Жанр: Боевик
(Инкассатор) 1-4.
...",
Алитет Голобородько презрительно улыбался. Ну, как же! Они москвичи, у них
фирма... Что им какой-то приезжий с Кубани? Швырнуть ему в зубы кость пожирнее, он
и заткнется. Сделает всю работу за нищенскую плату, да ещё и спасибо скажет за
то, что его облагодетельствовали. На большее у него, у лоха приезжего, ума не
хватит... Ошибаетесь, господа!
К своему отъезду в Штаты Алитет начал готовиться заранее, и теперь в его
чемодане под бельем и стопкой новеньких белых рубашек лежали копии обоих
проектов - и того, который получил первое место на конкурсе, и того, которым его
должны были подменить в ближайшее время. С помощью этих бумажек он рассчитывал
обеспечить себе спокойное существование на много лет вперед.
Когда Голобородько вышел из подъезда, стоявшая напротив дверей черная
"Волга" завелась, приветственно фыркнув глушителем. Водитель, вертлявый и
скользкий хиляк с вечным насморком и прыщеватой подлой физиономией, вышел из
машины и услужливо открыл багажник. Голобородько небрежно кивнул ему, положил
чемодан в багажник и по-хозяйски уселся на переднее сиденье.
Когда машина, с хрустом ломая тонкий, как папиросная бумага, ледок,
которым за ночь покрылись ещё не успевшие просохнуть лужицы на асфальте, выехала
со двора, Голобородько обернулся и бросил прощальный взгляд на окна квартиры,
больше года служившей ему домом. Потом он снова повернулся и стал смотреть
вперед - туда, где над прямым как стрела проспектом медленно поднималось солнце.
Смык называл себя специалистом широкого профиля. Среди его знакомых было
довольно много людей, которые считали Смыка отморозком и говорили ему об этом
прямо в глаза, абсолютно не боясь его обидеть. Смык и не обижался - просто брал
таких разговорчивых на заметку, чтобы потом, когда представится удобный случай,
на практике продемонстрировать им, до какой степени они были правы. Начинал Смык
как карманник, но он принадлежал к той широко распространенной породе людей,
которые гнутся в ту сторону, куда дует ветер. Таким образом, в течение десяти
лет он обзавелся довольно обширным послужным списком, в котором числились кража
со взломом, грабеж, мошенничество, злостное хулиганство, незаконные валютные
операции и несколько недоказанных убийств, два из которых он действительно
совершил, насчет одного сомневался, поскольку дело происходило по пьяной
лавочке, а ещё три на него пытался повесить один хмурый опер с Петровки. Особым
умом Смык не отличался, но и того, что у него было, хватило, чтобы сообразить:
рано или поздно все это кончится либо гибелью в пьяной драке, либо сроком, после
которого Смык выйдет на свободу развалиной. Смык относился к такой перспективе
философски: чему быть, того не миновать. Даже самые богатые и уважаемые люди
частенько гибнут глупо, как бьющаяся о радиатор автомобиля мошкара. Взять, к
примеру, английскую принцессу Диану или тех тузов, которых в последнее время
начали пачками мочить в Питере. Ведь всю жизнь старались, учились, добивались
чего-то, строили далеко идущие планы... А теперь что? Закопали то, что от них
осталось, в землю. Вот и вся их карьера. От судьбы не уйдешь, как ни брыкайся.
Руководствуясь этой нехитрой философией, Смык жил как живется, пока не
ухитрился загнать себя в такой угол, выхода из которого не было. Он задолжал
огромные деньги людям, которые не прощали долгов и не знали слова "отсрочка".
Счетчик, который они включили, не просто тикал, а буквально стрекотал, как
счетчик Гейгера в самом центре ядерного взрыва. Смык мало-помалу смирился с
неизбежным и уже приготовился удариться в бега - не потому, что рассчитывал
скрыться от кредиторов, а просто потому, что сидеть на месте и ждать пера в бок
было выше сил. Но тут удача повернулась к нему лицом.
