Жанр: Боевик
Груз 200 серия: (слепой 16)
...у перил, доставил ему
удовольствие. Судья был тучен и, как большинство полных людей, отличался
жизнерадостным характером. Его оптимизм был несокрушим, а неприятности лишь на
время омрачали его вечно приподнятое настроение. Когда местный муфтий ни с того
ни с сего начал с пеной у рта доказывать, что дела Судьи противны воле Аллаха,
Судья хмурился совсем недолго. Он застрелил крикливого козлобородого старикашку,
решив таким образом проблему взаимоотношений с Аллахом, и с тех пор не
переставал улыбаться.
Он неторопливо закурил, наслаждаясь первыми затяжками так же, как первыми
обжигающими глотками кофе или первым приглушенным вскриком доведенной до полного
неистовства его ночными ласками жены. Откуда-то издалека, путаясь в тумане,
прилетел едва слышный хлопок. Судья прислушался и сумел различить серию
отдаленных звуков, как будто кто-то там, в горах, быстро-быстро колотил молотком
по жести. Потом в той стороне коротко громыхнуло. Звук был как от упавшего
стула, но Судья знал, что это вовсе не стул: где-то поблизости шел бой, и только
что он слышал взрыв гранаты.
Сигарета все ещё тлела в жирных пальцах Судьи, когда пальба в горах
прекратилась. Бой был совсем коротким, и Судья удовлетворенно кивнул. Не было ни
артподготовки, ни ревущих штурмовиков в небе, ни вертолетов, с металлическим
клекотом утюжащих склоны, а значит, речь шла вовсе не о наступлении федералов.
Возможно, это была какая-то разведгруппа, угодившая в один из многочисленных
капканов, расставленных Судьей на горных тропах, а может быть, кто-то из соседей
решил проверить, не потерял ли Судья бдительность.
Жизнерадостно улыбнувшись, отчего его круглое лицо сделалось заметно
больше в ширину, чем в высоту, Судья сделал глоток из чашки и глубоко затянулся
сигаретой. Какая-то глупая муха опять залетела в сплетенную им паутину, а
значит, скоро его люди придут и сложат у крыльца добычу. Он подумал, как было бы
хорошо перехватить конвой федералов, везущий топливо и боеприпасы, но такие
колонны двигались гораздо севернее и слишком хорошо охранялись. Кроме того, в
тех местах существовала очень высокая вероятность встречи с обозленными
соседями, а Судья больше не мог рисковать своими людьми в подобных набегах. Люди
должны были оставаться при нем и обеспечивать безопасность производства.
Подумав о соседях. Судья заулыбался ещё шире. Вчера разведчики принесли
ему радостное известие, которому он поначалу даже не поверил. Это слишком
походило на чудо, чтобы быть правдой. Продолжая улыбаться, Судья немного
нахмурил брови: честно говоря, то, что случилось с этим шелудивым псом Ахметом,
больше всего напоминало не чудо, а проявление гнева Аллаха. Разведчики так и не
смогли объяснить, что там произошло, но в одном они были уверены твердо: отряд
Ахмета потерял два десятка человек, среди которых были и сам Ахмет, и его
кошмарный Беслан, которого Судья втайне побаивался, как ядовитую змею. Главный
козырь Ахмета - захваченный где-то русский танк, с помощью которого он дважды
чуть было не прорвал оборону Судьи, - был найден догорающим в десятке километров
отсюда, а возле него разведчики подобрали мокрый и грязный шарообразный предмет
отвратительной красно-черной расцветки, весь слипшийся, косматый, наводящий ужас
и отвращение, деформированный, скалящий обломки зубов, в котором лишь с огромным
трудом удалось опознать голову Беслана. Кто сотворил это с соседями, так и
осталось для Судьи тайной, и это его немного беспокоило.
