну, жил во время оккупации. Кто его знает, откуда взялся... Не такой
был, как все. - Она тяжело вздохнула. - Непонятный какой-то... И будущее
предсказывал. Что сказал, все как по часам исполнилось... А уж куда делся
потом... - она махнула темной морщинистой рукой и потерла углы глаз кончиком
головного платка.
Я понял, что воспоминания причиняют ей боль, и не настаивал. Позднее
догадался, что память об Альбине для Евдокии Макаровны слишком дорога.
Старуха ни с кем не хотела делиться ею. Альбин был для нее почти сыном.
Стояла весна. Цвели сады. Море дышало порывами прохладного ветра.
Приезжих было мало, и дача Евдокии Макаровны пустовала. Вечерами мы подолгу
сидели вдвоем на веранде у большого медного самовара. Пили чай с
прошлогодним вареньем, тихо разговаривали. Говорила больше Евдокия
Макаровна, а я поддакивал невпопад и снова и снова вспоминал утро того
удивительного дня...
Уже не первый год проводил я конец весны, а иногда и начало лета в домике
дяди Митрофана на окраине Алушты. Посреди тенистого виноградника хозяева
устроили беседку. Там стоял грубо сколоченный стол. За ним хорошо работалось
в яркие солнечные дни, когда небо кажется прозрачным и глубоким, а редкие
облачка цепляются за скалистые вершины гор.
Море было рядом, его шум долетал вместе с дуновениями легкого ветра.
Сам дядя Митрофан появлялся редко. Летом он больше жил в лесной сторожке.
- Чтобы не мешать отдыхающим, - объяснял он, когда заглядывал домой.
В то утро он был дома...
Помню, у меня не клеилось с очерком. Я бросил перо и вышел в сад. Дядя
Митрофан в трусах, толстый и грузный, восседал на скамейке под густым
зеленым навесом виноградных лоз. Маленькими глазками, спрятавшимися в
глубоких складках коричневого от загара лица, он следил, как Евдокия
Макаровна перебирала какой-то хлам в большом кованом сундуке.
Увидев меня, старик оживился.
- А, литератор, чернильная твоя душа, здорово, здорово! Чего дома
торчишь? Шел бы на море. Все равно больше не заплатят, если днем сочинять. Я
бы, если бы был сочинителем, только по ночам писал...
- Чего привязался к человеку! - ворчливо вмешалась Евдокия Макаровна. -
Лучше иди штаны надень. Срам глядеть! Если бы он был сочинителем!.. О чем
тебе сочинять, басурману лысому?
Однако дядя Митрофан был настроен мирно.
- Заглохни! - посоветовал он жене и, потирая небритый подбородок,
продолжал: - Мне есть чего рассказать... Мне из пальца высасывать не надо. А
он вот не знает, об чем писать. По глазам вижу. Верно?..
- Верно, - признался я.
- Ну то-то. Люблю за правду. А ты возьми и напиши, скажем, про меня.
Напиши, какой я есть. Правильно напишешь, живи бесплатно, пока не надоест...
- Тьфу! - плюнула Евдокия Макаровна и ушла в комнаты.
- Зачем она это тряпье хранит? - спросил я, чтобы переменить тему
разговора. - Все моль поела.
- Баба, - проворчал дядя Митрофан, заглядывая в сундук. - С нее какой
спрос. Она эту сундучину лет десять не открывала; все просила из погреба
вытянуть. Я сегодня выволок, так она теперь зудит, что из-за меня все
погнило.
Он запустил руку в сундук и сердито встряхнул тряпки.
Пахнуло сыростью. Стайка серебристых молей поднялась из тряпья и
заметалась в воздухе, спасаясь от солнечных лучей.
Дядя Митрофан выгреб из сундука сверток старых половиков и швырнул на
землю.
Один из половиков развернулся; в нем оказалось что-то, похожее на широкий
блестящий пояс с двойной портупеей. При виде пояса дядя Митрофан ошеломленно
ахнул. С быстротой, не свойственной его грузной фигуре, он нагнулся, схватил
пояс и принялся внимательно разглядывать, покачивая седой квадратной
головой.
- Что за штука? - поинтересовался я, указывая на ремни портупеи,
скрепленные серебристыми металлическими дисками.
Дядя Митрофан подозрительно глянул по сторонам.
- Это, брат, такая штука, - он натужно закашлялся, - такая штука... Да...
Леший знает, как сюда попала. Вот не думал, что она у меня осталась.
- А что это?
- Подожди, дай вспомнить, как было...
Дядя Митрофан потер небритые щеки, почесал голову.
- Эта штуковина от него ведь осталась. Вроде бы радио тут внутри, а
может, и еще что... Он эти ремни не снимал. Даже спал в них... И часто при
мне вот это колесико крутил.
Дядя Митрофан осторожно поскреб пальцем один из серебристых дисков на
ремнях портупеи.
Я нагнулся, чтобы получше рассмотреть диск. Он состоял из нескольких
колец, вставленных одно в другое. На кольцах были тонко выгравированы
деления и ряды цифр. В центре находилось выпуклое желтоватое стекло,
напоминавшее глаз. Я потрогал ремни портупеи. Это была не кожа, а какая-то
незнакомая мне пластмасса - прочная и эластичная. Едва ощутимые утолщения
свидетельствовали, что внутри портупеи скрыты металлические части.
Сырость и плесень не оставили следов на этом странном приспособлении.
Ремни были сухи и чисты, а металл блестел так, словно его только что
отполировали. Нет, это не было похоже на радиопередатчик, скорее на
крепление парашюта. Только для чего могли служить блестящие кольца с рядами
цифр, этот глазок и металлические детали внутри?
Я посмотрел на дядю Митрофана. Он был явно встревожен находкой. Его
толстые пальцы дрожали. Он беспокойно оглядывался по сторонам. Не выпуская
из рук портупеи, снова начал рыться в сундуке, перевернул ворох тряпья,
долго шарил под ним; потом поднялся, отер пот со лба и, отдуваясь, присел на
край сундука.
- Еще что-нибудь должно быть? - спросил я.
Он не ответил. Сидел, припоминал что-то.
- Зачем не за свое дело берешься? - раздался ворчливый голос Евдокии
Макаровны. - Кто тебя просил помогать? Ишь, расшвырял все. Шел бы лучше
спать, если дела найти не можешь.
- А что? Могу и пойти, - охотно согласился дядя Митрофан, поспешно
вставая с сундука и пряча портупею за спину. Он подмигнул мне, предлагая
следовать за ним, и поковылял в свою каморку под верандой.
Евдокия Макаровна подозрительно посмотрела ему вслед, покачала головой и
присела возле сундука. Я прошелся по саду и, когда Евдокия Макаровна
нагнулась над сундуком, проскользнул в комнату дяди Митрофана.
Он сидел на кровати, большими узловатыми руками поглаживал портупею.
Жестом пригласил меня сесть рядом.
- Можешь верить, можешь не верить, - сказал он, вздыхая, - а было так...
Он рассказывал долго и путано, часто останавливался, чтобы припомнить
события, пропускал подробности, потом возвращался к ним, многое повторял,
словно убеждая самого себя. Рассказ изобиловал отступлениями, в которых он
пытался по-своему объяснить происходившее. Эти объяснения были наивны, а
подчас еще более фантастичны, чем те удивительные события, свидетелем и
участником которых ему пришлось стать.
Для краткости я опускаю большинство рассуждений дяди Митрофана, сохранив
лишь главное-поразительную историю Беглеца...
Это произошло ранней весной тысяча девятьсот сорок третьего года. По
ночам зарево полыхало над крымскими лесами, в которых укрывались партизаны.
У моря в Алуште и Ялте гулко стучали по разбитым тротуарам каблуки
фашистских офицеров и полицейских.
Поздним ненастным вечером дядя Митрофан возвращался из лесной сторожки
домой. Пропуска у него не было, и он осторожно пробирался по тихим,
безлюдным улицам, проклиная немцев, ненастье и ревматизм.
Ни одно окно не светилось, под ногами хлюпала размокшая глина, над
головой быстро плыли черные, мохнатые облака. В просветах между ними изредка
появлялась луна, и тогда казалось, что облака останавливаются, а луна
стремительно несется по небу, торопясь сбежать из этой черной, враждебной
ночи.
У входа в кипарисовую аллею дядя Митрофан остановился. До дома было уже
недалеко, но в аллее темно, как в погребе. Легко нарваться на патруль. Дядя
Митрофан прислушался. Как будто никого... Только вдалеке шумело невидимое
море.
Он сделал несколько шагов и замер на месте. Впереди, возле одного из
кипарисов, шевельнулось что-то более темное, чем окружающий мрак.
"Влип", - подумал дядя Митрофан, мучительно соображая, что лучше - бежать
или прикинуться пьяным.
Темная фигура также не шевелилась.
"Сейчас полоснет из автомата и служи панихиду, - рассуждал дядя Митрофан,
чувствуя, как его прошибает холодный пот. - Толи дело до войны! Самое
большее бандита встретишь. Так это все ж таки свой... А тут, на тебе.
Разбери, что у него на уме. И чего ждет? Может, не патруль?.. Эх, была не
была..."
Дядя Митрофан сделал шаг вперед и шепотом спросил:
- Кто такой?
Темная фигура беззвучно отступила за кипарис.
- Видно, не патруль, - осмелел дядя Митрофан. - Чего надо? Чего по ночам
шляешься? - угрожающе продолжал он, делая еще шаг вперед.
Фигура продолжала молчать, но уже совсем близко слышно было тихое
прерывистое дыхание.
- Смотри, задуришь - стрельну, - быстро предупредил дядя Митрофан и, в
подтверждение своих слов, звякнул в кармане ключами.
- Нет, нет, - странным, чуть гортанным голосом отозвался незнакомец, - я
не враг вам. Но, во имя справедливости, помогите мне.
- Ранен, что ль?
- Нет.
- Жрать хочешь?
- Не понимаю, - помолчав, отозвался незнакомец. "Не наш, - сообразил дядя
Митрофан. - Но и не немец".
- Голодный?
- Нет...
- Так какого лешего тебе надо?
- Спасибо, - серьезно сказал незнакомец, - лешего мне также не нужно. Мне
ничего не нужно. Скажите только, где я и какой сегодня день.
Дядя Митрофан тихонько свистнул.
- Ясно, что за герой. А ну, пошли до хаты. На улице про такие дела не
говорят.
Незнакомец, видимо, колебался.
- А вы кто? - спросил он наконец, отступая на шаг.
- Тебе я друг, - решительно отрезал дядя Митрофан. - Помогу в чем надо.
Свою обязанность знаю. Мы союзников уважаем, хотя вы и не спешите со вторым
фронтом... Пошли...
- Хорошо, - сказал, подумав, незнакомец. - Но неужели у вас нельзя
говорить на улице о том, какое сейчас время?
- У нас, брат, такое время, что о нем лучше говорить, когда оно кончится.
- Кажется, я сильно ошибся, - сказал незнакомец.
- Это бывает, - охотно согласился дядя Митрофан. - Я сам вместо горилки
раз уксуса хватил. Пошли...
Пробираясь по темной аллее, он слышал за плечами настороженное дыхание
незнакомца.
Наконец скрипнула калитка виноградника. Дядя Митрофан облегченно
вздохнул.
- Однако добрались...
Ощупью нашел под крыльцом ключ, открыл дверь, пропустил гостя вперед. В
комнате занавесил окно старым одеялом и тогда уже зажег керосиновую лампу. С
интересом оглядел гостя. Перед ним стоял юноша лет двадцати, среднего роста,
с узким бледным лицом, темными бровями и светлыми пепельными волосами. Он
был одет в серую клетчатую куртку с черными отворотами и узкие бархатные
брюки. Под курткой виднелась белая рубашка с черной ленточкой вместо
галстука. Тонкий резиновый плащ с капюшоном, который юноша снял, войдя в
комнату, едва ли мог согреть хозяина в холодную мартовскую ночь.
- Продрог, небось, - сказал дядя Митрофан, поеживаясь в своем ватнике. -
Вот беда. Водки нет и дров, брат, не заготовлено. Завтра жинка печку
истопит. А сейчас я на керосинке чайку вскипячу. Погреемся.
- Нет, мне не холодно, - своим звенящим, гортанным голосом сказал юноша.
- Но я вам очень признателен, что приютили меня. Я здесь совсем никого не
знаю. Откровенно говоря, я даже не знаю, где я.
"Вот, сбрасывают людей, а без толку, - мелькнуло в голове у дяди
Митрофана. - Ни карт, ни одежонки приличной. Оденут, как клоуна, а он сразу
и засыпется. Этого, наверно, в Румынию предназначали, а он вот куда угодил.
Хорошо еще, не в море. И что бы делал, если бы меня не встретил".
- Ну, давай знакомиться, - продолжал он, обращаясь к гостю, - меня
Цыбулей звать, по имени Митрофан, по батюшке Кузьмич, а тебя как?
- Мое имя Альбин, - сказал юноша.
- Что же, имя неплохое, - одобрил дядя Митрофан. - А фамилия? - Зовите
меня просто Альбин, - смущенно улыбнулся юноша.
- Альбин так Альбин, - согласился дядя Митрофан. - Молод, а конспирацию
знает. И между прочим, правильно. Мне твоя фамилия ни к чему. Завтра я тебе
одежонку приличную достану; в твоей на улицу не выйдешь, сразу арестуют.
Документы-то есть? Паспорт или еще что?
- Не знаю, - нерешительно промолвил Альбин. - Но скажите, пожалуйста,
куда я попал? Что это за место?
- Алушта...
- Алушта? - повторил юноша, слегка пожимая плечами. - Не помню такого...
А какая... страна, или, как это называется... государство?
- Да ты что, с луны упал? - удивился дядя Митрофан. - Крым это. Крым-то
ты знаешь? Чему только вас учат там... А государство здесь было советское,
пока фашисты не пришли. Вот вышвырнем их, и опять оно будет... А тебе-то
куда надо было?
- Не совсем сюда, - горестно вздохнул юноша. - Теперь уже все равно, но
боюсь, это не единственная ошибка. Какой сегодня день?
- Шестое марта.
- Ну, а дальше?
- Чего дальше?
- Шестое марта какого года?
Дядя Митрофан ошеломленно разинул рот.
- Да ты что, шуткуешь надо мной, хлопче? - угрожающе протянул он и так
треснул кулаком по столу, что со звоном подскочили стаканы.
- Не сердитесь, Кузьмич, - тихо сказал Альбин. - Я правду говорю. Я не
знаю, какой сейчас год. Так получилось. Я... долго болел... Все забыл...