Произошло это, конечно же, совсем не так, как виделось порой Смыку в
горячечных снах, где он откапывал золотые клады и находил в придорожных кустах
туго набитые долларами кейсы. Просто вдруг откуда ни возьмись явились добрые
люди, которые взяли Смыка под крыло, оплатили его долги, более или менее
обласкали и приставили к вполне легальному делу - крутить баранку и помалкивать
в тряпочку.
Смык в существование добрых людей не верил. Если человек выглядит добрым,
значит, либо он полный болван, либо ему это выгодно. Новые хозяева Смыка
дураками не выглядели, и Смык ни секунды не заблуждался по поводу своего
"спасения": богатеньким дядям понадобился верный и молчаливый человек для
грязной работы. Смык ничего не имел против - по крайней мере, пока. Выбирать ему
не приходилось, поскольку его купили со всеми потрохами, и свободы выбора у него
теперь осталось не больше, чем у приобретенного в хозяйственном магазине ершика
для чистки унитазов - сиди и жди, когда тебя схватят за задницу и начнут совать
башкой в дерьмо...
Но платили ему, по крайней мере, сносно, да и работа была, что называется,
не пыльная. Обязанностью Смыка было водить новенькую "Волгу" - куда скажут и
когда скажут - и не совать нос в хозяйские дела. Хозяев он возил редко, в
основном работал на подхвате: сгонять за водкой, доставить на дачу девочек,
отвезти посылочку или, наоборот, получить...
Постепенно Смык начал ощущать себя почти что полноценным членом общества.
Работа у него была вполне легальная, и даже вечно небритый и злой, как цепной
пес, знакомый опер с Петровки перестал при каждой встрече качать права и
требовать информации. Фирма, на которую работал Смык, занималась строительством
и, судя по тому, как выглядел офис, процветала. Хозяйский бизнес тоже был
легальным, и Смык никак не мог взять в толк, зачем хозяевам понадобился такой
кадр, как он. Неужели они все-таки были идиотами и спасли его задницу от верной
смерти из этого, как его.., христианского милосердия? В это верилось с трудом, и
Смык утешал себя тем, что настоящая работа у него впереди. Вести в России
легальный бизнес и не пересекаться при этом с братвой невозможно. Опять же,
девочки, кокаинчик... Приставь к таким, мягко говоря, "торговым операциям" лоха -
и неприятности обеспечены. Тут нужен человек бывалый, опытный и верный - такой,
как Смык. Чтобы был готов к неожиданностям и не гадил в штаны, увидав ментовские
погоны...
Примерно год назад - ну, может, чуток побольше - у Смыка вдруг
образовалось что-то вроде постоянной работы. Его приставили личной шестеркой к
какому-то лоху из провинции - не то с Кубани, не то с Дона. Из Ставропольского
края, короче. Смык ставропольцев не переваривал с тех самых пор, как один из них
в течение нескольких лет руководил страной. Но приказ есть приказ, и Смыку даже
в голову не пришло что-либо возразить. Он постарался загнать свою неприязнь
поглубже, и это ему удалось, хотя парень, которого он возил по всей Москве и
сопровождал во всех его похождениях, и впрямь здорово смахивал на козла из-за
рыжеватой бородки, по фактуре сильно напоминавшей то, что у нормальных людей
растет на лобке.
А имя! Имечко! Смыку было жутко интересно, как выглядел и чем думал тот
Петр, который назвал своего сына Алитетом. Немудрено, что парень подался на
заработки подальше от родного дома! С таким погонялом разве что на Чукотке можно
почувствовать себя нормальным человеком: у них там, наверное, у самих такие
имена, что язык сломаешь.
Впрочем, шестерить на этого Алитета оказалось делом необременительным. По
бабам он не ударял - во всяком случае, не особенно, кокаином не баловался, на
игле не сидел и даже пил умеренно. Прошло целых четыре месяца, прежде чем Смык с
огромным удивлением убедился, что козлобородый Алитет почти круглые сутки занят
тем, что работает - не ширяется, не квасит водяру по-черному, не кувыркается с
наемными шлюхами обоих полов, а работает: что-то чертит, считает на
калькуляторе, играет клавишами компьютера, на мониторе которого высвечивается
какая-то непонятная чертовщина-Удивление Смыка прошло быстро. Для этого ему
нужно было всего-навсего сравнить поведение Алитета со своим собственным.