Он допивал вторую чашку кофе и докуривал третью сигарету, когда жена
тронула его за плечо. Недовольный тем, что кто-то посмел нарушить плавное
течение его мыслей, Судья обернулся и увидел, что жена протягивает ему трубку
сотового телефона. Жене Судьи этой зимой исполнилось семнадцать лет, она умела
замечательно краснеть и очень редко поднимала глаза, зато в постели напоминала
необъезженную кобылку, и, глядя на нее. Судья снова расплылся в улыбке. Он взял
протянутую ему трубку с некоторой опаской. В последнее время эти штуковины стали
очень ненадежными, и, ведя с их помощью деловые переговоры или просто дружескую
беседу, ты рисковал навлечь на свою голову удар штурмовой авиации, гораздо более
точный и сокрушительный, чем неторопливая месть Аллаха. Впрочем, без них тоже
было трудновато обойтись, и Судья поднес трубку к уху, включив её нажатием
большого пальца.
- Слушаю, - сказал он.
- Это Джафар, - послышалось в трубке. - Мы задержали русского в военной
форме.
- Так шлепните его, - недовольно сказал Судья. - Джафар, дорогой, что с
тобой? Я же просил не отвлекать меня по пустякам.
- Но он знает пароль, - сказал Джафар. - Говорит, что приехал из самой
Москвы.
- Джафар, - ласково сказал Судья, - ты знаешь, я люблю тебя, как родного
сына, но иногда ты меня просто удивляешь. В тот день, когда моя жена родит мне
такого дурака, как ты, я решу, что Аллах отвернулся от меня. Если он знает
пароль, зачем ты звонишь? Вези его сюда, и мы посмотрим, тот ли он, за кого себя
выдает. Если это подсадной, я разрешу тебе перерезать ему глотку. Не понимаю,
дорогой, в чем проблема?
Не дожидаясь ответа, он отключил телефон и передал трубку все ещё стоявшей
рядом жене. Та бесшумно исчезла и вскоре вернулась с третьей чашкой кофе.
- Слушай, что делаешь, а? - спросил у неё Судья. - Убить меня хочешь? И
так глаза на лоб лезут... Ладно, давай. Хороший кофе, как хорошая женщина, никогда
не надоедает. Ты хорошая женщина, а?
Жена покраснела, вызвав у Судьи взрыв довольного смеха, и снова исчезла.
Она была ещё слишком молода, чтобы быть по-настоящему хорошей женщиной в
понимании Судьи, но у неё были необходимые задатки. Беда состояла в том, что
рано или поздно все женщины становились слишком старыми, безвкусными, как кофе,
слишком долго простоявший в открытой банке. Впрочем, дети продолжали рождаться,
и, по статистике, половину из них составляли девочки, так что и в этом плане
печалиться было не о чем.
Продолжая посмеиваться, Судья поднял каракулевый воротник своего большого,
просторного черного пальто, поглубже надвинул папаху, чтобы не мерзли уши, и
поднес к губам чашку. Туман понемногу рассеивался, неохотно поднимаясь вверх.
Строго говоря, это был не туман как таковой, а облако, опустившееся чересчур
низко, - наверное, потому, что там, наверху, все уже было занято. Глядя, как из
тумана, который на самом деле был облаком, мало-помалу проступают очертания
ближних склонов, Судья подумал, что жить на самом верху очень хорошо. Важно
только знать, где он, тот верх, на котором будет хорошо только тебе и никому
другому. Масхадов тоже вскарабкался наверх, но вот вопрос: уютно ли ему там?
Судья полагал, что не очень,) и в который уже раз порадовался тому, что может
при желании проспать до полудня, а потом ещё долго бездумно стоять на террасе,
чашку за чашкой потягивая отличный турецкий кофе и не торопясь, с удовольствием
покуривая отличные американские сигареты. Пусть политикой занимаются те, кто не
способен заработать на жизнь своим трудом. А потом, когда они доберутся до
самого верха, их можно будет купить. В деньгах недостатка не предвидится,
поскольку станок - ха-ха! - работает днем и ночью.
