Жанр: Боевик
Джума
...будет друга
лучше, чем ты. Понимаешь, я просто боялась сглазить. Мне казалось, если у нас с
Сережей будет маленькая тайна, то все закончится хорошо.
Он притянул ее к себе и поцеловал в макушку:
- Все нормально, не переживай.
- Илюха, я всегда мечтала иметь старшего брата. Ты, правда, на меня не
сердишься? - она заглянула ему в глаза.
Илья улыбнулся и молча покачал головой, но она заметила в его лице
настороженность.
- Что случилось, Илюша? - она слегка отстранилась.
- Наташа, я все время думаю: а если он все-таки не Астахов, а Рубецкой? И у
него определенная цель для пребывания в Белоярске? - Он почувствовал, как она
вздрогнула и поспешил высказать свою мысль до конца: - Натаха, поверь, я обоими
руками за то, чтобы вы были вместе. Но представь, если окажется, что он нам всем
просто мозги запудрил? Что он хитрый, ловкий парень; выполнит данное ему задание
и... уедет. - Илья сильнее прижал к себе сестру: - Понимаешь, может случиться на
самом деле все не так, как мы предполагаем, мечтаем и надеемся.
- Хорошо, я тебя поняла, - послышался ее твердый голос. - Что ты предлагаешь?
- И она посмотрела на него в упор.
- Ну-у... - смутился Илья под ее требовательно-вопрошающим взглядом.
- Вот видишь, как все оказывается просто, - в ее голосе послышалась
откровенная насмешка и ирония. - Илюша, я не хочу думать о том, что случится
или не случится. Кем он может или не может оказаться: "своим", "условным
противником" или "агентом империализма". Мне наплевать! Потому что все это
абсолютно ничего не значащие в реальной, истинной жизни величины. Значение имеет
только то, что я, Женщина, полюбила Мужчину и полюбила настолько, что хочу иметь
от него Ребенка. И пусть я буду простой русской бабой, а он - хоть трижды Агент
007. Смысл мироздания - ни в государствах, где мы рождаемся, живем и умираем, ни
в политиках, которые, якобы, этими государствами управляют и уж, конечно, ни в
каких-то там жутко секретных спецслужбах. Все это прах и тлен! Есть всего три
вечные, неизменные ипостаси - Мужчина, Женщина и Ребенок...
- ... И мне остается только попросить эту Женщину стать моей женой, - в
дверях безразмерной, генеральской столовой, облокотившись о косяк, стоял то ли
Астахов, то ли Рубецкой...
А, впрочем, какая разница?!! На пороге стоял Мужчина, который нашел свою
Женщину. Все остальное уже не имело абсолютно никакого значения...
Глава двадцатая
Переполох в "Централе" начался с раннего утра. В начале десятого две машины
"скорой помощи" доставили в приемный покой двух пациентов. Одним из них был
Родионов, вторым - Полуянов. Пока проводили первичный осмотр и заполняли истории
болезней, на больницу, в целом, и на главврача, в частности, обрушился шквал
телефонных звонков из всех мыслимых и немыслимых "вышестоящих инстанций". Все
не просто желали знать, как себя чувствуют эти двое, но каждый из звонивших еще
и настоятельно требовал "поскорее вернуть в строй пострадавших". В конце концов,
главврачу это надоело и он отключил телефон, предупредив секретаря, что
"проводит срочную консультацию в одном из отделений".
Что касается Георгия Степановича Артемьева, то его действительно пригласили
на срочную консультацию в приемный покой. Причем, просьба исходила не от
дежурного врача, а от помощника Родионова. Насколько понял Артемьев, человека,
которому самому в первую очередь необходима была "срочная консультация" и не абы
кого, а желательно - Блюмштейна. Нейрохирург коротким "иду" в телефонную трубку
быстро оборвал словесное извержение помощника, по всей видимости, находящегося
на грани то ли полуобморока, то ли нервной истерики.