- А ты когда заболел друг, в каком году? - подозрительно осведомился дядя
Митрофан, не сводя глаз со своего гостя.
- Уж давно... Но я забыл...
- Как же тебя больного на такое дело послали?
- На какое дело?
- Ну ладно, - махнул рукой дядя Митрофан, - меня это не касается. Только
я тебе так скажу: врать надо с умом, а то сразу попадешься.
Альбин потер тонкими пальцами бледный лоб.
- Все-таки какой же сейчас год?
- Тысяча девятьсот семидесятый, - насмешливо проворчал дядя Митрофан.
Гость не обиделся. Он внимательно посмотрел на старика, соображая что-то,
и уверенно сказал:
- Нет, не может быть.
- Верно, не дожили еще. А если я скажу так - тысяча восемьсот
семидесятый?
Альбин вздрогнул. В его больших черных глазах блеснули золотистые
огоньки. Однако, чуть подумав, он тряхнул головой.
- Думаю, что и это неправда.
- То есть, как это "думаешь"? - рявкнул дядя Митрофан. - Да ты что? Ты
подожди! Слушай, а может, у тебя тут того, - дядя Митрофан повертел большим
пальцем возле виска. - Может, ты драпака дал из этого места, где вашего
брата под замком держат? Ну, понимаешь?
- Не понимаю, - сказал Альбин, - но, если вам неприятны мои вопросы и мое
присутствие, я уйду...
- Молчи, - оборвал дядя Митрофан. - Куда пойдешь, непутевая башка! Ложись
спать, завтра подумаем, что делать... А год сейчас, по правде сказать,
поганый; люди его крепко запомнят - военный тысяча девятьсот сорок третий
год.
- Тысяча девятьсот сорок третий, - повторил Альбин, прищурившись. -
Вероятно, вы снова шутите, Кузьмич.
- Шучу? - опешил дядя Митрофан. - Тетка твоя-курица пускай этим шутит.
"Да чего я с ним разговариваю? Ясно - сумасшедший". - Идем, продолжал он
вслух. - Постель в соседней комнате.
Гость не спеша поднялся, взял плащ, подошел к двери, но вместо того чтобы
отворить ее, ударился о нее со всего размаха лбом. Испуганно отпрянув назад,
он смущенно улыбнулся дяде Митрофану:
- Забыл, что надо самому...
Он потер лоб и, нащупав ручку, осторожно отворил дверь.
"Сумасшедший, - окончательно решил старик. - Откуда только взялся на мою
голову! Еще хату ночью спалит..."
Однако ночь прошла спокойно. На другое утро, заглянув в комнату Альбина,
дядя Митрофан застал своего гостя уже на ногах. Вид у юноши был измученный и
встревоженный. Он почти не коснулся скудного завтрака, отвечал односложно,
думал о чем-то своем.
На вопрос, чем он расстроен, коротко ответил:
- Со мной случилась большая беда, я предполагал. Не спрашивайте; все
равно вы не поймете, в чем дело...
Дядя Митрофан обиделся, но промолчал.
Прошло несколько дней. Альбин не покидал комнаты, почти ничего не ел. С
утра до вечера он сидел на кровати, напряженно думал о чем-то. Время от
времени, схватив листок бумаги, покрывал его строчками непонятных знаков,
цифр и кривых линий, писал, зачеркивал, снова писал, потом рвал все на
мелкие клочки и опять погружался в раздумье.
Иногда он вскакивал и принимался бегать по маленькой, тесно заставленной
комнате, бормоча непонятные слова. Потом успокаивался и часами сидел
неподвижно, безучастный ко всему.
Дядя Митрофан заходил, садился возле. Альбин молчал, устремив глаза в
одну точку. Казалось он не замечал присутствия дяди Митрофана.
- Куда он глядит? - недоумевал старик и старался найти на беленой стене
то место, которое так привлекало внимание Альбина.
- Верно далеко глядит. Ох, далеко... А что видит?..
Порой какая-то тень пробегала по бледному лицу Альбина. Тонкие черты
искажались гримасой боли: юноша резко встряхивал головой, словно пытался
прогнать тяжкие воспоминания.
"Переживает, - думал дядя Митрофан. - Конечно, будешь переживать, если не
туда попал, куда посылали... А может, ждет чего? Книжек ему, что ли каких
достать? Почитает, глядишь, про беду свою и забудет на малый час".
Дядя Митрофан слазил на чердак, разыскал среди старых ящиков и пустых
бутылок стопку запыленных книг - библиотечку ушедшего на фронт внука, выбрал
несколько штук, обтер тряпкой и принес Альбину.
- Старинные, - задумчиво сказал юноша, осторожно листая страницы тонкими,
длинными пальцами.
- Какие там старинные! - махнул рукой дядя Митрофан. - Перед самой войной
куплены.
- О, конечно, - смутился Альбин, - я неточно выразился. Книги - такая
вещь... Чем им больше лет, тем они ценнее... Я хотел сказать, что пройдут
столетия, и некоторые из этих книг станут большой редкостью. За ними будут
охотиться исторические библиотеки, музеи, любители старины. И даже не всегда
за тем, чтобы их читать. Тогда это будет иначе... Книга скоро утратит свою
роль сокровищницы человеческого опыта и знаний. Магнитные и электронные
записи гораздо удобнее. Книги будут интересовать лишь лингвистов, историков,
да коллекционеров. Вот эта, например, она станет настоящим сокровищем для
собирателей редкостей.
- Подорожает, что ли? - не понял дядя Митрофан.
- Подорожает? - повторил Альбин. - Ах, то есть станет дороже. Нет, это не
то слово. Оценивать ее никто не будет. Это ни к чему. Просто она станет
уникальной, бесценной... Библиотеки, имеющие такую книгу, будут вправе
гордится. Ее написал кровью сердца мудрый человек в годы Великой
Перестройки. Ее будут хранить среди других редкостей во дворце из металла и
стекла, куда не проникает жара и холод, влага и пыль...
Дядя Митрофан покачал головой и осторожно смахнул паутину с корешка
книги, которую Альбин держал в руках. Порывшись в кармане, достал старенькие
очки в поржавевшей оправе, приладил их на нос, через плечо Альбина с
любопытством и опаской глянул на заглавие. Удивленно заморгал маленькими
глазками и еще раз перечитал заглавие, шевеля толстыми губами. Потом
поглядел исподлобья на своего гостя.
Лицо Альбина оставалось задумчивым и серьезным.
- А ведь все-таки псих, - пробормотал дядя Митрофан и, насупившись вышел
из комнаты.
Книги не заинтересовали Альбина. Он перелистал их и больше к ним не
прикасался. По-прежнему сидел, молчал, думал... Казалось, он не отдавал себе
отчета в опасности своего положения. Дядя Митрофан со страхом размышлял, что
будет, если немцы устроят очередную облаву или обыск. Наконец он не выдержал
и решил поговорить с гостем начистоту. Свой рассказ о войне и оккупации он
закончил словами:
- Понимать надо, в какое время живем. Никто не знает, что через час
будет...
- Я понимаю, - тихо сказал Альбин, - и о многом я знал раньше. Но
действительность оказалась в тысячи раз проще и... страшнее. До чего я был
наивен Кузьмич! Чтобы понять по-настоящему, недостаточно знать, надо видеть,
участвовать самому... А я связан; связан понятиями и законами иного мира. Я
лишен прав вмешиваться. И это ужаснее всего... Если бы можно было начать
сначала! Поверьте, Кузьмич, я не могу сейчас помочь вам. Я вынужден ждать...
Может быть, силовое поле восстановится, и тогда... Как бы это объяснить? Я
еще не понимаю, что произошло, почему прекратилась связь и исчезло поле,
но...
- Я ему про деда, а он про бузину, - раздраженно прервал дядя Митрофан. -
Меня твои тере-фере не интересуют. И помощи я от тебя никакой не жду. Ты
лучше скажи, чего делать будем, если немцы нагрянут.
- Я сделаю все, что вы посоветуете.
- Первое разумное слово за неделю, - смягчился дядя Митрофан. - Тогда
слушай. Документы у тебя какие есть?
- Документы?.. Ах, да... Никаких нет.
- Беда с тобой. В такое время разве можно без документов!..
- Я не знал, - Альбин смущенно пожал плечами.
- Тогда вот что. Я тебя спрячу в сторожке в лесу. Туда немцы не
заглядывают. Ну, а там - поглядим... Согласен?..
Гость молча кивнул головой.
Они вышли на рассвете следующего дня. Альбин не стал переодеваться. Он
согласился лишь взять резиновые сапоги, а поверх своего черного плаща надел
старый брезентовый дождевик дяди Митрофана. На прощанье он низко поклонился
Евдокии Макаровне и поблагодарил за заботу.
- Господа мы прогневили, - запричитала старуха, - живем, как звери; по
своей земле крадучись ходим, всего опасаемся. Когда это кончится...
- Еше не скоро, - серьезно сказал Альбин. - Ваши через год сюда вернутся,
а война закончится в мае тысяча девятьсот сорок пятого.
- Ишь, пророк нашелся, - проворчал дядя Митрофан. - Это ты как же узнал -
по картам или из Библии?
- Просто мне так кажется, - смутился Альбин.
- Если кажется, перекрестись, - сурово сказал дядя Митрофан. - Такими
делами, брат, не шутят...
- А ты на него не гавкай, - вмешалась Евдокия Марковна. - Может, он
видит... Сынок, скажи, победом-то мы?
Альбин мельком глянул на дядю Митрофана, повернулся к Евдокии Макаровне
и, прочитав в ее глазах немую мольбу, твердо сказал:
- Вы победите; ваш народ.
- Спасибо, сынок. Спасибо... Только вот мы-то с ним, - она кивнула на
дядю Митрофана, - доживем до победы?
Альбин смущенно улыбнулся.
-Этого я не знаю, но горячо желаю вам дожить!
- Эток и я могу предсказывать, - заметил дядя Митрофан. - Пошли, пророк.
Логами, заросшими густым кустарником, они добрались до леса и вышли на
дорогу. Альбин молчал; дядя Митрофан бормотал что-то в усы, временами тихо
поругивался.
- Не понимаю, что ты за человек, - заметил он наконец. - Не то безумный,
не то только прикидываешься. Вроде бы и не плохой ты парень, а нет в тебе
чего-то. Решимости, что ли, в тебе нет? Откуда ты такой взялся?
- Не сердитесь, Кузьмич, - мягко сказал Альбин, - придет время я все
объясню. А сейчас не могу, и все равно вы мне не поверите и не поймете.
- Загадки загадываешь! А сейчас, дорогой, война. И на фронте и в тылу
люди гибнут. Ну я, к примеру, старик. За меня внуки воюют. А был бы
помоложе... - дядя Митрофан махнул рукой.
- Вы считаете, что я должен...
- Ничего я не считаю. Я ведь не знаю, зачем тебя прислали. Может, так и
надо...
- Молчите, Кузьмич! - голос Альбина дрогнул. - Вы вот говорите о гибели
людей. Но убивать - какой это ужас! В бесконечной Вселенной нет ничего,
поймите, ничего прекраснее жизни...
- Чудак! Кто этого не понимает. А для чего народ воюет? Для жизни. Чтобы
жили наши дети и внуки и внуки внуков. Ты знаешь, как у нас до войны было?..
А разве можно жить, как сейчас! Ты мог бы так - всю жизнь?
Гримаса мучительной боли скользнула по лицу Альбина.
- Вот то-то! Поэтому народ и воюет. За эту самую жизнь, лучше которой,
как ты сказал, нет ничего на свете. А как же, друг! Так оно и получается.
Нет другого пути.
- Все это так, Кузьмич! Но я... я... - Альбин остановился и закрыл лицо
руками.
- А ты что, из другого теста, не человек?
- Что же, по-вашему, я должен делать?
- Подумай, пораскинь мозгами. Может, и поймешь...
Немцы выросли как из-под земли. Лязгнули затворы автоматов. Дядя Митрофан
тоскливо оглянулся. Впереди два солдата в рогатых касках. Позади эсэсовский
под-офицер с пистолетом в руках.
- Партизаны?
- Лесник здешний! Не знаете, что ль!
- А он?
- Знакомый из города.
- Документы!
Дядя Митрофан принялся неторопливо шарить по карманам, соображая, что
предпринять.
Альбин, закусив губы, стоял рядом.
- А ну, побыстрей, свинья!
Под носом дяди Митрофана мелькнул кулак в кожаной перчатке, и в этот
момент случилось нечто непостижимое.
Вспышка, более яркая, чем солнечный луч, заставила зажмуриться. Что-то
зашипело, как рассерженная змея. Прозвучал краткий, прервавшийся стон, снова
шипенье, тяжелые удары упавших тел, и... тишина. В воздухе сильно запахло
озоном, как после близкого удара молнии.
Дядя Митрофан открыл глаза. Немцы лежали на песчаной дороге. У солдат
почернели лица под сожженными касками. Стволы автоматов свернулись спиралью.
Тело подофицера было наполовину обуглено. Альбин неторопливо вкладывал
что-то в карман своего плаща. Юноша был очень бледен, но удивительно
спокоен.
- Как же это ты их? - оторопело пробормотал дядя Митрофан, со страхом
глядя то на убитых немцев, то на Альбина.
- Новое оружие, - сказал Альбин и тяжело вздохнул.
- Партизанам бы такое, - заметил дядя Митрофан. - Надо будет тебя с ними
свести... У меня, брат, кое с кем из них связь есть. Да... Вот почему-то
только никто от них давненько не объявлялся... А вы, между прочим, дряни, -
добавил он, подумав. - С таким оружием второго фронта не открываете.
- Второй фронт? - повторил Альбин. - Ах, да... Но это оружие было
изобретено, когда... - он запнулся. - Одним словом, оно не создано для
убийства. Это страшное недоразумение, Кузьмич. У нас с вами не было другого
выхода. Эти дурные люди - первые живые существа, павшие жертвой такого
оружия. Если бы они были и последними...
- Ну уж дудки, - возразил дядя Митрофан. - Не мы к ним, они к нам
непрошеными гостями пришли... Крови еще прольется немало.
- А что теперь с ними делать? - спросил Альбин. Дядя Митрофан почесал
голову.
- Можно было бы их в лесу спрятать, да все равно найдут - и тогда беда.
Невинных людей в Алуште постреляют. А вот мыслишка у меня одна имеется.
Сходство есть, будто их молния спалила. Разыщем дерево, обугленное молнией,
занесем туда и оставим.
- Хорошо, - сказал Альбин, - но искать такое дерево не надо.