Он уже собрался вернуться в тепло и уют своего просторного, как и пальто с
каракулевым воротником, выстроенного на века и богато обставленного дома, когда
внизу, вынырнув из-за угла, появилась незнакомая пятидверная "нива" модного
цвета "мурена" с противоударной дугой на бампере и с дополнительными
противотуманными фарами. Глубокий синевато-зеленый цвет лишь кое-где проглядывал
сквозь слой дорожной грязи, стекла были забрызганы до полной потери
прозрачности, лишь спереди виднелись два протертых неутомимыми "дворниками"
окошечка, через которые сидевшие в машине люди могли смотреть на дорогу.
Судья шевельнул бровями. Машина была хорошая. Ездить по здешним дорогам на
хорошей машине мог отважиться далеко не каждый, и только по-настоящему смелый
человек, готовый не только к тому, чтобы выпячивать колесом накачанную грудь и
выдвигать вперед нижнюю челюсть, но и к тому, чтобы драться и стрелять в
каждого, кто попытается к нему приблизиться, мог добраться на таком автомобиле
до цели, миновав бесчисленных Ахметов, Мамедов и Джафаров, засевших в
придорожных кустах с автоматами наперевес. Человек, прорвавшийся почти через всю
Чечню на машине с московскими номерами, которая выглядела как приглашение к
ограблению, был достоин всяческого уважения, и Судья подумал, что не хотел бы
иметь такого врага.
Машина остановилась перед железными воротами его особняка и коротко
просигналила.
- Аяз, дорогой, пропусти! - крикнул Судья, перегнувшись через перила.
Аяз, как всегда, возник словно бы ниоткуда - во всяком случае, совсем не
оттуда, где его ожидал увидеть Судья. Несмотря на полученное приказание, он
держался настороженно и не опустил направленный на машину автомат даже тогда,
когда её дверца распахнулась и на дорогу выбрался Джафар.
Судья закурил ещё одну сигарету и стал наблюдать, как московский гость в
сопровождении Джафара поднимается по живописной, выложенной диким камнем
дорожке, которая уступами вела от ворот к высокому крыльцу особняка. Гость был
одет в полевую форму офицера российской армии, и Судья, который никогда не
жаловался на зрение, без труда разглядел майорские звезды на его мятых погонах и
хлопающий клапан пустой кожаной кобуры. Это был конечно же маскарад, но вид
офицерской формы пробудил в Судье условные рефлексы, и у него на несколько
секунд испортилось настроение.
Джафар, смуглый красавец с окладистой черной бородой, который мог бы
служить моделью для рекламного плаката, призывающего записываться в ряды воинов
ислама, расправив широкие плечи, подошел к Судье и молча положил перед ним на
широкие перила содержимое карманов гостя - пистолет "Макаров", две запасные
обоймы, какие-то ключи, бумажник, сотовый телефон и военный билет в твердой
темно-синей обложке. Сверху лег швейцарский армейский нож со множеством лезвий.
Судья заметил, что красавец Джафар положил нож с явной неохотой и немного в
стороне от всего остального, и снова лучезарно улыбнулся. Заметив эту улыбку,
Джафар слегка вздрогнул и поспешно отступил в сторону.
- Здравствуй, дорогой, - сказал Судья, делая шаг навстречу гостю, который
стоял на верхней ступеньке лестницы с безразличным выражением лица. То
обстоятельство, что позади него стоял Аяз, упираясь ему в спину стволом
автомата, казалось, ничуть не смущало гостя. - Джафар сказал, что ты назвал ему
пароль.
- Повторить? - с плохо скрытой насмешкой поинтересовался гость.
- Зачем повторять? - удивился Судья. - Лучше скажи, ты мне что-нибудь
привез?
- Привез, - сказал человек в майорских погонах, - но твой Джафар решил,
что я привез это ему.
Судья молча перевел взгляд на Джафара. Он продолжал улыбаться, но Джафар
на глазах съежился и даже потемнел, словно улыбка Судьи была радиоактивной.
Отступив ещё на шаг, он принялся лихорадочно рыться в карманах, все время
поддавая локтем норовивший сползти со спины на грудь автомат. Судья терпеливо
ждал, и только его улыбка с каждой секундой становилась все шире и радостней,
пока не начала походить на плотоядную ухмылку белой акулы. Человек в майорских
погонах смотрел на возню Джафара со скучающим выражением лица, словно тот был не
человеком, а приземлившейся на перила террасы мухой.