Спустившись на первый этаж, Артемьев с минуту с мрачным выражением на лице
наблюдал, как суетящиеся вокруг пострадавших "приживалы", полностью оттеснив
врачей и безусловно мешая их работе, громко протестуют, орут, кричат и вообще
создают совершенно непередаваемую атмосферу всеобщего хаоса. Неожиданно его
взгляд выхватил лежащего на кушетке Родионова и Артемьев с удивлением,
граничащим с изумлением, отметил, что этот "пуп Земли", маде ин Белоярск, прямотаки
наслаждается царящей здесь кутерьмой. Георгий Степанович набрал в легкие
побольше воздуха и, перекрывая шум и гвалт, рявкнул на весь приемный покой:
- Пр-р-рекр-р-ратить баз-з-за-ар-р!!! Провожающим освободить вагон!
Наступила гробовая тишина. Все, кто был в помещении, со страхом уставились на
Артемьева. Послышался обращенный в пустоту чей-то несмелый и дрогнувший голос:
- Это кто такой?
- Нейрохирург Георгий Степанович Артемьев, - спокойно, с достоинством,
отрекомендовался он и, не давая никому опомниться, строго повторил: - Я просил
посторонних покинуть помещение. Чем дольше и больше вас всех здесь останется,
тем плачевнее будет состояние больных.
Его слова, видимо, дошли до сознания присутствующих и они незаметно, бочком,
стали один за другим пробираться к выходу и проскальзывать в дверь. В помещении,
кроме пострадавших, двух сотрудников милиции и медперсонала, задержался лишь
вертлявый молодой человек со спесивым и самонадеянным выражением лица. Он
подошел к Артемьеву и, дернув подбородком, с апломбом произнес:
- Саломатин, референт Бориса Николаевича! Я звонил вам.
Артемьев медленно, с головы до ног, оглядел его и, скрывая усмешку, вытянулся
по стойке "смирно":
- Артемьев, нейрохирург! Я явился. - И, не стерпев, ехидным голосом добавил:
- Почту за честь, милостивый государь, ассистировать вашему превосходительству
на операции.
Послышался приглушенный смех со стороны, где стояли сотрудники милиции и
медперсонал. Саломатин, вспыхнув, но не найдя достойного ответа, почел за благо
удалиться. Проходя мимо Родионова, он подобострастно согнулся и громко
прошептал, чтобы было слышно:
- Борис Николаевич, если что, я рядом. Под рукой...
- Как "утка", - донеслось все из того же угла.
Центральная больница или, как называли ее жители, "Централ", повидала на
своем веку, да не на одном, много чего и кого. Здесь, где грань между жизнью и
смертью, практически, отсутствовала и переход из одного состояния в другое
напоминал господствующую над полем боя высоту, в течение суток не раз
переходящую "из рук" этого света "в руки" того и обратно, с годами выработалась,
пустила корни и обзавелась могучей кроной своя собственная шкала человеческих
ценностей.
"Централ" являлся своеобразной реликвией, ассоциируясь с неким символом
русского самопожертвования, в которых соединились в прочный, неподверженный
разрушению стихий и времени, конгломерат мужество и вера, самоотречение и
талант. В этой больнице работал персонал, еще помнивший и чтивший традиции
русских земских врачей. И первый вопрос, который задавали здесь при поступлении,
был: "Где болит?" А первый ответ на чужую боль: "Сделаем все возможное."
В "Централе" не имели значения ни звучная фамилия, ни связи, ни общественное
положение. Все измерялось только уровнем боли и страданий. У тех, у кого они
были на грани человеческих сил, и получали помощь в первую очередь. По таким и
не по каким иным законам более жил белоярский "Централ" в конце второго
тысячелетия от Рождества Христова. И руководствуясь именно этими законами,
Артемьев сделал первый шаг не к Родионову, а к истекающему кровью Полуянову.
Бегло осмотрев его, он резко выпрямился и распорядился:
- Срочно в рентген-кабинет, потом - в пятую операционную. Я сейчас поднимусь.
Здесь проникающее ранение головного мозга. - Он повернулся к Родионову и видя,
что тот в сознании, спросил: - У вас тоже огнестрельное?