Разодетый, как петух, тупой и высокомерный кубанский казак был, похоже, таким же
рабом, как и сам Смык, разве что рангом повыше. Конечно, было непонятно,
вкалывает он за страх, как Смык, или за что-нибудь более приятное, но после
некоторых раздумий Смык решил, что его это не касается. "Меньше знаешь - лучше
спишь", как говорят умные люди.
Оттого, что положение Алитета оказалось сродни его собственному. Смык не
стал больше любить своего пассажира. Уж очень он был несимпатичный - со своим
кубанским акцентом, со своей бородкой и дурацкой широкополой шляпой, которая,
хоть и давно вышла из моды, но, как ни крути, здорово шла к широким плечам и
узким бедрам этого недоделанного казака. Кроме того, где это видано, чтобы раб
уважал раба? Такие отношения бывают разве что в книжках наподобие "Хижины дяди
Тома", но Смык читать не любил, предпочитая смотреть боевики и жесткое порно.
Короче говоря, никакой нежности по отношению к Алитету Смык не испытывал и
потому нисколько не расстроился, узнав, что вскоре ему предстоит расстаться со
своим пассажиром. В пятницу после обеда его вызвали в хозяйский кабинет и там
более или менее проинструктировали насчет завтрашнего дня.
- Завтра подашь Алитету машину в восемь утра, - сказал ему хозяин - не
тот, который Владислав Андреевич, а тот, который Вадим Александрович. Хозяев у
Смыка было двое - Вадик и Владик, Вадим Александрович и Владислав Андреевич,
сокращенно ВАВА. Вадим Александрович был помоложе и занимался, насколько понял
Смык, в основном сиюминутными тактическими вопросами, требовавшими принятия
неотложных и не слишком ответственных решений. Владислав Андреевич был постарше
и редко снисходил до непосредственных контактов с подчиненными, и в особенности
со Смыком. Смык видел этого величественного и огромного, как старинный
дирижабль, господина всего пару раз, мельком, и оба раза Владислав Андреевич его
не заметил. Тем не менее обостренным чутьем, которое было сродни собачьему, Смык
ощущал, что настоящий хозяин здесь именно он, Владислав Андреевич, а не
разговорчивый и галантно демократичный Вадик.
- Так рано? - удивился Смык. Обычно нужда в транспорте возникала у Алитета
не раньше одиннадцати утра - он работал допоздна и просыпался тоже поздно.
- Закрой рот и слушай, - ласково сказал Вадик. Смык насторожился. Он очень
не любил, когда Вадик разговаривал вот таким медовым голосом: обычно это
означало, что он вот-вот начнет орать и колотить кулаком по столу. Поэтому Смык
шмыгнул вечно подтекающим, как неисправный кран, носом, демонстративно утерся
рукавом и потупился, комкая в ладонях кепку.
- Целку строить будешь потом, когда дело сделаешь, - с брезгливым
любопытством разглядывая его склоненную макушку, сказал Вадик. - Машину подашь в
восемь утра, ты понял? К подъезду. Мотор можешь не глушить, наш Алитет Петрович
выйдет сразу же. Он, видишь ли, торопится, так что ты, будь добр, не опаздывай.
Он со щелчком раскрыл лежавший на столе тонкий серебряный - не
серебристый, а именно серебряный, уж Смык-то в этих тонкостях разбирался получше
иных-прочих! - портсигар, двумя пальцами выудил оттуда тонкую темную сигарету и
закурил от массивной настольной зажигалки. По кабинету поплыл ароматный дым, и
Смык постарался придать своему лицу как можно более индифферентное выражение. В
этом кабинете ему никогда не разрешали курить и уж тем более не угощали
сигаретами. Это было немного обидно. В конце концов, что с них, с уродов,
возьмешь? Они считают себя солью земли и благодетелями, но это только до тех
пор, покуда их самих как следует не прижало. А когда прижмет, сразу добреют:
Смык, дружище, выручай... Э-эх! Да леший с ними, будет и на нашей улице праздник...