Наконец Джафар, который к этому времени уже успел изрядно вспотеть, выудил
из глубокого кармана бриджей мятую стодолларовую купюру с оторванным уголком и
торопливо протянул её Судье. Судья расправил купюру, повертел её перед глазами,
разглядывая на свет, и даже поскреб ногтем.
- Чего скребешь? - подал голос гость. - Не бойся, не настоящая.
- Да, - сказал Судья, - узнаю свою работу. Ну а вдруг?
- Ишь, разбежался, - не утруждая себя излишней вежливостью, сказал гость.
- Да, - повторил Судья, положил купюру на перила, придавив её пистолетом
гостя, чтобы ненароком не улетела, и неторопливо извлек из недр своего
просторного пальто большое черное портмоне, сильно потертое на сгибах и от
долгого пользования приобретшее тот особый благородный лоск, который присущ
только очень качественным изделиям из натуральной кожи. - Джафар, - продолжал
он, не глядя на боевика, - я часто говорил тебе, что ты глуп, и я не лгал. Можно
любить глупого человека. Это трудно, но возможно. Можно любить человека, который
жаден и все время норовит что-нибудь украсть. Но любить человека, который и
жаден, и глуп одновременно, нельзя. Это опасно, Джафар. Жадный дурак рано или
поздно станет предателем. Сегодня ты украл то, что тебе вовсе не
предназначалось, и попытался обмануть меня. Могу ли я после этого верить тебе,
Джафар? Могу ли я после этого тебя любить?
Его голос звучал мягко, почти ласково, в нем слышалось искреннее
сожаление, но Джафар на глазах покрылся мертвенной бледностью и тяжело рухнул на
колени - не опустился и не упал, а именно рухнул, как подрубленный.
Гость широко зевнул, прикрыв рот ладонью, и отвернулся.
- Прости, Судья, - едва слышно прошептал Джафар.
- Аллах милостив, - ответил Судья. - Может быть, при личной встрече ты
сумеешь объяснить ему, что не имел в виду ничего дурного.
Он щелкнул жирными пальцами, и стоявший на лестнице Аяз, одним плавным
движением обогнув гостя, с лязгом передернул затвор автомата.
- Нет! - крикнул стоявший на коленях боевик. - Нет, Судья! За что?!
Автомат подпрыгнул в руках Аяза, издав резкий звук, похожий на те, которые
Судья слышал утром, но гораздо более громкий. Откуда-то взметнулась стая ворон и
закружилась над селением, оглашая всю округу своими хриплыми криками. Медная
гильза со звоном запрыгала по метлахской плитке пола. Труп Джафара лицом вниз
упал под ноги Судье.
Судья перешагнул через труп, морща нос от кислого запаха пороховой гари.
Он запустил пальцы в портмоне, выудил оттуда маленький клочок бумаги и приложил
его к распластанной на перилах купюре как раз в том месте, где от неё был
оторван уголок. Линии надрыва совпали идеально.
- Скажи мне твое имя, дорогой, - попросил Судья. - Не могу же я называть
тебя майором! Ты ведь, наверное, вовсе не майор?
- Майор, майор, - сказал гость. - Зови меня Романом. Если цирковое
представление окончено, то, может быть, мы поговорим? Я чертовски устал и
проголодался.
- О чем речь, дорогой?! Где будем шашлык кушать - на свежем воздухе, как
положено, или в доме?
- Знаешь, Судья, - сказал посланец генерала Апрелева, - свежим воздухом я
сыт по горло. Если ты не возражаешь, я бы прошел в дом.
- Обязательно, дорогой! - воскликнул Судья, торопливо бросаясь вперед и с
преувеличенным радушием открывая перед гостем дверь. - Заходи, будь как дома,
очень прошу! Такой гость, такой гость! Убери падаль, - уже другим голосом сказал
он Аязу, когда майор вошел в дом.
Покружив ещё немного, вороны, как по команде, развернулись над поселком и
взяли курс на восток.