Борис Николаевич с мучительной гримасой слегка приподнял руку. Артемьев
осмотрел его и, стараясь не встречаться взглядом, но вежливо и с сочувствием
проговорил:
- Вам предстоит небольшая операция. Не волнуйтесь, думаю, кость руки не
задета, но ревизия раны необходима. - Он заставил себя ободряюще улыбнуться: -
Все будет хорошо.
Георгий Степанович уже собрался покинуть помещение, когда к нему с опаской
приблизился один из сотрудников милиции в чине майора.
- Простите, Георгий Степанович, когда можно будет опросить больных и
составить протоколы?
- Не раньше завтрашнего утра. Это в отношении Родионова. Что касается
Полуянова... - Он покачал головой и приглушенно, почти на ухо добавил: - Ничего
не могу обещать. Но мы сделаем все возможное, - и, попрощавшись, быстро вышел.
Несмотря на приложенные усилия врачей и длившуюся более шести часов,
операцию, Полуянов умер. Родионов же, напичканный снотворным и обезболивающими,
как рожденственский поросенок гречневой кашей, сладко посапывал в четырехместной
палате. Что ему снилось, ведает лишь Господь Бог. А по "Централу" уже катились,
обгоняя друг друга и обрастая подробностями, жуткие слухи о покушении на "самого
Родионова".
Георгий Степанович, сидя у себя в кабинете, описывал ход операции и готовил
оформление истории болезни умершего Полуянова, когда к нему постучали и в
приоткрытую дверь заглянул Гурьянов.
- Дохтур, мозги тута вправляют? - переступил он порог, улыбаясь.
- Тута, старый греховодник, - улыбнулся в ответ нейрохирург и, кивая на
кресло, заметил: - Посиди минут пять, я уже эпикриз заканчиваю.
Ерофей, на правах старого друга, наполнил чайник и включил его. Заглянул в
заварочный, понюхал, неодобрительно скривился и покачал головой, пробурчав себе
под нос:
- Нешто энто напиток?
- Не успел заявиться, уже раскомандовался, - беззлобно огрызнулся Артемьев,
не отрываясь от бумаг.
- Пиши-пиши, не отвлекайся, а то ошибок наделаешь, - не остался в долгу
Ерофей.
- Все! - шумно выдохнул Георгий Степанович, откладывая ручку и поднимаясь изза
стола. - Посиди, я сейчас историю передам на вскрытие.
Спустя несколько минут, он вернулся и устало опустился в кресло.
- Там шансов с самого начала ноль было, - проговорил с сожалением. - Ты уже в
курсе? - бросил он пытливый взгляд на Гурьянова. - Говорят, будто какая-то
женщина в Родионова метила, а Полуянов его заслонил собой.
- Женщина... - хмыкнул Ерофей и посмотрел в упор на Артемьева: - Ты нешто и,
правда, не ведаешь?
- Ерофей, я почти семь часов в операционной простоял, а перед этим всю ночь
дежурил. Мне как-то не до подробностей было.
- Капитолина Сотникова их уделала, - кратко бросил Ерофей.
Георгий Степанович несколько минут безмолвно смотрел на Ерофея, пытаясь дойти
собственным сознанием до сути сообщенной ему новости.
- А сама? - наконец, обрел он дар речи.
Гурьянов отвел взгляд, глядя в окно.
- Ерофей! - почти выкрикнул Артемьев, - ну что ты молчишь? Что с Капитолиной?
- Убили, - глухо проговорил он.
- Как?! Не может быть! - недоверчиво ахнул Георгий Степанович.
- А энтот гад снову вывернулся, ну ты подумай! - в сердцах Ерофей Данилович
громко стукнул кулачищем по столу. - Дык ишо и слух пустил, навроде энтот второй
его прикрыл. Враки все! Родионов за им, как за щитом схоронился. Она, Капитолина
значит, прям у входа его в энтот их штаб и встретила поутру. Родионов вышел-то,
а с им цельная свита - вояки, цивильные да жандармов куча, понаехали нынче
спозаранку. Говорят, большие шишки все. Ну, а Капитолина, видать, уж поджидала
его. Всю обойму и шарахнула. Тут и свита вроде как опомнилась. На ей места
живого не оставили...