Смык не стал спрашивать, куда же так торопится уважаемый Алитет Петрович,
чтобы не услышать в ответ: "Не твое собачье дело". Да в сущности, ему и вправду
было наплевать, куда ехать. Вот только вставать в такую рань было немного лень,
а так - какая разница?
- Поедете в Шереметьево, - затягиваясь сигаретой, продолжал Вадим
Александрович. Его тяжелая нижняя челюсть при этом сильно выпячивалась вперед,
как подводный выступ на носу старинного линкора. - В Шереметьево-2, понял?
- Ага, - рискнул высказать предположение Смык, - встречать кого-то будем!
- Провожать, - с неприятной ухмылкой возразил Вадик. - Наш Алитет Петрович
уходит в горы. Вернее, улетает в Америку. Сейчас ты заскочишь в кассы Аэрофлота
и заберешь его билет, а завтра отдашь ему лично в руки. Потеряешь - убью.
Опоздаешь - удавлю своими руками, как щенка. Учти, я не шучу. Ты все понял?
- Да ладно вам, - привычно заныл Смык, про себя дивясь такой спешке. - Что
я, маленький? Чего сразу наезжать-то? Я вас хоть когда подводил? Подводил, да?
- Нет, - продолжая странно ухмыляться, ответил Вадик, - не подводил.
Возможности такой у тебя не было, вот что я тебе скажу. А теперь есть. И если
ты, засранец прыщавый, попытаешься этой возможностью воспользоваться, я тебя изпод
земли достану.
- Прыщавый, прыщавый, - обиженно протянул Смык. - А я виноват, что обмен
веществ такой?
- Виноват, - сказал Вадик. - Мыться надо, дружок, чаще! От тебя прет, как
от беговой лошади, а ты мне про обмен веществ рассказываешь. Я тебя ещё раз
спрашиваю: ты все понял?
- А чего тут понимать? - трусливо огрызнулся Смык. - Подумаешь, дело:
Алитета в аэропорт забросить...
- Это ещё не все, - перебил его Вадим Александрович. - Сразу за кольцевой
на обочине будет стоять человек... - он вынул из внутреннего кармана пиджака и
показал Смыку крупную черно-белую фотографию, - вот этот. Подберешь его. Нет,
фотографию я тебе не дам, смотри здесь. Если Алитет станет бухтеть, не обращай
внимания. Начальник здесь я, и я приказываю тебе подобрать этого человека и
делать все, что он скажет. Все, что он скажет, понял?
Его слова и в особенности тон, которым они были сказаны, заставили Смыка
зябко поежиться, словно в жарко натопленном кабинете вдруг откуда ни возьмись
образовался ледяной сквозняк. Судя по всему, настало время платить по счетам, и
Смык с удивлением обнаружил, что не готов к расчету. А в том, что платить
придется, можно было не сомневаться: даже если бы Вадик не говорил с ним таким
странным тоном, достаточно было просто посмотреть на фотографию, которую он все
ещё держал у Смыка перед носом, чтобы все понять.
На фотографии был изображен мужчина средних лет со светлыми, зачесанными
назад и казавшимися с виду довольно редкими волосами. Лицо у него было узкое,
сильно вытянутое в длину и гладко выбритое. Близко посаженные глаза смотрели из
глубоких глазниц холодно и равнодушно, рот напоминал хирургический шрам. "Делай,
что он скажет..." Страшно было даже подумать о том, что может приказать этот тип.