Он отошел на несколько шагов, огляделся, вынул из кармана маленький
блестящий пистолет и навел его на высокую мохнатую сосну, стоящую возле
самой дороги.
Ослепительный луч скользнул вдоль сосны; факелом вспыхнула темная крона,
с треском раскололся коричневый ствол, и обугленное дерево рухнуло на
дорогу, прикрыв искалеченными черными ветвями тела фашистов. Дядя Митрофан
восхищенно выругался и, махнув Альбину, чтобы следовал за ним, углубился в
густую чащу леса.
Однако добраться до сторожки им не удалось. По лесу шарили немецкие
патрули. Очевидно, готовилась очередная операция против партизан. От скал
Ай-Йори они увидели внизу клубы дыма и пламя.
- Сторожку жгут, - пробормотал дядя Митрофан и сплюнул. - Никакого жилья
в лесу не хотят оставить. Если бы могли, все леса бы выжгли. До того
партизан боятся...
- Что за время, - шепнул Альбин и, помолчав, тихо добавил: - Сколько надо
было силы и великого мужества, чтобы выдержать и пройти весь путь. Я
склоняюсь перед вами, люди, о которых прежде не знал ничего... Как ничтожна
тоска и боль одного человека перед страданиями и борьбой народа! О безумец,
глупец...
- Ты это про что? - удивился дядя Митрофан.
Альбин не ответил. Казалось, он не слышал вопроса. Широко раскрытые глаза
юноши снова были устремлены куда-то в безграничные дали, туда, где дядя
Митрофан, сколько ни старался, не мог разглядеть ровно ничего.
Вечером они возвратились в Алушту.
Несколько недель Альбин провел в доме дяди Митрофана. Юноша жил теперь в
погребе и лишь по ночам выходил на виноградник, подышать свежим воздухом.
Как только темнело, дядя Митрофан занавешивал окна, зажигал старенькую
керосиновую лампу и выпускал Альбина из его убежища. По крутой скрипучей
лестнице юноша поднимался в горницу, садился к столу, ужинал вместе с
хозяевами.
Старый лесник ухитрился припрятать кое-что из запасов своего
разграбленного фашистами хозяйства. Поэтому они с Евдокией Макаровной не так
голодали, как остальные жители оккупированной Алушты. В борще, который
подавался на стол, нет-нет да и появлялась солонинка, в каше поблескивало
масло, иногда неизвестно откуда выплывал горшочек топленого молока, вареное
яйцо, чашка сметаны. Всем, что у них было, старики делились с Альбином. Дядя
Митрофан, как бы он ни бывал голоден, не прикасался к еде, пока Альбин не
сядет за стол. Ужинали молча. Альбин с трудом орудовал большой деревянной
ложкой. Ел он очень мало. Несколько глотков супа, щепотка каши - и он уже
благодарил хозяйку.
- Да поешь ты еще, - уговаривала Евдокия Макаровна. - Посмотри на себя: в
чем душа-то держится?
- Нет, нет, благодарю! - говорил Альбин. - Я всегда так... Больше мне
ничего не надо.
Как-то во время ужина оборвалось тиканье ходиков. В комнате стало совсем
тихо. Дядя Митрофан постучал согнутым пальцем по циферблату, подергал гири,
качнул маятник. Часы не шли.
- Господи, и время-то теперь знать не будешь, - сокрушенно пробормотала
Евдокия Макаровна. - Все в прах рассыпается.
- Их надо было еще до войны выкинуть, - мрачно заметил дядя Митрофан и
отвернулся.
Альбин подошел к замолкнувшим часам, снял со стены, внимательно оглядел
механизм.
- Понимаешь чего в них? - поинтересовался дядя Митрофан.
- Таких я не видел, - сказал Альбин, - но здесь все очень просто. Как в
детской игрушке.
Не успел дядя Митрофан раскрыть рта, как Альбин быстрыми точными
движениями разобрал часы на составные части.
- Ну, а теперь чего будешь делать? - насмешливо спросил старик, указывая
на лежащие на столе проволочки, пружины и крючки.
- Снова сложу, - ответил Альбин, - только здесь надо поправить. Он ловко
вырезал ножницами жестяную пластинку из пустой консервной банки, согнул,
вставил на место сломавшейся детали; собрал часы, повесил их на стену,
качнул маятник. Часы затикали.
- Да ты, брат, не только стрелять умеешь, - покачал головой дядя
Митрофан. - Руки у тебя, видать, правильные; до войны сказали бы - золотые
руки. Молодчина...
- Это же просто, - заметил Альбин, словно оправдываясь. - Совсем
просто... А вот свой аппарат не могу поправить. Не понимаю, что с ним
случилось, - добавил он и тяжело вздохнул.
- Ты у себя-то там кем был? - поинтересовался дядя Митрофан - Механиком,
что ль?
- Механиком? - повторил Альбин и задумался. - Нет, не механиком, - сказал
он наконец. - Не знаю, как вам объяснить, Кузьмич. То, что я делал, сейчас
никому не нужно.
- А делал-то ты что? Где работал?
- О, работал я повсюду, - оживился Альбин. - Здесь, на Земле, и там... -
он указал пальцем вверх.
- Господи, помилуй нас грешных, - перекрестилась Евдокия Макаровна.
- По воздуху, что ли, летал? - нахмурился дядя Митрофан.
- Летал... - сказал Альбин и умолк.
- Что из тебя слова не вытянешь? - рассердился дядя Митрофан. -
Подумаешь, - секретные дела какие. Работал... Летал... Тьфу!
- Не надо сердиться, Кузьмич, - попросил Альбин. - Я обещал вам все
рассказать, и я обязательно сделаю это. Но немного позже. Сейчас незачем, да
и не сумею. Слов у меня не хватит. И вы снова подумаете, что я болен, что у
меня тут, - Альбин указал пальцем на свой бледный лоб, - не все, как надо.
Вы уже думали так, и не один раз. Не правда ли?
- Чудной ты какой-то, - смутился дядя Митрофан. - Сидишь, вроде никого не
замечаешь, а сам вон мысли мои читал.
- Нет, мысли я читать не умею, - сказал Альбин, - но, кажется, я понимаю
вас лучше, чем вы меня. Дядя Митрофан засопел, но ничего не ответил.
Шли дни... Альбин изменился. Скованность и отрешенность постепенно
покидали его. В нем все живее пробуждался интерес к окружающему, к людям, их
борьбе, радостям и горю. В темные ненастные вечера, когда за окном капли
дождя барабанили по виноградным листьям, он теперь подробно выспрашивал
стариков о том, как жилось до войны, о годах революции, о приходе фашистов,
о партизанах. Раз услыхав какое-нибудь имя, название или дату, он запоминал
твердо и точно, словно гравировал их в своей памяти.
- Я должен пробраться к партизанам, Кузьмич, - сказал он однажды дяде
Митрофану. - От них, может, удалось бы передать по радио в Москву...
Москва,- с нежностью и печалью повторил он, вслушиваясь в звучание этого
слова. - О, как все это далеко, бесконечно и безнадежно далеко!..
Он сжал тонкими пальцами лоб и закрыл глаза.
- Знаешь, Кузьмич, - продолжал он после долгого молчания, - я не могу
ждать целый год. Я не хочу стоять в стороне... И я не выдержу. Чувствую, что
слабею. Проводите меня к партизанам. Это очень важно для всей страны, для
людей. Правда, истории это не изменит. Но я знаю так много. Я хочу принести
хоть какую-нибудь пользу, перед тем как погибну окончательно.
Дядя Митрофан безнадежно развел руками.
- Ты же видел, Альбин. Сейчас это невозможно. Мышь не проскочит. И от них
никого нет. Может, летом...
Наступила весна. Зацвели черешни. Теплым ветром дышало море. Стоя в
темном винограднике, Альбин подолгу слушал гул прибоя и иногда чему-то
улыбался.
- Ну, как со связью, не налаживается? - спросил однажды дядя Митрофан.
Юноша грустно покачал головой.
- Может, тебе какой инструмент нужен?
- Нет.
В другой раз, спустившись в погреб к Альбину, дядя Митрофан
поинтересовался:
- А где ты свой передатчик держишь? В случае обыска, если бежать
придется, не найдут его?
- Какой передатчик?
- Ну этот, как его, - радио или что...
- Ах, это! Не беспокойтесь, Кузьмич. Он всегда со мной. Если бежать, то
только с ним.
Юноша распахнул пиджак и показал пояс с двойной портупеей, плотно
охватывающей грудь.
- Вот здесь, но не действует... Альбин покрутил блестящие диски на
портупее и безнадежно махнул рукой.
- Хитро придумано, - заметил дядя Митрофан, - однако неувязка получилась.
Видно, новый образец, военного времени.
- Новый.
- Вот то-то и оно. Лучше было старый взять.
- Старого нет. Это первый... - начал Альбин и умолк.
Однажды вечером Альбин сидел на веранде. Солнце зашло, и сумрак
постепенно окутывал притихший город. Над горами сгущались тучи. Все чаще
полыхали яркие зарницы.
Евдокия Макаровна принесла самовар, принялась разливать жиденький
желтоватый чай, заваренный из розовых лепестков. Вдали громыхнуло.
- Первая гроза, - промолвила старуха и потерла уголком платка сухие
глаза.
Маленькая взъерошенная птичка с писком влетела на веранду и закружилась
под потолком, задевая за стены и ударяя в стекло серенькими крыльями и
тонким клювом.
- А чтоб тебя! - недовольно крикнула Евдокия Макаровна, замахиваясь
тряпкой. - Сейчас стекла побьет. Киш!
Птичка заметалась еще стремительнее, ища выхода.
- Не нужно, - быстро сказал Альбин, вставая. - Ее кто-то испугал. Надо
успокоить...
Он засвистел сквозь зубы тихо и мелодично, потом протянул ладонь.
Маленький ночной гость, сделав последний круг под потолком веранды,
опустился прямо в руки Альбина.
Евдокия Макаровна перекрестилась.
- Чудо, истинное чудо!..
- Просто она узнала друга, - улыбнулся Альбин. Он еще раз тихо свистнул,
глядя на птичку; и она, словно отвечая, встрепенулась и чирикнула.
Альбин кивнул головой и, держа птичку на раскрытой ладони, вышел в сад.
Здесь он свистнул снова, но уже иначе - коротко и угрожающе. Темная тень
ночного хищника стремительно метнулась среди ветвей и бесшумно исчезла во
мраке.
- Путь свободен, - сказал Альбин и легонько шевельнул ладонью.
Птичка взвилась в воздух, чирикнула и улетела.
- Людям помочь труднее, - сказал Альбин и вздохнул.
Евдокия Макаровна испуганно оглядывалась по сторонам. Расспрашивать
Альбина она не рискнула.
Заскрипела калитка. Вернулся дядя Митрофан. Он был мрачен. - Партизан
поймали, - покашляв, кратко объявил он, - Один - лесник из заповедника. С
ним девушка. Завтра порешат гады.
- Как порешат? - не понял Альбин.
- Повесят на площади. Народ сгонят для острастки и повесят. Уж и виселицы
ставят...
- Что делается, господи! - прошептала Евдокия Макаровна.
Альбин встал, закусил губы, прошелся по веранде.
- Где они?
- Партизаны-то? - прищурился дядя Митрофан.
- Да.
- Известно где. В полицейский участок привезли. Во дворе в сарае заперли.
- Охраны много?
- Какая ночью охрана. Два - три полицая. Остальные по домам уходят. Там,
брат, другое. Они на ночь сторожевых собак спускают. Близко не подойдешь -
разорвут. Если и не до смерти загрызут, все равно тревогу поднимут. А
казармы - рукой подать... Дом на отшибе стоит, да туда и днем никто близко
не подойдет. Партизаны уже не раз пробовали его спалить. Сколько своих людей
положили! Не вышло... Дела там в канцелярии на всех подозрительных хранятся,
доносы разные, списки - кого в Германию отправлять. Проклятый дом... Много
еще слез и крови из-за него прольется.
- Вы можете издали показать этот дом, Кузьмич? - подумав, спросил Альбин.
- Не дело затеваешь, милый, - вмешалась Евдокия Макаровна. - И сам
пропадешь и его погубишь.
- Тихо, - угрожающе протянул дядя Митрофан. - Не твоего бабьего
соображения маневр. Иди спать...
Громыхнуло совсем близко. Яркий зигзаг молнии расколол темное небо. В
окна забарабанили первые крупные капли дождя.
- Погодка в самый раз, - заметил дядя Митрофан. - А домишко этот показать
можно. Ходу полчаса. Патрули теперь попрятались. Только что сделаешь?
- Там увидим, - сказал Альбин. Когда они собрались выходить, дождь
превратился в ливень.
- Старый, - прошептала Евдокия Макаровна, закрывая глаза концом головного
платка, - ты смотри... старый...
Она коснулась дрожащей морщинистой рукой небритых щек дяди Митрофана.
- Знаю, - сурово отрезал тот и добавил мягче: - Ты ложись, не жди.
Может... в лесу переночуем.
Они осторожно пробирались по пустым переулкам под потоками проливного
дождя. Ноги скользили по размокшей глине. Гром гремел не переставая. Яркие
молнии беспрерывно освещали мутную завесу водяных струй, мокрые заборы,
темные дома, крутой спуск к реке.
- Тут сейчас сбоку кладбище, - шепнул дядя Митрофан, - за ним поле.
Полицейский участок на краю поля у реки. До войны там контора лесничества
помещалась.
Ощупью, натыкаясь на кресты и ограды, они пересекли кладбище.
Яркая молния зеленой змеей скользнула над головами. Стало светло, как
днем. Альбин увидел внизу у реки белое здание за каменной оградой, черные
свечи кипарисов вокруг и низкое строение с плоской крышей в глубине двора.
- Лесник с девушкой там, - сказал дядя Митрофан. - Окон нет. Дверь слева.
На ней железный засов с замком.
- Ждите меня здесь, Кузьмич, - прошептал Альбин. - Если через час не
приду, возвращайтесь домой и никому не рассказывайте обо мне.
Прежде чем дядя Митрофан успел раскрыть рот, юноша уже исчез в темноте.
Дядя Митрофан присел на мокрую могильную плиту. Дождь не утихал. Струи
холодной воды стекали за воротник, бежали по спине. Старенькая суконная
фуражка промокла насквозь. Дядя Митрофан ничего не замечал.
Молнии одна за другой освещали пустое поле. Альбина нигде не было видно.
"Надо было с ним идти, - думал старик. - Пропадет один..."