- Откуда же у нее оружие взялось? - потрясенный рассказом Ерофея, едва слышно
проговорил Артемьев.
- Видать, от мужика осталось. Да теперича-то чего гадать? Мальчонка у ей
остался. Сирота...
- Он до сих пор у Марка в отделении реабилитации лежит. Блюмштейн, между
прочим, в нем души не чает. У него же пятеро и все - девчата, а он всю жизнь
наследника хотел. Да... Капелька, Капелька... Постой, Ерофей, - спохватился
Георгий Степанович, - у нее же, по-моему, подруга была, кажется, Вера
Николаевна... Рясная! Точно - Вера Рясная. Она тоже у Марка курс лечения
проходит, - вздохнул невесело Артемьев.
- Проходила. Проходила, Егор. Почитай уж, два дня, как представилась.
- Чума?
Ерофей Данилович покачал головой и с тоской вновь отвернулся к окну, глухо
ответив:
- Руки на себя наложила. В петлю полезла... Эх, жизня! Она опосля себя
записку больно страшную оставила: все подробно описала, чего с ей изверг тот
сотворил и приписала , что, мол, ни днем, ни ночью покоя ей нету... Егор! -
неожиданно со страстью воскликнул Гурьянов, - Ну растолкуй ты мне, лешаку
старому, може я чего не понимаю? В войну, к примеру, страсти-то какие полыхали,
но ить посередь своих-то не было душегубства такого! А ныне, что ныне-то меж
людьми творится стало! Страшно мне, Егор, за Аннушку. Не приведи Бог, со мной
что случится... - Он подавленно замолчал.
- Ерофей, - спустя время, нарушил молчание Артемьев, - что с чумой делать-то?
Ползет же зараза...
- А може энтой заразой нам на роду написано переболеть, - Артемьев
натолкнулся на жесткий взгляд Гурьянова.
- Да ты что говоришь-то такое?! Опомнись, Ерофей! - возмутился он негодующе.
- Погляди, что творится. Это же безумие!
- Безумие, говоришь? - надвинулся на него Гурьянов. - Эт ты верно подметил.
Народ начисто запамятовал, что в голове его мозги обретаются. Он в энтой самой
голове только один рот и использует: ест да матерится, матерится да ест! Ни
видеть, ни слышать, ни думать не желает! Был Иван дураком только в сказках, а
ныне - и на деле им стал. Все ждет, когда кто его в рай позовет. А чтоб нам всем
из ада энтого в рай попасть, чистилище пройти надобно, Егор.
- И сколько же мы по нему идти будем, Ерофей? - в страхе спросил Георгий
Степанович.
- А вот как поймем, что жизнь человеческая дороже золота да богатств
несметных, так, считай, что рай для нас в двух шагах и обозначился.
- Но ведь невинные гибнут, Ерофей! - выдвинул последний и самый веский
аргумент Артемьев.
- Невинные? - усмехнулся горько Гурьянов. - Я тебе, друг мой любезный, на
энто вот скажу: нет на энтой земле безвинных, все грешники. И каждый рано али
поздно за свой грех платит. Одни - за то, что сотворили зло, а другие - за то,
что видели, но молчали и тем позволили злу торжествовать.
Нам, Егор, коли плохо да муторно в жизни делается, мы тут, как тут - на
поклон к Господу Богу торопимся: подмогни, Отец родной... За что, мол,
наказываешь? А ить, кто из нас когда иное говорил: мол, Господи, я ж про себя
знаю - сволочь и дрянь последняя; почему же не накажешь, через страдания и
бедствия к истине меня не выведешь? Молчишь?
- Но дети, Ерофей? Дети-то причем?!
- А эт ты не у меня, а у энтих, чьи дети, и пытай, - отрезал Ерофей. - Знать
род их такого наворотил, что природе-матушке с лихвой дедов-отцов хватило. Не
желает она, чтоб род энтот продолжился и на земле пребывал.