Смык никогда не был физиономистом, но одного взгляда на это жесткое лицо было
достаточно, чтобы понять: перед вами бывший сотрудник спецслужб или, как
минимум, мент, уволенный из органов за служебное несоответствие... "Погорел наш
Алитет, - понял Смык. - Ох, будет ему Америка..." Ровно в восемь утра Смык
подогнал машину к подъезду, в котором жил Алитет Голобородько. За ночь его
страхи немного улеглись, и по дороге в гараж и позже, ведя машину по московским
улицам, Смык даже ухитрился выработать собственную теорию, более или менее
объяснявшую данное Вадиком поручение. Возможно, казачок поедет в Америку не
просто так, а с посылочкой, и посылочку эту ему передаст тот самый страшноватый
тип с фотографии. Судя по тому, как серьезно говорил об этом Вадик, посылочка
будет ещё та, но вот это Смыка уже не касалось. Его дело маленькое: довезти этих
уродов до стоянки аэропорта, а там хоть трава не расти... "И вообще, - начинал
злиться Смык, - какое мне дело? Меньше знаешь - лучше спишь. Так-то вот..." Стоило
ему заглушить двигатель, как дверь подъезда распахнулась и на крыльце показался
Алитет Голобородько во всей красе - в долгополом пальто, в шляпе, в
развевающемся шарфе и в ботинках, которые выглядели так, словно по их носкам
прошелся грузовой железнодорожный состав. В руке у Алитета свет Петровича
болтался полупустой чемодан, а на губах блуждала пакостная улыбочка. Хренов
казак был доволен жизнью, и Смык окончательно уверился в том, что ничего
особенно опасного ему сегодня не предстоит.
Он завел двигатель и побежал открывать багажник - скорее по привычке, чем
из желания услужить многоуважаемому Алитету Петровичу. Они ездили вместе год, но
так и не сблизились. Голобородько раздражал Смыка, и во взглядах, которые
бородатый архитектор время от времени бросал на своего водителя. Смык легко
читал такое же презрительное выражение.
Машина, которой только-только исполнилось два года, бежала легко, с
довольным урчанием пожирая дешевый "семьдесят шестой" бензин и выдыхая через
выхлопную трубу сизый угар. Алитет, как и положено выбившемуся в начальники
лоху, восседал на переднем сиденье, по-хозяйски развалившись и даже задрав ногу
на ногу, благо габариты "Волги" это позволяли. Он молчал, но чувствовалось, что
это стоит ему неимоверных усилий: господину архитектору до смерти хотелось
похвастаться тем, что он отправляется аж в Америку, а Смык остается дальше
хлебать родное российское дерьмо. Спохватившись, Смык полез за пазуху и отдал
своему пассажиру успевший слегка помяться авиабилет. Голобородько снисходительно
кивнул в знак благодарности, и Смык от души пожелал, чтобы дорога поскорее
закончилась. Он чувствовал, что может сорваться и все-таки сделать то, о чем
мечтал весь этот год: остановить машину, выволочь этого ублюдка на обочину и
измордовать так, чтобы в самолет его пришлось заносить на носилках.
Миновав кольцевую, Смык стал старательно вглядываться в обочину, чтобы
вовремя заметить типа, фотографию которого ему показал Вадик. Для этого ему
пришлось сильно снизить скорость и перестроиться в крайний правый ряд, но тип с
фотографии все равно возник на обочине совершенно неожиданно. Только что справа
от машины тянулась пустая неровная лента грунтовой обочины, испятнанная редкими
островками черного мартовского снега и утыканная рекламными щитами и
указателями, и вдруг оттуда, из поросшей обесцвеченной прошлогодней травой и
прозрачными кустами пустоты, на проезжую часть шагнула длинная фигура в темном
плаще, с непокрытой головой и с дымящейся сигаретой в уголке похожего на
хирургический шрам рта. Человек на обочине поднял руку, голосуя, и Смык поспешно
тормознул, да так, что сидевший в расслабленной позе Алитет едва не протаранил
головой лобовое стекло.
- Ты чего? - недовольно спросил архитектор, поворачивая к Смыку сердитое
лицо.
- Пассажир, - так же недовольно ответил Смык. - Мне лишняя копейка не
помешает, меня фирма по Америкам не возит.