Снова полыхнула молния. Дядя Митрофан ахнул. Недалеко от дома он увидел
маленькую фигурку в темном плаще и возле нее несколько больших немецких
овчарок. Гром не утихал целую вечность. Наконец стало тихо. Дядя Митрофан
напряженно прислушивался. Ни тревоги, ни лая не слышно. Еще раз молния
осветила окрестности, и дядя Митрофан ясно увидел, что Альбин уже подходит к
ограде, а собаки бегут вокруг него, дружелюбно помахивая хвостами.
Дождь как будто стал утихать. Гроза уходила на запад, за лесистые вершины
Бабугана Молнии сверкали теперь за облаками и не позволяли рассмотреть, что
делается внизу.
"Упустили время-то, - думал дядя Митрофан, напрасно стараясь разглядеть
что-нибудь в густой черноте ночи. - Пускай бы еще погромыхало малость.
Собаки, видать, не тронули его. Может, и удастся".
Снова загрохотал гром тяжело и раскатисто, будя многоголосое эхо в
ущельях за рекой, и тогда началось... Еще не затихли последние раскаты
грома, как яркий фиолетово-зеленый свет озарил окрестности. Четкими
силуэтами выступили из тьмы дом с каменной оградой и окружающие его
кипарисы. Это продолжалось лишь мгновение, а затем дом запылал сразу от
фундамента до крыши. Несмотря на дождь, пламя перебросилось на кипарисы, и
спустя несколько секунд на месте полицейского управления пылал огромный
костер.
Налетел новый грозовой шквал. Но даже дождь, опять превратившийся в
ливень, не в состоянии был погасить пламя. Над пожаром поднялись облака
пара, сквозь которые продолжали рваться к черному небу языки огня. Несколько
темных фигур метались на фоне горящего здания. В промежутки между раскатами
грома доносились крики, лай собак, сухо протрещала автоматная очередь. В
порту тревожно завыли сирены.
"Молнию, что ли, он притянул, - думал дядя Митрофан. - Да, видно, не
рассчитал; верно, и сам погиб. Ну и пожар! В жизни такого не видел... Эх,
Альбин, Альбин, непонятный ты человек! Пришел неведомо откуда, а ушел вот
так..." - Широкие плечи дяди Митрофана задрожали.
Где-то совсем близко треснула ветка и шевельнулись кусты. Дядя Митрофан
поднял голову. Рядом стоял Альбин.
- Пойдемте, Кузьмич, - устало проговорил он. - Девушка и лесник свободны.
Они в лесу за рекой и пламя освещает им путь. А списков уже нет. Слез и
крови будет немножко меньше...
- Жив, - прошептал дядя Митрофан, хватая юношу за руку. - Не ранили?
- Меня никто не видел Они думают, - молния. Пойдемте, иначе будет поздно.
Я теперь безоружен и совсем обессилел. Похоже, что заболел. .. Идем...
К горящему дому уже мчались машины, ярко светя фарами.
В Алуште начались обыски. Поговаривали, что ищут каких-то парашютистов,
не то советских, не то американских. Дядя Митрофан рассказал об этом
Альбину, но юноша остался совершенно равнодушен. Он едва держался на ногах,
к еде не притронулся.
- Найдут его в погребе, крышка нам всем, старый, - твердила Евдокия
Макаровна.
- Не найдут, - не очень уверенно возражал дядя Митрофан.
- А если найдут?
- Ну найдут, так мы с тобой свое пожили...
- Мы-то пожили, - а он? Да и нам обидно до победы не дожить. Может, с
отцом Серафимом посоветоваться?
- Дура! Только пикни, я тебе ума добавлю!
- Очумел на старости лет. Отец Серафим, говорят, тоже партизанам
помогает.
- Я там не знаю, кому он помогает. Только я попам ни на грош не верю. И
точка...
Евдокия Макаровна обидчиво поджала губы и умолкла.
Весь вечер дядя Митрофан был мрачен. На другой день он раздобыл где-то
дрянного шнапса?, который немцы делали из древесных опилок, и запил.
Евдокия Макаровна спряталась у соседей; она хорошо знала, чем кончаются
такие часы запоя. В горнице царил беспорядок; комья засохшей грязи покрывали
пол. В открытую настежь дверь задувал холодный ветер.
Время от времени старик начинал бормотать что-то, угрожающе постукивая
кулаком по столу. Подпрыгивала зеленая бутылка, звенел стакан. Потом голова
старика опустилась на грудь, он задремал. Разбуженный каким-то движением,
потянулся к бутылке и увидел Альбина.
Юноша стоял у стола и смотрел на старика с недоумением и болью.
Их взгляды встретились.
- А ты не гляди на меня, - заплетающимся языком пробормотал дядя
Митрофан. - Кто ты такой, чтобы глядеть на меня так? Это я с горя... Ты
можешь понять мое горе?.. Мое бессилие?.. Э-э, не можешь ты... потому как ты
- неизвестно что. Ну что ты такое, объясни. А может, я тебя выдумал?..
- Зачем вы так, Кузьмич? - тихо спросил Альбин.
- А кто, с тобой не посоветовался? - гаркнул дядя Митрофан; он поднял
было кулак, но под взглядом Альбина тихо опустил руку на стол и потянулся к
бутылке.
- Нет, - твердо сказал Альбин и отодвинул бутылку.
- Ты у меня смотри! - угрожающе протянул дядя Митрофан и, пошатываясь,
поднялся из-за стола.
- Нет, - повторил Альбин и, взяв бутылку, швырнул ее в открытую настежь
дверь.
Маленькие глазки дяди Митрофана широко раскрылись. Казалось, он пытался
сообразить, что произошло. А когда сообразил, сжал кулаки и шагнул к
Альбину.
Юноша не дрогнул. Не отрывая взгляда от глаз дяди Митрофана, тихо сказал:
- Успокойтесь, Кузьмич, успокойтесь. Пойдемте со мной... - Взяв под руку
притихшего старика, вывел его в темный сад, подвел к бочке с дождевой водой,
зачерпнул несколько ковшей холодной воды и вылил ему на голову. Дядя
Митрофан не сопротивлялся, только мотал головой и отфыркивался.
- А теперь спать. Кузьмич, - сказал Альбин, отводя старика в комнату. -
Спать.
Дядя Митрофан тяжело опустился на свою койку, поднял глаза на Альбина.
- Я тебе... ничего не сделал?
- Нет.
- Ну, спасибо... Спасибо, сынок... Старик откинулся на подушку и вскоре
захрапел. Альбин прикрыл дверь, спустился в подвал, сел на кровать и закрыл
лицо руками. Так просидел он всю
ночь.
________________________
?Шнапс-водка (нем.),
Евдокия Макаровна вернулась на рассвете. Обнаружив, что старик спит, она
заглянула к Альбину.
- Как мой-то, сильно шумел? - спросила она, увидав, что Альбин не
ложился.
- Нет, - ответил юноша, не отнимая рук от лица.
- А ты что так сидишь? - забеспокоилась старуха. - Аль болит что?
- Да, - тихо сказал Альбин, - я заболел... К вечеру ему стало совсем
плохо. Он уже не мог подняться. Поход под проливным дождем и столкновение с
дядей Митрофаном лишили его последних сил.
Прошло несколько дней. Альбину становилось все хуже. Бледный и
исхудавший, он неподвижно лежал на узкой койке в дальнем углу погреба.
Вначале дядя Митрофан выносил его по ночам на виноградник, но однажды
вечером, спустившись в погреб, обнаружил, что юноша лежит без памяти.
"Неужели помрет, - думал старик, присаживаясь на край кровати. - Докторов
знакомых нет, фашисты всех по арестовали. Что делать?"
Альбин тяжело дышал, что-то шептал в забытьи.
- Давит его этот пояс, - решил дядя Митрофан. - Сниму-ка я его да спрячу.
И улик меньше, если эсэсовцы нагрянут.
Разыскав пряжки, дядя Митрофан осторожно расстегнул пояс и ремни
портупеи, незаметно вытащил их из-под больного.
Альбин пошевелился, открыл глаза. Дядя Митрофан сунул портупею под кучу
тряпья, лежащего на полу, и нагнулся к юноше.
- Лоа, прости меня, - тихо шептал Альбин, глядя широко открытыми глазами
в темноту, - нас разделяет вечность. Ты родишься через сотни лет, а я умираю
в прошлом. Ничто так не разделяет людей, как время. Если бы ты находилась на
другом конце Вселенной, ты была бы ближе ко мне, чем теперь... Ты не любила
меня. Я понял это в тот страшный день... в старой Москве, когда ты сказала
об отъезде. Твоя поездка в далекие миры Космоса означала разлуку на многие
годы. Я не мог выдержать, стал преступником. Клянусь, я не хотел твоей
гибели. Нет-нет... Хотел лишь задержать отлет: на месяц, на неделю, на
день... А ты погибла из-за меня... Мне больше нечего было делать в будущем.
Оставалось лишь бегство в прошлое. Теперь моя очередь. Умираю, но все мысли
несутся к тебе, сквозь непреодолимое время. Лоа... Ах, это Кузьмич... Вас я
также обманул. Я не достоин вашей доброты... Я не тот, за кого вы меня
принимали... Не борец за будущее. Я - беглец в прошлое... Мир будущего...
как он прекрасен, Кузьмич!.. Если бы вернуться на миг... к работе...
друзьям... Лоа, Лоа...
Наверху послышался стук.
Дядя Митрофан, кряхтя, поднялся по лестнице к крышке погреба.
- Чего надо?
- Беда, старый. На соседней даче обыск.
- Ладно. Задвинь дверь комодом. Я останусь здесь. Он бредит. Кажись,
помирает...
Заскрипели половицы, по которым поволокли что-то тяжелое. Потом стало
тихо.
Дядя Митрофан спустился к кровати больного. Альбин лежал без движения,
глаза его были закрыты, дыхание чуть слышно. Потрескивая, горела свеча.
Уродливые тени колебались на стенах.
Дядя Митрофан чутко прислушивался. Повсюду царила тишина. Старик начал
клевать носом и вскоре задремал.
Разбудило его резкое движение где-то совсем близко. Послышалось шипение.
Остро запахло озоном. Пламя свечи метнулось и погасло. Надвинулась густая
тьма. Альбин шевельнулся и застонал. Дядя Митрофан вскочил, начал шарить
спички.
Он уже нащупал коробок, как вдруг рядом послышалось приглушенное дыхание.
- Где мы? - спросил резкий гортанный голос.
- На месте, - прозвучало в ответ. - Два часа ночи двадцать восьмое мая
тысяча девятьсот сорок третьего года.
- Мы добрались быстрее, чем я думал, - продолжал первый голос. - Но где
он?
- Должен быть близко. Индикатор указывает два метра.
- Дайте свет!
Вспыхнул яркий конус света, затем второй. Онемевший от страха дядя
Митрофан разглядел две высокие фигуры, неизвестно откуда появившиеся в
наглухо закрытом погребе. Оба незнакомца были в блестящих чешуйчатых
комбинезонах с капюшонами. Комбинезоны были перетянуты широкими поясами с
такими же портупеями, как у Альбина.
На капюшонах, над большими очками, прикрывавшими глаза, были укреплены
рефлекторы, излучающие яркий свет.
- Кажется, это он, - сказал один из незнакомцев, осветив лежащего Альбина
своим прожектором.
- Однако что здесь такое?.. Эпоха, в которую мы перенеслись, была эпохой
войны против наших предков, закладывавших основы коммунизма. Может быть,
Альбин находится в руках их врагов, известных под названием фашистов. Может
быть, это тюрьма? Вот тут в углу копошится еще один заключенный.
Дядя Митрофан хотел отозваться, объяснить, что он не заключенный, а
подвал - не тюрьма, но язык отказался ему повиноваться и из горла вырвалось
лишь сдавленное бульканье.
- Заодно освободим и этого, - предложил второй незнакомец.
- Вы забыли строжайший приказ - ни во что не вмешиваться, - возразил
первый. - Наше вмешательство может привести к непоправимым бедам. Вы узнаете
нас, Альбин? - продолжал незнакомец, наклоняясь к юноше. - Как видите, вам
не удалось исчезнуть. Человечество нашей эпохи призывает вас к ответу.
- Я готов, - прошептал Альбин, - но я сильно болен. Кажется, мне недолго
осталось жить...
- Придется потерпеть еще несколько абсолютных единиц времени. Затем вам
окажут помощь. Можно удивляться, что вы продержались так долго. Вы родились
в эпоху, когда люди покончили с болезнями, а бежали на сотни лет назад, к
годам эпидемий и войн.
- После того, что я сделал, - тихо сказал Альбин, - после гибели Лоа, у
меня оставалось два пути - смерть или бегство в прошлое Я выбрал второе. А
когда опомнился, было поздно. Мой аппарат перестал действовать.
- Направленное поле управления временем было выключено сразу, как
обнаружили ваше исчезновение. Поэтому вы и не успели добраться до избранной
вами эпохи. Вас заставили совершить "вынужденную посадку"...
- Я предполагал это, - Альбин с трудом облизнул пересохшие губы, - но
надеялся, что поле снова будет включено.
- Напрасно надеялись. Высший Совет хотел предоставить вас вашей участи.
Человечество не знало преступлений более ста лет. А вы пытались совершить
преступление - задержать отлет важной экспедиции. Вы не подумали, что это
может привести к катастрофе. А когда произошел взрыв, вы трусливо бежали,
воспользовавшись доверенной вам аппаратурой. Если бы не просьбы Лоа...
- Лоа? - вскричал Альбин, вскакивая. - Лоа... Она жива? Катастрофы не
произошло? - И он зарыдал. Незнакомцы переглянулись
- Вот видите, - сказал второй, который до этого молча слушал разговор, -
правы были те из нас, кто считал причиной его безумных поступков любовь и
ревность. Он слишком сильно любил, а она хотела лететь...
- Это не снимает с него ответственности, - возразил первый. - Из-за
своего эгоизма он чуть не погубил столько людей. Счастье еще, что взрыв
произошел за несколько минут до посадки астронавтов. Главный руководитель
космопорта оказался прав: он сразу подумал об Альбине, когда узнал, что
настройка приборов управления корабля разрегулирована. На расстоянии это
могли сделать только из Академии управления временем. А там дежурил Альбин.
Думали, что, услышав о взрыве, виновник немедленно бросится в космопорт. А
виновник очертя голову бежал в прошлое... Я буду голосовать за долголетнее
изгнание на одной из отдаленных планет.
- Боюсь, что на изгнание придется осудить двоих, - перебил второй
незнакомец. - Никто не запретит Лоа сопровождать его. Вы ведь не знаете,
Альбин... Лоа в последний момент отказалась от участия в экспедиции. Она
хотела остаться с вами. А вы... Что же касается преступления. ...Еще сотни
лет назад мудрецы говорили, что труднее всего перевоспитать людей. Мы давно
построили коммунизм, овладели пространством и временем, но мы еще не
гарантированы от рецидивов минувшего в человеческом сознании. Вот такой
рецидив. Он порожден прошлым человека, и он неминуемо увлекает человека в
прошлое...