- По этой дороге, сержант, - сказал Слепой, указывая на дорогу, которая
змеилась по склону немного ниже того места, где они стояли. - Путь неблизкий и
непростой, но, если не будешь снова хлопать ушами, через пару дней доберетесь до
своих. Вы уж постарайтесь добраться, ладно?
- Не нравится мне это, - сказал Тараканов.
Ободранный, грязный, с обмотанным кровавой тряпкой плечом, до самых глаз
заросший густой медно-красной щетиной, встрепанный и несчастный, он больше
походил на рыжего и очень незадачливого разбойника с большой дороги, чем на
сержанта спецназа ВДВ. Стоявшая рядом с ним Марина Шнайдер выглядела немногим
лучше, но продолжала упорно цепляться за ручку видеокамеры.
Глеб потер ладонью собственный подбородок, с отвращением ощутив под рукой
колючую поросль, которой оставалось совсем немного, чтобы превратиться в
настоящую бороду, и с неудовольствием покосился на видеокамеру. "Зараза, -
подумал он о Марине. - Ну да не драться же с ней, в самом деле..." Еще он подумал
о времени и, в частности, о том, как быстро оно бежит. Оглянуться не успеешь, а
у тебя уже выросла борода, в которой наверняка слишком много седины, а задание,
между прочим, до сих пор не выполнено.
"Не правда, - сказал он себе. - Теперь я знаю имя и место. Более того, я
уже почти пришел. Осталось всего ничего - раздавить эту сволочь голыми руками и
вернуться. Начать и кончить, иными словами. Не нравится ему... Зато мне нравится.
Я просто в восторге, если уж говорить начистоту."
- А мне плевать на то, что тебе это не нравится, - сказал он. - Мне вся
эта бодяга не нравится, с самого начала и до самого конца, так что же мне теперь
- лечь на землю и звать маму? Иди, сержант, не доводи до греха. Да смотри, прямо
по дороге не ломись - шлепнут.
- Сами ученые, - буркнул Тараканов. - Ну... Глеб первым протянул ему руку.
Тараканов стиснул её, резко крутанулся на каблуке, поддал локтем автомат (им
все-таки удалось найти один неповрежденный "Калашников" возле разбитого танка,
но патронов в нем было всего полрожка), и широко зашагал вниз по склону, свирепо
попирая каменистую почву стоптанными каблуками своих высоких кирзовых ботинок.
- Догоняйте, - сказал Глеб Марине. - А то придется бежать. Привет НьюЙорку.
Марина смотрела на него широко открытыми глазами, которые казались
чересчур синими, даже если смотреть на них через дымчатые стекла очков. "И чего
таращится, - с неловкостью подумал Глеб. - Небритых мужиков не видела?"
Марина вдруг совершенно по-бабьи всхлипнула и повисла у него на шее. Глеб
почувствовал на щеке что-то теплое и влажное и попытался отстраниться.
- Отставить обниматься, - сказал он, старательно разыгрывая из себя
солдафона.
- Почему? - не поднимая головы и цепляясь за него, как клещ, спросила
Марина. Тяжелая видеокамера при этом больно упиралась Глебу в позвоночник какимто
твердым углом.
- По трем причинам, - ответил Глеб. - Во-первых, я женат. Во-вторых, от
меня дурно пахнет...
- От меня тоже.
- Не перебивайте старших. Это была третья причина. Ах, да, есть ещё и
четвертая. Ваша чертова камера вот-вот сломает мне позвоночник.
Марина изо всех сил оттолкнула его, напоследок проехавшись камерой поперек
спины. Глеб постарался не поморщиться, когда угловатый ящик зацепил подсохшую
рану на ребрах. Пуля прошла по касательной, скользнув по кости, но рана мешала
двигаться, все время норовя разойтись и начать кровоточить.
- Вы-Вы-Вы негодяй! - выкрикнула Марина. От волнения у неё даже пропал
акцент. - С вами невозможно разговаривать!
- И не надо, - сказал Глеб. - Лучше идите. Вон Тараканов совсем заждался.
Марина вдруг сникла.