Голобородько, как ни странно, возражать не стал: видимо, у него и в самом
деле было отличное настроение. Новый пассажир приоткрыл заднюю дверцу и вежливо
поинтересовался, не подбросят ли его до аэропорта.
- Садись скорее, - проворчал Смык, - здесь остановка запрещена.
Пассажир ловко скользнул на заднее сиденье и захлопнул дверцу. Смык тронул
машину с места. Голобородько даже не повернул головы, чтобы посмотреть на того,
кто сел сзади, окончательно войдя в роль полновластного хозяина жизни.
Смык вел машину, стараясь не обращать внимания на неприятный холодок под
диафрагмой. У блондина, которого он подобрал, в руках не было ничего, что
напоминало бы посылку. Впрочем, посылка могла быть маленькой - размером с письмо
или спичечный коробок...
Смык покосился в зеркало заднего вида и поспешно перевел взгляд на дорогу.
У парня, который сидел за спиной у Алитета, был совсем не тот вид, какой обычно
бывает у курьеров. С такой рожей, если честно, не посылочки передавать, а
командовать ротой спецназа или брать на абордаж торговые корабли где-нибудь в
нейтральных водах.
Справа мелькнул предварительный указатель направлений, а через несколько
секунд впереди показался поворот на второстепенную дорогу, которая скрывалась в
по-весеннему прозрачном перелеске. Пассажир на заднем сиденье зашевелился, и
Смык понял, что он сейчас скажет, за мгновение до того, как блондин открыл рот.
- Притормози-ка, шеф, - сказал блондин. - Сверни вон туда, в лесок.
Смык послушно, как робот, затормозил и включил указатель правого поворота.
На приборной панели зажглась мигающая стрелка, мерно защелкало реле.
- Куда? - возмутился Голобородько. - На самолет опоздаем!
- Не шуми, командир, - ответили с заднего сиденья. - Твое от тебя не
уйдет.
Смык до звона в ушах стиснул зубы и крутанул податливый руль, сворачивая
на грунтовку.
Глава 2
Денек выдался чудесный! Хотя по ночам ещё подмораживало, а календарь
утверждал, что на дворе стоит только середина марта, небо над городом радовало
глаз чистой голубизной, и посреди этой голубизны весело сверкало вернувшееся из
Южного полушария солнце. Оно деловито расправлялось с почерневшими остатками
сугробов, которые все ещё прятались в тенистых местах - под заборами, в узких
щелях между ржавыми стенами металлических гаражей, в непролазной гуще
разросшихся кустов. В воздухе будоражаще пахло весной, по карнизам с утробным
воркованием бродили голуби, постукивая коготками по оцинкованной жести и щедро
украшая все вокруг своими визитными карточками.
Свернув с шумного проспекта в запутанный лабиринт дворов, по которому мог
бы в любое время суток пройти с закрытыми глазами, Юрий Филатов остановился,
чтобы закурить. День был так хорош, что для полного счастья не хватало, пожалуй,
только со вкусом выкуренной сигареты. Нераспечатанная пачка "Явы" лежала в
нагрудном кармане его поношенной куртки - там, куда он положил её двадцать минут
назад, отойдя от прилавка магазина. Вынимая сигареты, Юрий усмехнулся, поймав
себя на том, что опять не сумел выдержать характер. Курево у него кончилось ещё
накануне вечером, и он в тысячный, наверное, раз мысленно сказал себе: вот и
славно. Нам бы только день простоять да ночь продержаться, а там, глядишь, и
вовсе можно будет завязать... Даже в тот момент он понимал, что беззастенчиво врет
самому себе, но потешиться иллюзией было приятно, тем более что на ночь глядя
бежать в коммерческую палатку ему не хотелось.
И кроме того, решение не бежать за куревом сию минуту сэкономило ему, как
минимум, полпачки сигарет, что в пересчете на рубли дает... Тьфу ты, чертовщина! И
какой мерзавец придумал деньги? Вернее, не деньги, а их нехватку...