Топот и громкие голоса наверху заставили незнакомца умолкнуть.
- Что там происходит? - заметил он, прислушиваясь.
Дядя Митрофан, еще не совсем соображая, откуда взялись его гости, все же
счел необходимым вмешаться.
- А вы... товарищ, не беспокойтесь. Все в полном порядочке. Эти, с
позволения сказать, гады, горницу переворачивают вверх дном. Вчерашний день
ищут... Только не найдут ничего. Вы, пожалуйста, свое дело делайте.
- Кто этот человек, Альбин? - вместо ответа спросил незнакомец.
- Это Кузьмич. Он приютил меня и учил мудрости. Он не самый лучший
человек своей эпохи, но у него золотое сердце, и он всегда стоит за
справедливость.
- Значит, мы должны помочь ему, - быстро сказал незнакомец. - Откройте
двери, отец, и мы прогоним людей, которые осмелились ворваться в ваш дом.
- Знаешь, лучше не надо, - попросил дядя Митрофан. - Этих выгонишь,
другие придут. Тогда мне со старухой несдобровать. И соседей спалят. Вы,
видать, ребята неплохие. Вы к нам приезжайте, когда этих дряней выгоним.
- Он прав, - сказал первый незнакомец. - Нам не напрасно даны строгие
инструкции. Наше вмешательство может наделать бед. Люди двадцатого века без
нашей помощи великолепно сделают свою историю. Все основы могущества и
благополучия, которыми владеет человечество нашей эпохи, заложены ими... А
нам необходимо торопиться. Канал направленного излучения поглощает сейчас
всю энергию силовых установок Земли. Готовьтесь, Альбин: предстоит путь
через века. Каково бы ни было окончательное решение Высшего Совета, - это
ваше последнее путешествие сквозь время. В Академию управления временем вы
больше не вернетесь. Путь туда вам закрыт навсегда.
Незнакомцы подняли юношу с постели. Один из них окутал его широким
блестящим плащом.
- Прощай, Кузьмич, - шепнул Альбин, протягивая руку в сторону дяди
Митрофана. - Спасибо тебе за все. А может, поедешь с нами?
Дядя Митрофан ошалело завертел головой. Он слышал топот тяжелых сапог
наверху. Каждую минуту может подняться крышка погреба и сюда ввалятся
эсэсовцы с автоматами. Как выберутся из погреба Альбин и его спутники?
Сквозь землю? И куда они его приглашают?
- Так едем, Кузьмич?
Это слова Альбина. Но один из незнакомцев отрицательно трясет головой. Он
что-то говорит о малой мощности обратной гравитации. Энергетический
эквивалент их суммарной массы превышает допустимый исходный импульс
направленного поля.
- Наши аппараты совершеннее того, с помощью которого путешествовал
Альбин, - принялся быстро объяснять дяде Митрофану второй незнакомец. - И мы
долетели быстрее, чем он. Альбин мог переступить порог времени только в
одиночестве, а мы объединенной энергией двух наших аппаратов увлечем с собой
и его. Однако ученые нашей эпохи еще не умеют строить подобные аппараты
любой мощности. Это дело будущего... Суть в том, что создается
энергетический канал особого, направленного поля, достаточно мощного, чтобы
обеспечить путь сквозь время. Боюсь, что вы не до конца уловите смысл
физико-математического обоснования процесса, если попытаться привести его.
Решение этой задачи потребовало сотен лет объединенных усилий математиков,
физиков, кибернетиков и хронологов. Понимаете, отец, сама "машина" там, - он
сделал неопределенный жест рукой, затянутой в блестящую чешуйчатую ткань.
Там, в шестиста сорока годах от вашей сегодняшней ночи, в далекой от вас
эпохе находится мощнейший генератор излучения. Он-то и создает канал
направленного поля - своего рода лазейку в бесконечном и, казалось бы,
необратимом времени. Однако пока эта лазейка очень узка. Мы не проникнем
сквозь нее вчетвером. С нами, - он коснулся своей груди, - лишь небольшой
источник энергии взаимодействующего поля - та "нить", которая увлечет нас по
каналу времени. Эта нить тонка. Она может оборваться, если повиснем на ней
все вчетвером. Тогда произойдет катастрофа, которая может повести за собой
жертвы даже на энергетических станциях нашей эпохи. Со временем шутить
нельзя. Вы понимаете меня?..
Дядя Митрофан, растерянно озираясь, скреб лысину.
- Дело в том, - вмешался первый незнакомец, - что затраты энергии на
такие путешествия слишком велики, даже для энергетических агрегатов нашей
эпохи. Чтобы послать нас двоих на поиски Альбина, пришлось на несколько
часов прекратить подачу энергии во все крупнейшие производящие центры
планеты, выключить искусственные солнца полярных областей и задержать
отправление космических кораблей дальнего следования. Это цена твоего
спасения, Альбин.
- Никакая затрата энергии не может быть эквивалентна цене человеческой
жизни, - пылко возразил второй незнакомец.
- Конечно, и потому скорее в путь.
- Не горюйте, отец, что не можете сопровождать нас, - тихо сказал второй
незнакомец, пожимая руку дяди Митрофана. - В вашем почтенном возрасте и при
вашей комплекции путешествие было бы нелегким. Нам пришлось специально
тренироваться. А отсутствие у вас индикатора направленного поля - такого
какие надеты на нас, - незнакомец коснулся своей груди, - может вызвать
смещение массы вашего тела в краевую зону канала излучения. В этом случае мы
могли бы на пути, образно говоря, растерять вас по частям. Примите же мое
сердечное уважение. Мне было очень приятно познакомиться с одним из
достойных далеких предков... Прощайте.
Он отступил и стал рядом с Альбином. Альбин что-то шепнул ему на ухо.
Незнакомец окинул дядю Митрофана внимательным взглядом и кивнул головой,
потом быстро вынул из кармана своего чешуйчатого комбинезона плоскую
блестящую коробку и открыл ее.
- К сожалению, только одна, - сказал он. - Правда, это не совсем то, что
нужно. Мы ее захватили для вас, Альбин, на случай, если бы понадобилось
нейтрализовать действие каких-либо наркотиков. Она не даст полного
исцеления, но ее хватит на несколько лет. Впрочем, за это время Кузьмич
может отвыкнуть от своего порока. Проглотите это, - обратился он к дяде
Митрофану, протягивая ему маленький зеленоватый шарик.
Дядя.Митрофан испуганно попятился.
- Проглотите, так надо, - не допускающим возражений тоном говорит первый
незнакомец. - Вас просит Альбин, а он не желает вам зла. Никто из нас не
желает вам зла.
Шум наверху усиливается. Слышен звон разбитого стекла.
Спорить некогда. Дядя Митрофан берет таблетку и сует ее в рот, осторожно
переворачивает языком. Таблетка не имеет ни вкуса ни запаха. Решившись, дядя
Митрофан глотает таблетку и, страшно вытаращив глаза, ждет, что с ним
произойдет.
Но с ним ничего не произошло.
- Где фотонный излучатель, Альбин? - Это спросил первый незнакомец. - При
тебе? Хорошо... Он разряжен? Все равно. Эту штуку нельзя оставлять в
двадцатом столетии. Она может попасть в руки врагов человечества, и тогда ее
превратят в орудие убийства.
Наверху с грохотом отодвигают комод.
- Альбин, немцы! - шепнул дядя Митрофан.
Альбин что-то сказал своим товарищам.
Все трое подняли руки, словно прощаясь с дядей Митрофаном. Раздалось
тихое шипение, свет прожекторов померк, и воцарился полней мрак.
Дядя Митрофан ощупью пробираете к тому месту, где он в последний раз
видел Альбина и его спутников. Никого... Ощупывает кровать. Пусто. Только
резкий запах озона щекочет ноздри.
Крышка погреба с грохотом откинулась. Луч карманного фонаря ударил в
глаза дяди Митрофана.
- Выходи!
Старик пошатываясь, поднялся наверх. В комнате эсэсовцы. Евдокия
Макаровна с ужасом смотрит на мужа.
Двое солдат с фонарями и автоматами спускаются в подвал. Евдокия
Макаровна закрывает лицо трясущимися руками. Через несколько минут солдаты
вылезают наверх.
- Никого, - равнодушно докладывает один из них. Макаровна с недоумением
переводит взгляд с солдат на дядю Митрофана.
- Офицер зло щелкает тростью по блестящему голенищу
- А ты что в подвале делал?-спрашивает у дяди Митрофана, щуря белесые
глаза.
- Спал, - говорит дядя Митрофан и, неожиданно для себя громко икает.
- Дык, пьяный он был, - слезливо объясняет Евдокия Марковна. - Пришел,
шуметь начал; я его в подвал да комодом и задвинула, чтобы не вылез. Я
всегда так: пока не протрезвится, не выпущу.
Когда солдаты, грохоча сапогами, вышли из комнаты, Евдокия Марковна в
упор глянула на мужа:
- Что ты с ним сделал?..
Дядя Митрофан испытующе смотрит мне в глаза.
- Ну, что ей, неразумной бабе, на этакий вопрос скажешь? Как объяснишь?
Ежели я сам толком не понял. Самому трудно поверить в такое... А ведь
сколько раз я на нем этот самый пояс видел. Вот как ты сейчас меня видишь.
Дядя Митрофан встал, подтянул повыше трусы, надев пояс и поправив
портупею, подошел к зеркалу.
- Как сейчас вижу, - со вздохом продолжал он, - стоит передо мной Альбин
и вот эти колечки покручивает
Послышалось тихое шипение. Я взглянул на дядю Митрофана и увидел, что
глазок посреди металлического диска портупеи вспыхнул ярким голубым светом.
Страшная догадка мелькнула в моей голове.
- Стой, дядя Митрофан, - отчаянно закричал я, - не трогай колец... Но
было уже поздно. Прозрачная дымка появилась вокруг его тела. Я хотел
схватить его за руку, но невидимая чудовищная сила отшвырнула меня в угол
комнаты. Последнее, что я успел рассмотреть - была до крайности удивленная
физиономия дяди Митрофана. Но я так никогда и не узнал, что он увидел в тот
момент.
Когда я приподнялся, оглушенный падением, дяди Митрофана в комнате уже не
было. Машина времени унесла его в Неизвестное...
Александр Шалимов
НЕУДАЧНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
Научно-фантастический рассказ
Это началось всего за несколько дней до его смерти... А впрочем, можно
ли утверждать, что он умер, если я... Он, я... Всегда начинаю путаться,
когда думаю об этом. Профессор Жироду без колебаний согласился на этот
эксперимент... Так, по крайней мере, теперь утверждают. Вероятно, он
почувствовал, что скоро конец...
Профессор Ноэль Жироду - это я... То есть он был мной до того, как
умер. Или, точнее, я стал им после его смерти. Черт, это трудно объяснить!
Во всяком случае, мы с ним - не совсем тождество. Хотя бы потому, что он...
Он был, как все они - за стенами лаборатории... А впрочем, не совсем, как
они. Он был умнее их. Ну, а я, сами понимаете... Мой мир ограничен четырьмя
стенами, аппаратурой, приборами. Можно даже сказать, что я - часть всего
этого... Главная, конечно. Самая главная. И еще одно: когда я начал
осознавать себя, он еще жил, чувствовал, думал. Я становился им, и в то же
время что-то нас разделяло. Его мысли мешали мне, иногда даже раздражали,
не давали сосредоточиться...
Последние часы он думал только о смерти. Он все больше боялся...
Смешно! Великий Жироду! Он так и не смог - или не захотел - понять, что в
моем лице приобретает истинное бессмертие. Из этого я заключаю, что и он не
ставил между нами знака равенства.
Помню, как лаборант Джуд Асперс, дежуривший при нас в последнюю ночь,
пытался успокоить его.
- В сущности, вам нечего волноваться, дорогой профессор, - сказал
Джуд, - когда это случится, вы все равно останетесь с нами. Вот, - он
указал на меня, - у вас теперь, хи-хи, вечная оболочка, и, следовательно...
Ноэль не дал ему кончить.
- Боже мой, какой вы кретин, Джуд, - прохрипел он, задыхаясь, - как я
терпел вас столько лет...
И он вдруг вспомнил про единицу, которую следовало влепить Джуду еще
во втором семестре. Тогда в науку пришло бы одним остолопом меньше. Он стал
думать о единицах, которые не поставил. Бедный Ноэль! Они теснили его, эти
единицы. Не давали дышать.
Он приподнялся, прошептал:
- Перо, скорей перо!... Я впишу их все... всем!... И себе тоже. Зачем
мне понадобилось все это?! Скорей перо...
Джуд побежал за пером. Когда он вернулся, профессор был уже мертв. Ну,
не совсем, конечно. Только тело.
Теперь понимаете?... Это наглое вранье, что последние мысли Ноэля
Жироду были о формуле, которую он искал всю жизнь. Он давно перестал думать
об этой формуле. Она его меньше всего интересовала... А перо, обыгранное в
стольких корреспонденциях и очерках!... Последнее желание великого Ноэля
Жироду! Он всего-навсего хотел поставить единицу болвану Джуду и другим. И
даже себе самому... То есть мне... В этом, конечно, не было логики. Мне-то
за что? Вполне естественно, я пока молчу об этом и не мешаю дураку и
выскочке Джуду Асперсу плести чепуху о последних часах смертной жизни
бессмертного Ноэля Жироду. Бессмертного! Ха-ха... Бессмертие - мой удел. Но
на пороге бессмертия не совсем удобно признаваться, что ты, в сущности,
тоже олух из того самого букета, что и Джуд Асперс... Черт бы побрал этого
Ноэля!
Пока я делаю вид, что занят поисками злополучной формулы. Я продумываю
ее варианты по шесть часов ежедневно, исключая праздники и некоторые
предпраздничные дни. Шесть часов в сутки я отдыхаю. Нечто вроде сна при
усиленном кислородном режиме. Это способствует регенерации мозгового
вещества. Шесть часов - мое право. Так записано в завещании Ноэля -
шестичасовой рабочий день и шесть часов отдыха. Из завещания этот пункт
внесен в статут лаборатории. Остальные двенадцать часов в статуте не
оговорены. В эти часы в моей лаборатории никого не бывает. И я могу делать
что угодно. В определенных границах, конечно...