- Ерофей... - осторожно произнес Артемьев, - ... а тебе не кажется, что
подобные рассуждения - прямая дорога к нацизму и расизму?
- Засиделся я чтой-то у тебя, - не ответив, хмуро проговорил Гурьянов. - Я ,
ить, чего наведался-то? Про парня свого разузнать. Как он?
- Нормально, - сухо ответил Георгий Степанович. - Ест, спит, назначил ему
общеукрепляющие, витамины. - Он вопросительно взглянул на Гурьянова, ожидая
дальнейших его вопросов.
- За им кто присматривает али так?
- Извини, Ерофей, но у меня пока нехватка персонала. График смен через сутки
идет. Люди с ног валятся. Индивидуальный пост только один - у послеоперационных
и тяжелых. Так что... - он развел руками. - И рад бы, но сам понимаешь. -
Заметив, как напрягся Ерофей, все же поспешил его успокоить: - Но он парень
смирный. - Артемьев улыбнулся: - Не расстается со своим котом. Да... И смех, и
слезы, - все в этой жизни рядом, бок о бок идет, перетекает друг в друга - тем и
живем. Извини, Ерофей, но...
Тот быстро поднялся, оправляя одежду и как-то растерянно оглядываясь.
- Ой, а что же мы, даже чаю не выпили? - сокрушенно всплеснул руками
нейрохирург.
- Еще будет время, - неопределенно откликнулся Гурьянов и, спешно, скомканно
распрощавшись, покинул кабинет.
Георгий Степанович сначала обессиленно сел в кресло, затем порывисто вскочил,
намереваясь догнать Ерофея, но махнул рукой и досадливо покачал головой:
- Про Анну не спросил, - негромко произнес он вслух в пустоту кабинета. - И
вообще... собака между нами пробежала - большая, черная и лохматая. Нехорошо...
Несмотря на эпидемию, город жил своей, особой и напряженной, жизнью. Люди
умирали и рождались, ходили на работу и влюблялись, забывались тяжкими,
перевитыми кошмарами, снами и строили планы на будущее.
Но это была лишь верхушка горного пика, подножие которого надежно скрывали
непроходимые джунгли, где жили уже по другим законам, где пролегали тайные,
обходные, контрабандные тропы и где в цене были проводники, всегда готовые за
особую, заранее обговоренную плату, провести по ним искателей приключений и
мошенников, авантюристов и негласных соглядатаев, наемников и убийц. Однако,
никто из них в этом мире джунглей не был застрахован от неожиданностей, во
множестве встречающихся на пути. Это был тоже свой, особый мир - сумасшедших
денег, черного рынка, циничных и предательских отношений, повального
грехопадения и ежечасного риска, ставка в котором зачастую стоила жизни. Это был
мир, где корону правителя делили пополам золото и чума...
... Когда-то он дал себе слово никогда больше не выходить на эту тропу.
Когда-то... Сейчас оно казалось не просто далеким, а, скорее, нереальным, словно
случилось ни с ним, ни в его жизни, а было прочитано в книге или увидено в кино.
Он оправдывал себя тем, что нынешняя его тропа - последняя и от того, как он ее
пройдет, зависит не только его жизнь, его будущее, но и нечто большее, чему,
пожалуй, он и сам не смог бы дать определение.
Но, и если уж быть до конца честным, он желал еще раз испытать это ни с чем
ни сравнимое чувство бешенного азарта, риска, накрывающего с головой,
изнуряющего поиска и опустошенности после победы, после которой, а он знал это
точно, обязательно придет уверенность в том, что все, собственно, было зря и это
всего лишь игры мужчин этого века. Жестокие игры. Обделенных любовью мужчин.
Коварного века. Он знал, но ничего не мог с собой поделать. Одни рождаются,
чтобы учить детей, вторые - растить и убирать хлеб, третьи - строить дома,
четвертые - лечить людей и т.д. Он родился, чтобы пройти путь под
покровительством кроваво-красного, беспощадного бога войны Марса. Война стала
его наркотиком, без которого он уже не мог.