Ухмыльнувшись, Юрий содрал с пачки целлофановую обертку. День был слишком
хорош, чтобы портить его, всерьез сосредоточиваясь на мрачных мыслях. Он,
старший лейтенант Филатов, помнится, в свое время горячо приветствовал
объявленный тогдашним руководством страны переход к рыночной экономике. Кто же
мог знать, что в этой новой системе для него, молодого, здорового, физически
крепкого, неплохо образованного, не окажется места? А кто виноват? Сам и
виноват, елы-палы... Не станешь же, в самом деле, обвинять в своих теперешних
неурядицах семью, школу и классиков русской и советской литературы, которые
учили нас, что главное в человеке - душа, а деньги - просто мусор. Если
вспомнить историю, то сами классики без денег, как правило, не сидели и
рассуждали о высоких душевных порывах в основном на сытый желудок.
Он поискал глазами урну, не нашел и сунул мятую целлофановую обертку в
карман куртки. Щелчком выбил из пачки сигарету, почиркал колесиком дешевой
зажигалки, встряхнул её, снова чиркнул колесиком и торопливо прикурил, пока
чахлый язычок голубоватого пламени не иссяк окончательно. "Интересно, - подумал
он, убирая сдохшую зажигалку в карман, - спички-то у меня дома есть? Есть как
будто. В шкафчике рядом с плитой должно оставаться ещё коробков пять..,
кажется." Он сделал глубокую затяжку, перехватил поудобнее полиэтиленовый пакет
с кое-какими продуктами и двумя купленными на вечер бутылками пива и двинулся
дальше по узкой дорожке, неровно выложенной ломаными, почти совсем ушедшими в
землю бетонными плитками. Юрий хорошо помнил время, когда эта дорожка была
новенькой, с иголочки. Коли уж на то пошло, он помнил даже, как её выкладывали,
а некоторые из поднявшихся выше человеческого роста кустов вдоль неё он посадил
самолично во время субботника, организованного жильцами соседних домов. Здесь, в
этих дворах, прошло его детство, отсюда он уехал поступать в Рязанское училище
ВДВ и сюда же вернулся после того, как его армейская карьера внезапно
завершилась безобразной дракой в госпитале, где старший лейтенант Филатов поднял
руку на старшего по званию.
К черту, подумал он. К чему ворошить то, что все равно не можешь изменить?
Да и нужно ли это менять? Юрий не был уверен, что, если бы судьба дала
возможность ему вернуться в тот недоброй памяти день девяносто шестого года, он
поступил бы иначе.
"Вот что это такое - полное отсутствие гибкости", - подумал Юрий.
Помнится, когда двенадцатилетний Юрка Филатов треснул соседку по парте по голове
туго набитым портфелем, мама заставила его извиняться. Извиняться он не хотел ни
в какую, хотя и понимал, что не прав. Тогда мама вздохнула, посмотрела на него с
жалостью и сказала: "Упрямство - первый признак тупости". Он тогда здорово
разозлился на маму, но этот неизвестно кому принадлежащий афоризм гвоздем засел
у него в голове на всю оставшуюся жизнь. Правда, толку от этого было маловато.
Да и как тут, черт возьми, разобраться? Упрямство - это тупость, а возведенная в
искусство гибкость - это уже приспособленчество, граничащее с подлостью. Мама
умерла, а Юрий так и не сумел самостоятельно отыскать золотую середину, хотя
провел на гражданке уже без малого пять лет и успел не раз побывать в ситуациях,
которые, по идее, должны делать человека мудрее.
Настроение все-таки испортилось, и, услышав свое имя, Юрий только ускорил
шаг, делая вид, что пребывает в глубокой задумчивости: общаться с кем бы то ни
было ему сейчас не хотелось.
Его окликнули снова, на этот раз более громко и настойчиво. Честно говоря,
жаждавший пообщаться с Юрием гражданин гаркнул так, что его вопль "Юрик!" ещё
некоторое время эхом отдавался в л
...Закладка в соц.сетях