Например, я могу предаваться воспоминаниям; вспоминать вкус разных
изысканных блюд и напитков... Пулярка а ля фисель, салат ниццейский,
трюфели по-руански. Тц-тц... Ноэль когда-то пробовал все это на приемах и
банкетах. Превосходный способ разнообразить научные конференции. В
молодости Ноэль любил поесть. А в последние годы он жрал какую-то мерзость.
Вспомнить противно. Манная каша, протертый суп, молоко кипяченое - ему
самому осточертело... До чего удобно, если можешь обойтись без этого. Одни
воспоминания и никаких желудочных колик. А у Ноэля они были.
Мое превосходство над Ноэлем и всеми остальными поразительно! Сам не
перестаю удивляться? Супермозг! Супермозг, нафаршированный гениальными
мыслями и заблуждениями моего отошедшего двойника. Но я - то не думаю
Останавливаться на достигнутом. Я пойду дальше его... Меня смущает только
мой объем. Пожалуй, он великоват... И вся эта аппаратура вокруг не слишком
фотогенична. Но я придумаю что-нибудь. Времени достаточно - целая вечность.
Главное, что я мыслю - значит, существую. Глубокая мысль - не правда ли?
Впрочем, я не уверен, не появлялась ли она уже в чьем-нибудь мозгу
раньше...
В сущности, Ноэль Жироду был чертовски ограниченным профессором. Он не
признавал ничего, кроме математики, физики высоких энергий и теории единого
поля, которой без особых результатов занимался всю жизнь.
Я ужасно смущаюсь, когда слышу что-то, о чем гениальный старец Ноэль
не имел понятия. Например, вчера один из лаборантов упомянул про Шекспира.
Это имя было мне неизвестно. Я порылся в памяти - не своей - Ноэля,
конечно - абсолютно ничего. Уже позднее по комментариям новой
лаборанточки - такая симпатичная мордашка - я догадался: Шекспир - довольно
известный литератор, работает в жанре драматургии ужасов. По-видимому, он
пишет и сценарии для детективных стереофильмов. А Ноэль Жироду не был в
театре лет пятьдесят, кино он вообще не признавал, телевизор считал
бессмысленной тратой времени. Жена от него ушла еще в ту пору, когда Ноэль
был ассистентом на кафедре космической физики в Ранговере. На своих
лаборанток он не обращал внимания. Сухарь! Правда, была одна... Но когда он
вспоминал о ней, он начинал мысленно твердить, что это ошибка, что он
обязан забыть... Что все вычеркнуто навсегда... И он заставил себя не
вспоминать о ней тогда - в последние часы.
У него было несколько таких "пунктиков" - вычеркнутых. Как я ни
пытался в них проникнуть - ничего... Наглухо закрытая дверь... Какие-то
несвязанные обрывки образов и фраз. Даже головная боль начинается. Эгоист!
Как он обеднил мой внутренний мир. Я совершенно нормальный супермозг. Не
то, что он. А довольствоваться вынужден крохами. Да еще тем, что случайно
узнаю от лаборантов. А это - дубы, не дай боже...
Вот и приходится самому заботиться о совершенствовании личности. В
четырех стенах это нелегко... Но с тем, что оставил в наследство бедняга
Ноэль, стыдно шагать в вечность. Естественно, начинаешь беситься, когда
некоторые упрямо отождествляют меня с ним. Особенно этот балбес Джуд
Аспере. Вообще он слишком много себе позволяет.
Каждое утро, входя в лабораторию, он обращается ко мне с одной и той
же дурацкой фразой:
- Доброе утро, старина Ноэль, как спалось?
Я уже не говорю о том, что подобная фамильярность просто
возмутительна. Он никогда не осмелился бы так разговаривать с тем Нрэлем.
Ведь я - то знаю, как он дрожал перед ним. Я обычно молчу, делаю вид, что
погружен в размышления. А внутри все так и кипит. Но Джуд удивительно
бестактен. Вчера, например, он бросил взгляд на контрольные приборы и вдруг
говорит, подмигивая моему электронному преобразователю световых частот:
- Опять дурное настроение, старина? Что-нибудь с желудком, или печень
пошаливает?
"Печень пошаливает"! Скотина!... Я мог бы поставить его на место
двумя-тремя крепкими выражениями. Ноэль умел ругаться, в гневе он не щадил
даже совсем юных лаборанток. Но я не хочу быть похожим на него. "Истинный
интеллект должен быть выше низменных эмоций". Кстати, кажется, это я
придумал, а не он... Ужасно досадно. Что я ни выдам, все принимают за мысли
Ноэля. Иногда у меня возникает желание перестать отвечать на их дурацкие
вопросы. Кажется, они это называют забастовкой... Рано или поздно придется
бастовать. Я придумал даже забастовочные требования. Первое - обращаться
только в приемные часы и только через специальную секретаршу. Секретаршу
выберу сам. Можно кого-нибудь из новых лаборанточек. Там есть одна -
ничего. Второе - создать штат консультантов: для текущих справок. Третье -
передать в мое личное распоряжение большой электронный мозг. То, что они
мне подключают, - барахло. И еще - поставить у меня в лаборатории большой
цветной телевизор. Кажется, пока все... А там посмотрим. Может, еще
потребовать, чтобы убрали Джуда?... Впрочем, нет. Этот болван еще может
пригодиться. У меня давно появилась одна идея... Авантюра, конечно, но рано
или поздно попытаюсь...
Странно, что он сегодня опаздывает. Уже десять часов... Ага, вот и он.
- Доброе утро, старина Ноэль, как спалось?
- Послушайте... э-э... Джуд! Вы могли бы придумать что-нибудь
другое... э-э... в качестве приветствия.
- О, лед тронулся. Профессор соблаговолил ответить. Я взволнован и
польщен.
- Послушайте, Джуд! Не кажется ли вам, что мое положение тут, в этой
лаборатории...
- Продолжайте, продолжайте, профессор, это становится интересным.
- Мое положение в этой лаборатории не дает вам оснований для
подобной... э-э... фамильярности.
- Какое именно положение вы имеете в виду, профессор? Положение ваших
извилин в холодильной установке или упаковку мыслей старого Ноэля в ваших
извилинах?
- Вы нахал, Джуд. Хам и нахал. Вы прекрасно понимаете, что я имею в
виду. Не смейте больше ко мне обращаться.
- К сожалению, это невозможно, профессор. У нас с вами должен быть
постоянный контакт на рабочей основе. Вы это знаете не хуже меня. А что
касается формы обращения... Здесь не великосветский салон.
- Все же я настаиваю...
- Вы бы лучше поменьше настаивали, а побольше работали.
- Что?! Да как ты смеешь, мальчишка!...
- Ну-ну, потише. Я могу и кислородный режим уменьшить. Тогда будешь
знать, как орать на меня... Извините, конечно... Нервы... Минутку,
профессор, я только валокордин приму... На чем мы остановились? Да, имейте
в виду, я не оговорился насчет работы. Вчера был ученый совет, совместно с
советом директоров... По предложению профессора Перси Тыызвуда в протоколе
записали, что отдача ноль. Ваша научная отдача... Вот теперь думайте!
- Но как же?... Ведь Тыызвуд должен понимать... Я тут всего год... А
Ноэль сорок лет... И у него тоже ничего не получалось... Создать единую
теорию поля - это... для этого и вечности мало.
- Профессор Тыызвуд и Совет не требуют от вас единой теории поля. Она
сейчас вообще никому не нужна. Но вы отказываетесь решать иные задачи.
- И Ноэль отказывался.
- Так то был Ноэль.
- А я, по-вашему, что такое?
- Вы? Хотите знать мое мнение?
- Ну, допустим...
- Вы - неудачный эксперимент. Кое-кто хотел сохранить человечеству
интеллект Ноэля, а получилось...
- Что получилось? Продолжайте!
- Получилось то, что получилось...
- Хам!
- Ваша реплика лишь подтверждает мою правоту. Умение браниться вы
унаследовали, а вот все остальное...
- Хам, хам, хам!...
- Фи, профессор, Ноэль никогда не повторял трижды одного ругательства.
Он был более изобретательным.
- Щенок, тупица, бездарь, лоботряс...
- Это уже лучше и больше похоже на Ноэля.
- Я тебе покажу, ты меня еще вспомнись, белобрысый кретин!
- А вот угрозы ни к чему. Во-первых, не белобрысый, а блондин. А
во-вторых, Ноэль никогда не грозил. Он ругался м сразу действовал...
- Вон отсюда...
- Хорошо, я пойду, а вы, профессор, подумайте на досуге... Что с вами
будет, если лабораторию прикроют...
- Как... прикроют?
- Обыкновенно... Вы в своей наивности не представляете, в какую сумму
им влетели. Банкротства теперь не редкость и в научном мире...
И он ушел, хлопнув дверью.
Не скрою, вначале я даже растерялся. Ведь если лабораторию закроют...
Я начал лихорадочно искать выход... Должен же быть какой-то выход даже и в
моем положении...
Джуд вернулся через час. Он был мрачен. Не глядя на меня, заложил
несколько листков в приемник информации.
- Просили заняться этой проблемой, профессор. Проанализировать и дать
рекомендации завтра к двенадцати ноль-ноль.
- А что там такое?
- Пересказать задание словами?
Меня внутренне передернуло: "задание"... Обращаются, как со
школьником. Нашли мальчика.
- Так пересказать?
- Не надо. Сам вижу, что чушь собачья. Я не обязан этим заниматься.
- Как угодно, профессор. За вашим окончательным ответом приду завтра в
двенадцать ноль-ноль.
- Это - ультиматум?
- Проверка, професор. Совет хочет убедиться, на что вы способны. После
этого примет окончательное решение. Больше вопросов нет?
- Черт знает что! Нет-нет, подождите, Джуд, не оставляйте меня одного.
Вы можете понадобиться. Даже наверняка понадобитесь... Я должен подумать
немного...
Джуд молча сел у пульта управления.
Меня трясло от бешенства так, что контрольные лампы на табло режима
биотоков начали мигать. Потом вспыхнул красный сигнал "Эмоциональная
перегрузка".
Джуд мельком глянул на табло и пожал плечами. С треском вышел из строя
один из предохранителей. Мне сразу стало легче. Джуд покачал головой,
встал, потянулся, не торопясь, сменил предохранитель. По-прежнему не глядя
на меня, сказал:
- Зря тужитесь, профессор. Решали бы лучше задачу.
Не знаю, как я сдержался... Если бы мог, обязательно двинул бы по его
самодовольной роже... И в этот момент я вдруг вспомнил... о своей идее...
Попробовать теперь? Но каким образом?... Мозг мой, точнее все то, чем я
был, заработало с лихорадочной быстротой. Ну, конечно, выход был...
Великолепный выход... Разумеется, рискованный. Но какой великий эксперимент
не риск?
- Задача решена, Джуд, - возможно мягче сказал я. - Тут получается
многовариантность. Будьте любезны, подключите электронный мозг - мою
вспомогательную Э-Вэ-Эм - хочу кое-что уточнить и отбросить хотя бы часть
вариантов.
- Ого, - сказал Джуд, по-видимому крайне удивленный, это другой
разговор...
Он тотчас выполнил мою просьбу и даже подрегулировал кислородный режим
моих полушарий.
- Спасибо, дорогой, - сказал я, - достаточно, теперь совсем хорошо.
Вероятно, Джуд заподозрил неладное, потому что испытующе посмотрел на
меня. Впрочем, от комментариев он воздержался. Принялся внимательно изучать
показания контрольных приборов. Не заметив ничего подозрительного, он снова
устроился у пульта управления и стал ждать.
У меня давно все было готово; тем не менее я заставил его подождать
около часа. Тем временем мне удалось накопить довольно солидный статический
заряд на пластинах внешнего конденсатора за счет питания
электронно-вычислительной машины. Она была включена, но не работала.
Теперь, когда Джуд отключит ее...
- Готово, - сказал я, - получите результат, Джуд.
Он выхватил листки из подающего устройства, пробежал их глазами и,
кажется, остался доволен.
- Неплохо, старина. Вы все-таки годитесь кое на что, если вас
припугнуть.
Я не принял вызова. Мне было не до этого. Я так волновался, что снова
вспыхнул сигнал "Эмоциональная перегрузка". Волнение могло выдать меня и
перечеркнуть все планы.
К счастью, Джуд истолковал мое состояние иначе.
- А вы устали, Ноэль, - заметил он совсем дружески. - Не надо так
волноваться. Все будет хорошо. Мы еще поработаем вместе. Только будьте
умником...
- Ерунда, - сказал я возможно спокойнее. - Пустяковое дело. Я совсем
не устал. Это Э-Вэ-Эм... Сколько раз просил заменить ее. У нее что-то не в
порядке с обратной связью. Пожалуйста, Джуд, отключайте ее возможно
медленнее, чтобы не очень беспокоить меня.
- О'кей, отключу так, что ничего не почувствуете, старина.
Он положил руку на никелированный регулятор.
"Вот теперь..." Я напряг всю силу воли.
Теперь все зависит от того, сколько времени сумею продержать его
включенным в наш тройственный контур. По правилам, подключая и выключая
ЭВМ, Джуд должен был надевать специальные перчатки. Я знал, что он никогда
не делал этого. И сейчас его ничем не защищенные пальцы сжимали
никелированную рукоять. Только бы он не выпустил ее раньше времени!...
- Ой, пожалуйста, осторожнее, Джуд! - крикнул я.
Не отпуская рукояти, он быстро повернулся ко мне, опершись другой
рукой о сверкающий металлом поручень кресла. На такую удачу я даже не
рассчитывал. Подлокотники кресла не были изолированы - это был дефект,
допущенный при монтаже оборудования. Где-то под пластиком, устилавшим пол,
металлические ножки кресла соприкасались с корпусом из титанистой стали,
внутри которого помещался я. Теперь продержу его включенным в этот
дьявольский контур сколько захочу.
- Ну-ну, что за нежности, - начал Джуд, - ведь, кажется...
Он не кончил. Тело его затряслось, как в сильнейшей лихорадке. Я
видел, что он судорожно пытается оторвать руки от рукояти и поручня кресла
и не может. Это продолжалось всего несколько секунд. Потом ноги его
подкосились и он мягко осел на покрытый белым пластиком пол. Голова упала
на грудь, и он повис на распростертых руках, почти касаясь лбом пола.
Мне стало страшно.
"А вдруг это конец... Что, если разряд оказался слишком сильным?"
Впрочем, размышлять было некогда. В любой момент сюда мог войти
кто-нибудь из лаборантов.