- Спасибо вам за все, - сказала она. - Хотите, я сотру запись на пленке?
- Не стоит, - ответил Глеб. - Я уже стер.
- Что?.. - Марина задохнулась. - Как?.. Да как вы...
- Счастливо добраться, - сказал Глеб, повернулся к ней спиной и
неторопливо зашагал вверх по склону. Нож Беслана в простых кожаных ножнах при
каждом шаге хлопал его по бедру, как дружеская ладонь.
На протяжении первых ста метров он все время ждал, что Марина вот-вот
догонит его и со всего маху треснет по голове тяжелой профессиональной
видеокамерой фирмы "Панасоник", но, оглянувшись, он увидел её на прежнем месте.
Марина, держа камеру в опущенной руке, смотрела ему вслед. Немного ниже по
склону пламенела лохматая макушка Тараканова, который тоже смотрел ему вслед,
словно он был паладином, уходящим на битву с огнедышащим драконом.
"Связался я с вами, ребята, - подумал Глеб. - Это правда, что профессионал
должен работать один. Ну, чего уставились? Вы ведь даже не знаете, кто я такой и
куда иду. Так, прохожий..."
Он помахал рукой, и Тараканов махнул в ответ. Марина не пошевелилась, и
Глеб, повернувшись к ней спиной, продолжил подъем. Больше он не оглядывался. Ему
было немного грустно. Это было вполне естественное чувство, но, к сожалению,
совершенно неуместное в данный момент, и он выбросил из головы все лишнее.
Час спустя он услышал слева от себя, совсем неподалеку, звуки короткой, но
яростной перестрелки. Как ни велико было искушение подойти поближе и
поинтересоваться результатом, Глеб не стал отклоняться от избранного маршрута.
Перестрелка все равно закончилась, да и вряд ли в этих местах могли оказаться
федералы. Разве что его родная контора, поверив в его смерть, решила ещё разок
попытаться действовать по старинке, опергруппами. Поразмыслив, Глеб решил, что
это сомнительно: после гибели Логинова и Славина все ниточки, ведущие к Судье,
были обрублены.
Он снова вспомнил то, что говорил о Судье Беслан. Судя по его словам,
Судья жил в полной изоляции и никому не подчинялся, ограничивая свои связи с
внешним миром короткими разбойничьими набегами на соседей и отправкой партий
свежеотпечатанных долларов за границы Ичкерии. Конечно, Беслан не мог считаться
носителем истины в последней инстанции, но к чему бы ему врать? Получалось, что
Судья работал сам по себе, а вовсе не под эгидой высшего руководства боевиков.
Сам добывал сырье, сам устанавливал оборудование, сам печатал фальшивки, сам
покупал на эти фальшивки Логинова, сам обеспечивал транспорт, сам отбивался от
соседей - все сам... Кто-то принимал гробы на месте, в Москве - тоже люди Судьи? И
кто-то, черт подери, занимался тем, что конвертировал огромные суммы фальшивых
денег, распространяя их по стране, как медленно действующий яд. Если этим тоже
занимался Судья, то получалось, что он обладает поистине волшебным могуществом.
Какой-нибудь Аль Капоне не годился ему в подметки, не говоря уже о всяких
Дудаевых-Басаевых и прочей мелочи.
Черта с два, сказал себе Глеб. Тоже мне, король Артур и рыцари круглого
стола... Председатель шариатского суда из горного селения с ветеринарным или,
скажем, средним техническим образованием. Что это ещё за доморощенный гений у
нас завелся? А вот мы подойдем поближе и посмотрим, что это за гений такой.
Только шлепать его сразу ни в коем случае нельзя, потому что он может рассказать
много интересного...