Когда-то он дал себе слово никогда больше не идти по этому пути. Их было
двое, давших себе подобную клятву и не сдержавших ее. Они оба вновь вышли на
тропу войны. И первым пошел тот, кому не суждено было остаться в живых...
Город медленно просыпался, откидывая липкую, частую паутину, сотканную
демоническими, страшными снами. Он разрывал ее постепенно, из последних сил
пытаясь больным разумом прорваться к чистому, солнечному дню, окунуться в него,
очиститься, вдохнуть полной грудью и, исстово молясь, попросить у Бога отсрочку
в смерти, поменять уже выданный билет в экспресс небытия.
Город просыпался, умывался, завтракал, выходил из дома, спешил на остановки и
далее - по делам.
Город просыпался и с ужасом замечал на спальном ложе новые - почерневшие,
обезображенные трупы. Слез давно не было. Он просто сглатывал сухой, шершавый
ком в горле и шел хоронить умерших.
Город просыпался, с удовольствием потягивался, плотно завтракал, улыбался
новому - прибыльному и сулившему развлечения дню. За золото он купил у чумы
индульгенцию и теперь наслаждался, пируя и веселясь. Он пока не понял, что его
безжалостно обманули, над ним жестоко и коварно посмеялись. Ибо нельзя заключить
сделку с чумой. Она лишь дает отсрочку по выплате векселей.
Это все был один и тот же город - Белоярск.
В это утро в нем, у правившей здесь бал чумы, появился Конкурент.
Несколько дней подряд Он сидел в квартире на третьем этаже старого,
добротного, сталинских времен, дома, окна которого выходили на широкую улицу. На
другой ее стороне стояли такие же дома. Он знал, какие шикарные квартиры бывают
в подобных домах. У Него была одна из них, только в другом городе, отстоящем от
Белоярска на многие тысячи километров. Он всегда хотел иметь большую, просторную
квартиру, потому что и детство, и юность Его прошли в заводском бараке.
Он помнил запах коммунальной кухни, сырого белья, плесневелых углов и общей,
на двадцать семей, уборной. Помнил большой двор, ухоженные палисадники, беседку,
где мужики после работы "забивали козла", с непременным "раздавливанием
мерзавчика" или "чекушки", сдобренных хорошей порцией пива. Помнил праздники,
свадьбы, похороны, целые "стада" кошек и собак, щедро подкармливаемых детворой.
Он помнил это все, любил и... ненавидел. Помнил и любил потому, что это являлось
частью его уже состоявшейся жизни. Ненавидел потому, что со временем понял: так
жить было нельзя. Но Он родился, рос и жил, повторяя, как молитву: "Я вырасту и
не буду жить в бараке. У Меня будет Мой дом, Моя квартира..."
Он вырос. Барак проводил Его в армию и больше Он туда не вернулся. Его
родители погибли в один день с доброй половиной жильцов, когда однажды ночью в
кухне по неизвестным причинам взорвался газовый баллон. Он остался один. С
ремеслом, в котором был асом. Именно благодаря ему Он в скором времени обзавелся
домом в Крыму и квартирой в престижном, старом доме.
Он приехал в Белоярск по "приглашению друзей", зная, что в городе
свирепствует чума. Риск стоил больших денег. Тех, которые Ему и предложили.
Сумма Его устраивала именно потому, что Он решил оставить ремесло и поселиться
в домике на берегу залива, в городе, носившем в древности фантастическое,
неземное и красивое имя - Каффа.
Теперь Он сидел у окна и ждал, внимательно и напряженно глядя через улицу на
один из подъездов стоящего напротив дома. До назначенного срока оставалось чуть
меньше десяти минут. Он чуть передвинулся, поочередно разминая затекшие
конечности и неожиданно ощутил острую ломоту в суставах и ноющую головную боль.
Накануне, перед поездкой в Белоярск, Он попал под проливной дождь и немного
простыл. У Него в какой-то момент пронеслась мысль, что зря Он согласился на
"предложение друзей", но тут же ее отбросил.