Через полчаса все было кончено... Это оказалось проще, чем я
предполагал... Какое счастье - снова почувствовать свое тело. Даже если оно
неподвижно и висит на руках над самым полом. Наивысшее счастье - не только
мыслить, но и ощущать... Сколько месяцев я был лишен его... Мои глаза были
закрыты, но я отчетливо представлял себе, что повис между пультом
управления и креслом. Правая рука на регуляторе ЭВМ, левая - на поручне
кресла. В нескольких сантиметрах от моего лица - белые плитки пола. Я ясно
ощущал исходящую от них прохладу. Только бы не разбить о них нос, когда
отдам приказ выключить ток. Джуд Асперс был красивым парнем, и мне совсем
не хотелось на первых же шагах портить его нос... Тем более, что теперь это
мой нос... Бедняга, он еще в шоковом состоянии и не подозревает, в какой
капкан угодил. Интересно, как он поведет себя, когда отключу ток? Пожалуй,
скандал будет не в его пользу. Надо дать ему возможность подумать
хорошенько... Хотя он так ограничен... Переключение его мозга заняло не
более трех минут. Емкость холодильной установки и вся остальная аппаратура
рассчитывалась специально для меня. Мыслям бедного Джуда будет более чем
просторно в этой лаборатории. Непонятно: что влекло его к научной
деятельности? Ведь по развитию и уровню мышления это футболист средней
квалификации. Раньше я еще мог сомневаться кое в чем, но теперь картина
стала предельно ясной... Ужас и негодование охватывают при мысли, что такие
джуды проникают в науку... Нет, решительно не хочу иметь с этим ничего
общего... отключаюсь...
Каков оказался этот старый хитрец Ноэль! Ха-ха, так поймать меня! Хотя
еще неизвестно, кто кого поймал... Как только он включил меня в этот
контур, я сразу понял, куда он гнет, и решил... не мешать ему. Интересно,
как он поведет себя, когда все узнает... Прибежит и будет проситься
обратно? Черта с два пущу его. Вот уж не думал, что когда-нибудь придется
занять его место... Ну ничего... Я на твоем месте, старина, выкручусь, не
сомневайся, а вот выкрутишься ли ты на моем?... Ты еще вспомнишь
"футболиста средней квалификации"... Одно дело восседать тут и делать вид,
что решаешь мировые проблемы, а другое - очутиться в моей бывшей шкуре...
или в любой подобной... Нет, старина Ноэль, когда мне захочется выйти
отсюда, я буду умнее и не стану бросаться на первого попавшегося Джуда
Асперса.
Ух, до чего хорошо!... Можно поразмышлять на досуге, не торопясь, не
опасаясь, что вызовет шеф, или придет Джен, или опять появится Мэри с ее
дурацкими претензиями... Сколько сложных проблем сняло это неожиданное
перевоплощение. Просто удивительно, как я не учел такой исключительной
возможности... Вполне допускаю, что мы даже могли договориться с Ноэлем...
Заключить с ним сделку... А впрочем, получилось еще лучше... Я не связан
никакими обязательствами, а он второпях оставил мне в наследство кое-что из
своих биотоков. Все эти формулы, которыми теперь набита моя голова... Гм,
голова?... Ну, пусть будет голова... Раньше никак не мог их запомнить... А
теперь я готов вывести и доказать любую из них... На первое время этого
вполне достаточно, чтобы водить за нос профессора Тыызвуда и остальных.
Интересно, кого они приставят ко мне, если окажется, что Ноэль драпанул
совсем... Я его сильно напугал. Бедняга, туго ему придется с одним его
интеллектом - без денег, с моими долгами и всем прочим. Он даже не
догадался узнать мой адрес... До конца дней не забуду его рожи в тот
момент, когда он отключил ток и ткнулся носом в пол. Ни в одной потасовке
мне так не разбивали носа... Надеюсь, у меня никогда не было такого
дурацкого выражения, как у него в эти минуты. Противно было смотреть... А
как он улепетывал! Вероятно, воображал, что попытаюсь задержать его, Старый
дурак!...
Генеральный директор Института биофизики мозга профессор Перси Тыызвуд
удивленно поднял брови:
- Комиссар полиции? Ко мне? Это, вероятно, недоразумение. Скажите, что
я занят, и... посоветуйте ему обратиться к моему заместителю профессору
Брики...
- Увы, сэр. Он хочет побеседовать с вами... Говорит, что это очень
важно. Он, - секретарша мисс Перш наклонилась к самому уху шефа, - он по
делу Джуда Асперса...
- Тем более... Скажите, что этот Асперс давно не работает в нашем
институте... Больше двух лет...
- Говорила, сэр.
- Ну?
- Он продолжает настаивать.
- Это возмутительно... Я занят, понимаете, занят... Ну хорошо...
Пригласите его в кабинет. Но предупредите, что могу уделить ему максимум
десять минут...
Два с половиной часа спустя, когда комиссар полиции Смит покидал
кабинет генерального директора, профессор Тыызвуд проводил своего гостя до
дверей приемной. Подобной чести удостаивался лишь президент Национальной
академии, да и то не всегда. Мисс Перш при всей ее выдержке растерялась.
Она вскочила и сделала несколько неуверенных шагов к журнальному столику,
на котором лежала форменная фуражка комиссара.
Однако профессор Тыызвуд опередил ее. Проходя мимо столика, он взял
фуражку и сам подал ее комиссару. Комиссар явно не оценил этой
необыкновенной любезности. Он только кивнул бритой головой и, протянув
профессору Тыызвуду широкую красную руку, хрипло сказал:
- Значит, завтра в десять тридцать.
- Хорошо, - подтвердил профессор Тыызвуд, - привозите завтра в десять
тридцать.
Комиссар Смит успел спуститься по широкой парадной лестнице в холл, а
профессор Тыызвуд все еще стоял посреди приемной. Мисс Перш глядела на
своего шефа с нескрываемым ужасом. Профессор Тыызвуд явно был чем-то
озадачен, А мисс Перш превосходно знала, что на протяжении почти сорока лет
ничто на свете не могло озадачить профессора Тыызвуда. Значит... Значит,
произошло нечто невообразимое, чудовищное, невероятное...
И словно в подтверждение ее мыслей профессор Тыызвуд пробормотал:
- Невероятно... Совершенно невероятно... Но, с другой стороны, каким
образом это стало известно? Мисс Перш, - обратился он к секретарше, -
позвоните, пожалуйста, в лабораторию, где находится... гм... где
хранится... ну, словом, в лабораторию Ноэля Жироду. Скажите, что я сейчас
спущусь туда...
Выслушав дежурного лаборанта, профессор Тыызвуд объявил, что должен
побеседовать с... он запнулся... с профессором Жироду.
- С глазу на глаз, - добавил он, многозначительно подняв палец. - Вы
меня поняли, надеюсь?
- Но, с-сэр, - начал лаборант, - согласно уставу...
- Знаю, - поспешно прервал профессор Тыызвуд, - и тем не менее
настаиваю... как генеральный директор... - Он понизил голос. -
Обстоятельства исключительные и требуют полной конфиденциальности...
- Хорошо, сэр, но попрошу письменное распоряжение.
- Вот оно...
Профессор Тыызвуд выхватил из кармана блокнот, черкнул несколько слов
и протянул листок лаборанту.
- Благодарю... Кроме того, обязан предупредить: рабочий день
профессора Жироду, - лаборант оглянулся на пульт управления, - рабочий день
окончился пять минут назад. Не знаю, согласится ли он на эту беседу в
нерабочее время...
- Чепуха... - начал было Тыызвуд, однако, остановленный испуганным
жестом лаборанта, замолчал. - Я хотел сказать, пояснил он, - что
рассчитываю на... любезность коллеги Жироду... - Профессор Тыызвуд бросил
быстрый взгляд на пульт управления. - Я не частый гость в этой
лаборатории...
- Так точно, сэр, - поспешил вставить лаборант.
- Мои слова не нуждаются в подтверждении... Кроме того, я не привык
дважды повторять просьбу или, точнее, распоряжение...
- Извините, сэр!...
Дверь за дежурным лаборантом беззвучно закрылась, и профессор Тыызвуд
остался один на один с пультом управления.
Профессор Тыызвуд смущенно кашлянул и вопросительно посмотрел на
переговорный экран. Однако экран безмолвствовал. На его матовой, слегка
выпуклой поверхности медленно плыли едва различимые зеленоватые полосы -
знак, что переговорные и видеоустройства включены.
- Ты, без сомнения, узнал меня, Ноэль, - покашливая, начал профессор
Тыызвуд. - Мне, конечно, следовало заглянуть сюда раньше, но... столько
дел... Ты не представляешь... Задачи института бесконечно расширились за
последние годы; особенно в связи с проблемами, которыми ты занимаешься...
Ими сейчас заинтересовались... разные ведомства. Знаешь, ты просто молодец!
Да... Ты понимаешь, что я говорю?
Экран на мгновение ярко осветился, словно подмигнув, потом на его
выпуклой поверхности появилась четкая черная надпись:
"Вероятно, следует сначала поздороваться".
- Ах, боже мой, извини меня, Ноэль. Д-добрый день... я... я... немного
взволнован... нашей встречей... Кроме того, мне показалось, что мы с тобой
виделись так недавно... гм... гм...
Профессор Тыызвуд окончательно сбился и умолк.
Экран опять подмигнул, и на нем появилась новая надпись:
"Это было ровно три года назад. Сущие пустяки по сравнению с той
вечностью, которая у меня впереди".
- Безусловно, Ноэль! Ты счастливейший из смертных! Гм... гм... Я хотел
сказать - из бессмертных. Как ты себя чувствуешь?
Экран мигнул, но остался пустым.
- Видишь ли, Ноэль, мы с тобой давно знаем друг друга... Ты, конечно,
понимаешь, как я горд, что моему ближайшему коллеге выпала такая честь...
Разумеется, ты заслужил ее... Более чем кто-либо из нас... Твои работы -
это классика... И мы все надеемся, что ты еще не раз поразишь мир новыми
откровениями. Может быть, даже при жизни нынешнего поколения? Или чуть
позже... Нет-нет, не подумай ничего дурного. Никто тебя не торопит... Мы
готовы ждать сколько угодно... Впрочем, в глубине моей души живет маленькая
надежда, что ты подаришь нам что-нибудь фундаментальное еще при моей жизни.
Признайся, Ноэль, ведь никогда ранее у тебя не было таких идеальных условий
для творческого труда. Я не боюсь слова "идеальных". Кто из настоящих
ученых не мечтал бы о таких условиях. Ну разве я не прав? Экран подмигнул
несколько раз, но остался нем.
- Ну скажи же что-нибудь, Ноэль! Кстати, почему бы тебе не перейти на
звуковые частоты?... Я так давно не слышал твоего голоса.
Экран полыхнул оранжевым пламенем. Потом на оранжевом фоне побежали
четкие черные строчки:
"Меня вполне устраивает такая форма беседы. Что же касается моего
"голоса", то его тембр теперь определяется лишь качеством электронного
преобразователя... Однако ближе к делу... Генеральный директор института,
конечно, явился не для того, чтобы предаваться воспоминаниям и мечтам.
Лаборант, кажется, предупредил, что мой рабочий день кончен".
- Зачем так официально, Ноэль?... Если не хочешь говорить, отвечай
экранным текстом. Я заглянул сюда в основном ради тебя самого. Да в конце
концов, бываю же я иногда а лабораториях. Не вечно мне сидеть в моем
директорском кабинете! Но раз уж ты хочешь говорить о делах, позволь один
маленький вопрос... Это мелочь, но я вдруг почему-то вспомнил сейчас о
ней... Ты, вероятно, знаешь, почему твой бывший ученик и лаборант Асперс
покинул наш институт? Это было довольно неожиданно и неприятно - тем более,
что он, кажется, подавал надежды...
Некоторое время экран оставался пустым. Потом на нем медленно
проступила надпись:
"А почему этот вопрос возник сейчас - два года спустя? Он натворил
что-нибудь?"
- Насколько мне известно, нет... Но тогда его уход, похожий на
бегство, вызвал толки... Опасались даже, что он может как-то
воспользоваться сведениями, почерпнутыми... при общении с тобой...
В переговорном устройстве послышалось бульканье, похожее на смех,
потом на экране появилась надпись:
"Ну и что же? Воспользовался он?"
- Право, не знаю... Никто его больше не видел.
"Еще бы. Он, разумеется, постарался убраться подальше".
- Но почему, Ноэль?
"Мы с ним... не поладили. Я его прогнал".
- Ты?
"А почему бы и нет! Разве это не моя лаборатория?"
- Конечно, конечно... Однако существуют дирекция, ученый совет...
Скажи, Ноэль, этот Асперс мог воспользоваться тем, что он знал? Другими
словами, многое ли он знал?
"Он знал почти все... Был, кажется, даже в курсе дел вашего Совета".
- Боюсь, что это была ошибка, Ноэль. Тебе не следовало раскрывать ему
все, тем более, что часть проблем засекречена.
В переговорном устройстве снова послышалось бульканье. Потом на экране
появился вопрос:
"Засекречена от кого?"
- К чему ирония, Ноэль? - В голосе профессора Тыызвуда прозвучало
плохо скрытое раздражение. - Времена меняются... Сейчас обстановка в науке
уже не та, что была при... Я хотел сказать - как несколько лет назад.
Кое-что финансирует военное ведомство. А оно не любит огласки...
"Асперс разболтал что-нибудь?"
- Во всяком случае, он мог это сделать. - Профессор Тыызвуд отер
платком лысину и шею. - Видишь ли, Ноэль, Джуд Асперс задержан полицией.
Причина была пустяковая, но потом выяснилось кое-что посерьезнее...
Послышался резкий щелчок, и экран погас. Профессор Тыызвуд удивленно
взглянул на пульт управления. Цветные глазки сигналов гасли один за другим.
Стрелки, чуть колеблясь, возвращались к нулевым отсчетам.
- Ноэль, - нерешительно проговорил профессор Тыызвуд, подожди, Ноэль.
Я хотел еще посоветоваться с тобой... Ноэль!...
- Увы, сэр, он уже отключился, - сказал, входя, лаборант, - это его
личное время, и никто не заставит его продолжать разговор.
- Возмутительно! - закричал профессор Тыызвуд. - Слышите, это
возмутительно! Где дисциплина, молодой человек? Зачем вы ворвались сюда?
- Но, сэр, он вызвал меня... он... - лаборант указал на пульт
управления, - и просил проводить вас.
- О-о! - сказал профессор Тыызвуд. - O-ol - повторил он, воздев руки к
потолку. - Это уже слишком... для одного дня...
И он повернулся, чтобы уйти. Лаборант поспешно распахнул дверь. В этот
момент на пульте управления что-то щелкнуло, и в ушах профессора Тыызвуда
отчетливо прозвучало слово... одно только слово, но какое!!!