Он остановился, потому что перед ним была стена. Светло-серый камень с
рыжими пятнами мха и обесцвеченными прядями приютившейся на узких выступах
мертвой травы отвесно поднимался в серое небо. На глаз здесь было метров
двадцать пять по вертикали. Справа, в сотне метров от того места, где стоял
Глеб, валялся сплющенный, обгоревший корпус военного вертолета. Одна согнутая
лопасть косо торчала вверх, другой не было видно. Слева, почти на границе
видимости, скала расступалась надвое, пропуская сквозь себя едва различимую
нитку дороги. Глядя на эту расщелину, Глеб подумал, что лучшего места для засады
просто не найти. Если Судья живет, как барон-разбойник, в своем замке, то
подходы к его цитадели должны неплохо охраняться. Недавняя перестрелка служила
тому наилучшим подтверждением. А если взять в расчет ещё и разбитый вертолет."
Глеб вдруг всей кожей ощутил, что стоит на открытом месте, представляя
собой завидную мишень. Он ещё раз посмотрел налево, на нырявшую в подозрительную
расщелину дорогу, потом направо, на разбитый, дотла сгоревший вертолет.
Карабкаться по отвесной стене не хотелось.
- И можно свернуть, обрыв обогнуть, - печально пробормотал он, - но мы
выбираем трудный путь...
Подъем занял около часа и оказался немного проще, чем ожидал Глеб. В самых
трудных местах он помогал себе ножом Беслана, вгоняя его в щели между камнями и
поминая добрым словом Тараканова, настоявшего на том, чтобы он взял себе хотя бы
нож. Наконец он перевалил через щербатый, сглаженный непогодой край скалы и
растянулся на относительно ровной площадке, переводя дыхание и чувствуя, как
мелко дрожат, отходя после нагрузки, мышцы рук и ног.
Немного отдышавшись, он свесил голову с края скалы и посмотрел вниз. Вид
отсюда открывался превосходный, но Глеб дал себе слово, что, если этого можно
будет избежать, он ни за что не пойдет обратно тем же путем.
Окончательно придя в себя, он двинулся в ту сторону, где проходила
замеченная им раньше дорога. Шаги его постепенно замедлялись, и вскоре он уже
крался, держа в правой руке нож, а в левой - разряженный "кольт", который, сам
не зная почему, до сих пор не бросил.
Он вышел на засаду с тыла. Примитивное укрытие, сложенное из камней и коекак
замаскированное пучками прошлогодней травы, разместилось на самом краю
скального выступа, господствуя над дорогой. Боевиков было двое. Один из них
спал, свернувшись калачиком и укрывшись куском пятнистого брезента, а другой
скучал у пулемета, покуривая и глядя вниз, на дорогу.
На всякий случай Глеб осмотрелся ещё раз, не заметил ничего
подозрительного и медленно поднялся во весь рост. В последний момент дежуривший
у пулемета бородач, видимо, что-то услышал или почувствовал. Его поза вдруг
стала напряженной, он уперся руками в камень, готовясь встать, и начал
поворачивать голову. До него было метра четыре, и Глеб понял, что может не
успеть.
Он метнул нож, в последнее мгновение пожалев об этом: нож был красивый и
прочный, но отвратительно сбалансированный, что делало его непригодным для
метания.
Тем не менее бросок получился точным, и боевик молча ткнулся щекой в
камень, так и не успев до конца повернуть голову. Черная костяная рукоятка с
тусклым стальным набалдашником торчала из его шеи чуть пониже линии волос.
Глеб метнулся вперед, больше не заботясь о соблюдении тишины. Второй
боевик испуганно открыл глаза и попытался вскочить, нашаривая под брезентом
автомат, но широкое, остро воняющее пороховой гарью дуло кольта уже уперлось ему
в лоб.
- С добрым утром, - сказал Слепой, большим пальцем взводя курок. - Ты уже
проснулся?
Боевик попытался отползти, пятясь и сбивая ногами брезент, но позади была
каменная стена, а спереди зияла беспощадная пустота пистолетного дула.
Наткнувшись спиной на преграду, он беспомощно замер, завороженно вглядываясь в
эту смертоносную пустоту.
Пауза длилась несколько секунд. Убедившись в том, что противник полностью
деморализован и не станет оказывать сопротивление, Глеб дотянулся свободной
рукой до лежавшего рядом автомата и убрал его подальше от своего пленника.
- Снимай ремень
...Закладка в соц.сетях