Почувствовав на лбу выступившие капли пота, осторожно отер их рукавом. В
глазах появилась непривычная резь и какая-то сонная усталость. Он насторожился и
замер. Время подходило к решающей отметке. Деловито и спокойно Он приник к
окуляру, противоположный дом приблизился, четко явив мельчайшие подробности
архитектурных линий.
К подъезду подъехала персональная машина. И буквально через секунд десять
распахнулась дверь. На тротуар шагнул тот, кого Он решил сегодня похитить у
чумы, присвоив себе ее исключительное в этом городе на настоящий момент право
даровывать либо отнимать человеческую жизнь.
Он ступил на много раз хоженную тропу, вышел на охоту, выследил жертву и убил
ее. Теперь с тропы следовало немедленно уходить. Потому что на нее, уже в погоню
за Ним, вот-вот должны были выйти другие.
Он поднялся и внезапно покачнулся. Стало трудно дышать, словно в легкие
вместо воздуха попала пригоршня жестких, острых металлических стружек. Комната
поплыла перед глазами, на лбу вновь выступили крупные капли пота. Он попытался
все-таки сделать несколько шагов в сторону входной двери, понимая, что не
успеет, не сможет переступить порог и сойти с тропы. Но Ему очень надо было
сделать этот шаг. Хотя бы на него, на один единственный, в своем нестерпимом,
всепоглощающем желании Он хотел сейчас быть ближе к домику на берегу залива, в
городе, носившем в древности фантастическое, неземное и красивое имя - Каффа.
В эту минуту Он не мог и представить - насколько близок к Каффе...
Лишь почудилось, будто в комнате на миг промелькнуло странное видение:
мужчина на нетерпеливо гарцующем коне и трепещущее на ветру черное полотнище.
Видение было настолько реальным и зримым, что Он невольно отшатнулся и, потеряв
равновесие, нелепо взмахнув руками, тяжело завалился навзничь. Последним усилием
воли Он постарался приподнять голову.
Прожигая насквозь время и пространство, на Него в упор смотрели горевшие
испепеляющей жаждой золота глаза. Он прищурился и увидел, как в них отразились
теплые, сапфировые воды, ласково льнущие к высоким крепостным стенам...
... Иволгин, со своей группой, примчался на место происшествия самый первый.
Но буквально через несколько минут улицу с обеих сторон перегородило множество
автомобилей. Съехались не только "конторские". Прибыли прокуроры, городской и
областной, высшее милицейское начальство, представители военной прокуратуры и
комендатуры, первый секретарь обкома Тишин. Одним словом, народу собралось
столько, что это грозило в первые же минуты свести на нет всю работу
криминалистов, экспертов и оперативников.
Петр Андреевич, со злобной гримасой, способной навести ужас и на бывалых
рецедивистов, еле сдерживая ярость, подошел к Завьялову, горячо зашептав ему на
ухо:
- Васильич, не уберем это стадо, можно смело дело "вешать".
- Не кипятись, Андреич, - попытался вразумить его Завьялов. - Дело наверняка
КГБ себе заберет.
- Вот когда заберет, тогда и будем разговаривать, а пока...
Договорить он не успел, увидев быстрой походкой направляющегося к нему с
противоположной стороны улицы Сашу Костикова, который вместе с Приходько, не
теряя времени, начали поквартирный опрос.
Прибыв первым и едва взглянув на лежащего у машины Романа Ивановича Малышева,
убитого двумя точными выстрелами в сердце и голову, Иволгин понял, что стреляли
из соседнего дома. Он окинул быстрым взглядом фасад и "орлы" поняли его без
слов.
Несмотря на строгие запреты эпидемиологов, несколько окон было приоткрыто.
День обещал быть ясным и солнечным, потому люди, настрадавшиеся за зиму,
спешили глотнуть живительного тепла, даже невзирая на то, что глоток запросто
мог стать в их жизни последним. Но уж такова психология русского человека.
- Петр Андреевич, кажется есть, - подходя, тихо проговорил Костиков. - Дом
напротив, третий этаж, средний подъезд, квартира четырнадцать. Жилец, ветеран
войны, две не
...Закладка в соц.сетях