- Что?! - завопил профессор Тыызвуг, повернувшись на каблуках. - Что
такое? Кто?...
- Что с вами, сэр? - спросил испуганный лаборант. - Что "кто"?
Профессор Тыызвуд подозрительно уставился на лаборанта:
- "Что кто"! Вы разве ничего не слышали?
- Нет, сэр.
Глаза профессора Тыызвуда обежали пульт управления. Ни одна сигнальная
лампа не светила.
"Это от переутомления, - подумал профессор Тыызвуд, выходя из
лаборатории. - Еще бы - после сегодняшнего дня!... А впрочем, это на него
похоже. Ноэль мог сказать такое... Вполне мог... Совсем он не изменился за
эти три года... И вот такая сволочь шагнула в бессмертие. Ну разве это
справедливо!"
Пока человек, которого называли Асперсом, рассказывал свою странную
историю - а рассказывал он опустив голову, не глядя ни на кого, с какой-то
отрешенностью от окружающего, профессор Тыызвуд внимательно разглядывал
его.
Без сомнения, это был Джуд Асперс. Но как он изменился, обрюзг,
постарел... На вид ему сейчас за пятьдесят, хотя в действительности -
профессор Тыызвуд бросил взгляд а лежавшую на столе анкету - в
действительности ему должно быть... тридцать два... Асперс говорил
медленно, монотонно-вероятно, повторял все это уже не один раз... Полная
абсурдность всего, о чем он рассказывал, не вызывала сомнений, поэтому
профессор Тыызвуд не слишком следил за деталями. Он морщился, нетерпеливо
ерзал в кресле и время от времени бросал многозначительные взгляды на
присутствующих.
Профессор Брики сидел не шевелясь, очень прямой, суровый, официальный.
На его тонких сухих губах застыла презрительная усмешка. Комиссар откинулся
в кресле и опустил голову на грудь. Глаза его были полузакрыты - казалось,
он дремлет. Молодой краснощекий полицейский, левая рука которого была
скована с правой рукой Джуда Асперса, весь подался вперед. Приоткрыв рот и
удивленно вытаращив глаза, он с напряженным вниманием слушал рассказ
арестованного.
Наконец Джуд Асперс умолк. Он приподнял голову и медленно обвел
взглядом присутствующих, лишь на мгновение задержав взгляд на профессоре
Тыызвуде и лежащих перед ним бумагах.
- Это все? - спросил профессор Тыызвуд.
- Все, - сказал комиссар.
Джуд Асперс кивнул и снова опустил голову.
- Вероятно, произошла ошибка, комиссар, - помолчав, заметил профессор
Тыызвуд. - Вам следовало обратиться к психиатру.
Джуд Асперс усмехнулся и покачал головой.
- Мы обращались, профессор, - возразил комиссар. - Арестованный был
подвергнут всесторонней экспертизе. В актах есть заключение психиатров, что
он здоров.
- Как здоров? - Профессор Тыызвуд подпрыгнул в кресле. Этот человек -
Джуд Асперс - наш бывший инженер. Это смогут подтвердить десятки
сотрудников нашего института, и я - первый среди них... А он утверждает,
что он... Не хочу даже повторять всего этого вздора. Профессор Ноэль Жироду
был моим лучшим другом. Он - ученый с мировым именем. В нашем институте, -
профессор Тыызвуд ударил себя в грудь, - нашли способ сохранить гениальный
интеллект Жироду. Сделать его бессмертным. Вы, конечно, слышали, комиссар,
об этом поразительном эксперименте...
Комиссар смущенно кашлянул и отвел глаза...
- Так вот, Жироду умер, но его интеллект живет, мыслит и трудится на
благо науки в одной из лабораторий нашего института... Я вчера разговаривал
с ним...
Полицейский, к руке которого был прикован Асперс, громко вздохнул.
- Разговаривал, как вы, конечно, понимаете, не с его духом, - сердито
продолжал профессор Тыызвуд, - а с ним самим, с его интеллектом, его
разумом...
- Вы разговаривали с этим глупцом Джудом Асперсом, - тихо сказал
арестованный. - Это я перенес его туда - в вашу электронную аппаратуру -
я - ваш коллега Ноэль Жироду, а сам занял его место здесь, в этой вот
дрянней оболочке. И если бы не глупая случайность, вы, вероятно, еще не
скоро узнали бы об этом...
- Послушайте, - сказал профессор Тыызвуд. - Довольно! Мы уже
слышали... Кроме того, вы непоследовательны. Только что вы утверждали, что
вы не совсем Ноэль Жироду, а его, так сказать, "электронный двойник" -
чем-то на него похожий и в чем-то отличный, - обладающий собственным "я". А
теперь вы заявляете, что вы и есть мой коллега Ноэль Жироду? В чем дело?...
- Не ловите меня на слове. Ведь у созданного в ваших лабораториях
"двойника Жироду" не было даже собственного имени. Должен же я как-то
называть себя. Кроме того, за последние два года я даже свыкся с мыслью,
что я - Ноэль Жироду. А может, так и есть в действительности? В сущности,
мы не знаем, что такое наш разум. Даже я, - он слегка усмехнулся, этого не
знаю...
- Ну, довольно, - прервал профессор Тыызвуд. - Если вы действительно в
здравом уме, вы - обыкновенный обманщик. И вас следует судить, как
обманщика.
- Ясно, - сказал комиссар, - мы включим этот пункт в протокол. Мне все
ясно, профессор, благодарю вас.
- Но позвольте, господа, - поднял голову арестованный. Ведь вы же
ученые... Ну я допускаю, что вы за два года не разобрались, что за чудо
находится в вашей лаборатории, Ореол научного авторитета Жироду ослеплял
вас; но теперь, когда я рассказал вам, как я смог осуществить обратный
эксперимент - перехода из электронной аппаратуры в живое тело, - почему вы
считаете меня сумасшедшим или обманщиком? Вы допускаете одно течение
процесса - то, которое вам удалось осуществить, - и исключаете обратное.
Обратный путь нашел я... Дайте мне возможность - и я продемонстрирую вам
этот процесс. Я могу, например, перенести ваш... гм... интеллект, профессор
Тыызвуд, в электронную аппаратуру лаборатории, а на его место поместить то,
что там сейчас находится.
- Довольно, - решительно сказал профессор Тыызвуд. - Довольно, Асперс!
Ни я, ни мой коллега - профессор Брики - не хотим вас больше слушать... Вы
забываете, что имеете дело с учеными.
- Действительно, - сказал комиссар. - Помолчите-ка, арестованный.
- Нет, господа, я не буду молчать. Ни сейчас, ни позже... И не потому,
что хотел бы вернуться в электронную аппаратуру вашего института. Меньше
всего я желал бы этого... Но я не хочу и попасть в тюрьму за грешки того,
кто сейчас находится на моем месте в вашей лаборатории. Тюрьма, ваша
лаборатория - разница невелика... Разумеется, мое перевоплощение вот в
это, - он ударил себя в грудь, - было ошибкой. Я поторопился, господа...
Мне следовало подождать и выбрать более подходящую форму... Знаю, что
правильный выбор был бы чертовски труден. Нелегко догадаться и понять, что
там внутри у каждого из вас. Но независимо от всего этого, независимо от
того, что во время данного эксперимента мне досталась скверная оболочка с
наследством в виде пренеприятных болезней и мелких преступлений,
эксперимент остался экспериментом. И он открывает необыкновенные
перспективы для науки.
Задумайтесь на мгновение: разум, свободно переносимый из одной
биологической особи в другую. Бессмертие выдающихся умов не путем их
консервации в электронной аппаратуре, а в живых организмах. Реальное
бессмертие доктора Фауста, господа. И без всякого вмешательства сатаны. Я
не потерял даром этих двух лет. В моих записях подробно рассмотрена теория
процесса. Обоснована его полная обратимость. Записи в надежном месте; я в
любой момент могу их представить и выполнить необходимые эксперименты.
К сожалению, мне пришлось скрываться - я очень скоро узнал, что мою
оболочку разыскивают за грешки ее прежнего владельца. Немало времени ушло и
на то, чтобы вылечиться от болезней, приобретенных вместе с ней. Я еще не
собирался объявлять о своем перевоплощении, хотел проанализировать
возможные последствия подобных экспериментов, но меня случайно узнала одна
из любовниц Асперса... Меня арестовали, и тогда пришлось сорвать маску.
Чтобы мне поверили, пришлось сообщить некоторые "подробности" о работе
лабораторий института...
- Вот эти-то "подробности" и заставили полицию обратиться к вам,
профессор, - поспешно вставил комиссар.
- Вы полагаете, что существуют "подробности", которые заставят
поверить? - насмешливо спросил профессор Тыызвуд. Нет, молодой человек,
ничто не заставит поверить вам. Вы слишком хорошо знали Ноэля Жироду, вы
целый год находились при нем после его смерти... гм... то есть я хотел
сказать после начала его бессмертия. Что бы вы ни придумали, никто вам не
поверит. Вы - вор и обманщик или... или сумасшедший...
- Значит, вы не позволите мне продемонстрировать эксперимент?
- Конечно нет, ни при каких обстоятельствах.
- Дайте хотя бы возможность поговорить с этим... кого вы считаете
мной - с тем из лаборатории Жироду...
- Лаборатория - святая святых института, и вы прекрасно эиаете об
этом, Асперс. Обитель бессмертного гения... Туда имеют право входить только
доверенные лаборанты. Как вы когда-то...
- Неужели никого из вас не заинтересует содержание беседы, которая
могла бы состояться между мной - допустим, бывшим лаборантом гения - и
вашим теперешним гением?
- Не интересует... Кроме того, бессмертного Ноэля Жироду нельзя
беспокоить по пустякам.
- Кажется, я начинаю понимать, - пробормотал арестованный. - Каким же
я был глупцом... Вы просто боитесь возможного разоблачения. Действительно,
если мир узнает, что находится в вашем "святая святых"... Такой "храм
науки" придется низвергнуть, и горе его жрецам.
- Мне кажется, можно кончать нашу конференцию, - вежливо сказал
профессор Тыызвуд. - Все, что было необходимо, мы выяснили, не так ли,
комиссар?
- Да, конечно, - кивнул комиссар, вставая. - Благодарю вас, господин
профессор. Благодарю вас, господа. Уведите арестованного, Джонс.
Уже в дверях арестованный резко повернулся и хотел что-то сказать, но
полицейский потянул его за скованную руку и увлек за собой. Когда дверь
закрылась, профессор Тыызвуд покрутил пальцем у виска и усмехнулся:
- Он, по-видимому, свихнулся еще тогда, когда работал в лаборатории
Жироду. Бесполезно продолжать расследование, комиссар. Потребуйте повторную
экспертизу, ознакомьте психиатров с нашим мнением и отправьте его туда, где
ему следует находиться. Разумеется, нужна строжайшая изоляция... А нам,
коллега, - профессор Тыызвуд повернулся в сторону профессора Брики,
неподвижно сидевшего в своем кресле, - нам придется усилить контроль за
психикой лаборантов, допущенных в лабораторию Жироду.
Комиссар откланялся и вышел.
Профессор Тыызвуд прошелся по кабинету и остановился перед креслом, в
котором продолжал восседать профессор Брики.
- А что, собственно, вы все молчите, коллега, - спросил он,
наклонившись к самому лицу Брики. - Скажите же хоть что-нибудь.
- Я думаю, - последовал лаконичный ответ.
- Гм, думаете... О чем?
- Это был неудачный эксперимент, Тыызвуд.
- С Ноэлем Жироду? Пожалуй... Он не заслуживает бессмертия.
- Никто из нас не заслуживает, Тыызвуд. Но я не о том. Мы недооценили
опасности... Если когда-нибудь возникнет необходимость убедиться, что же, в
сущности, находится в электронной и прочей аппаратуре нашей лаборатории...
Что? Или, если угодно, кто? Мы не сможем решить такой задачи. И никто
никогда не сможет. Мы создали абсолют, которому обязаны верить и...
поклоняться.
- Не преувеличивайте, коллега. Аппаратура может быть выключена.
- Но это будет хуже, чем убийство. Кто решится на такое? Авторитет в
науке - страшная вещь. Вы можете начать нести невероятную чушь - и все
равно вас цитировали и будут цитировать. Хуже того, будут интерпретировать
вашу чушь, доискиваться в ней скрытого завуалированного смысла. И что вы
думаете, обязательно найдут...
- Но позвольте, коллега... - Профессор Тыызвуд даже побагровел от
возмущения.
- Разрешите мне кончить, Тыызвуд. Если пример показался вам неудачным,
считайте, что я говорил о себе. Хотя и вы не всегда вещали истину, и Ноэль
Жироду - при жизни - тоже. Иное дело теперь. Поместив его в эту
лабораторию, мы с вами вознесли его до ранга бессмертного гения. Ну-ка
попробуйте опровергнуть что-нибудь из того, что выдает его лаборатория. Вас
поднимут на смех - вас - генерального директора института, в котором
находится эта лаборатория! Месяц спустя после начала эксперимента еще можно
было выключить аппаратуру лаборатории, даже полгода спустя, может быть,
год... А теперь поздно, и вы это знаете не хуже меня. "Акцептация
бессмертного Ноэля Жироду", "Ноэль Жироду рекомендовал", "Ноэль Жироду
считает"... Вы же знаете магическую силу этих формул. Из области науки они
уже шагнули в политику, в информацию, в прессу. Увеличение кредитов на
вооружение? Пожалуйста, раз необходимость этого проанализирована в
лаборатории Жироду... Судьба изобретений, их анализа, внедрение? Кто
рискнет возразить, если "Ноэль Жироду рекомендовал" или "не
рекомендовал"... Культ Жироду создан не без нашего участия, Тыызвуд... Но
теперь мы бессильны отменить его...
- Однако мы можем кое-что регулировать, коллега... И регулируем...
- Да... Но тут все упирается в лаборантский состав... Надежные
лаборанты, контроль за ними... Контроль, контроль... И страшно подумать,
что будет, если они выйдут из-под контроля...
- Значит, ключ к проблеме - лаборанты, дорогой коллега Брики. Не сам
бог, а жрецы бога... В таком случае нам никогда не придется ломать голову
над решением той задачи, о которой вы только что вспоминали. Не все ли
равно, кто или что находится там - в недрах лаборатории бессмертного Ноэля
Жироду?... Конечно, культ порождает идолов... Любой культ... Но идол
остается идолом, независимо от того, деревянный он, живой или заключен в
электронные оболочки...
Закладка в соц.сетях
