Жанр: Боевик
Груз 200 серия: (слепой 16)
...жизнь полковника вне опасности. Он определил состояние Логинова как
среднетяжелое, что самому полковнику показалось не таким уж плохим исходом. Его
палата располагалась на втором этаже, госпиталь охранялся, как ставка главкома.
Раны, хоть и довольно болезненные, доставляли ему мало беспокойства, поскольку
по первому требованию в палате появлялась сестричка и вкатывала полковнику
полкубика четырехпроцентного раствора, основой которого, как по секрету сообщил
ему Кондратюк, являлся морфий. Сесть на иглу полковник не боялся, и
единственное, что по-настоящему ему досаждало, - это необходимость оправляться,
не вставая с постели. Спасибо еще, что по распоряжению Кондратюка ему выдали
новенькую, ни разу не бывшую в употреблении пластиковую "утку".
Как только полковник пришел в себя, его навестил командир полка, который
принес ему свои извинения по поводу имевшего место инцидента и сообщил, что
случай с пожаром в хозяйстве Славина ясен как белый день. Старшего прапорщика и
обоих контрактников наверняка убил Аслан, после чего он же под покровом темноты
напал на полковника Логинова. Зачем ему это понадобилось, командир полка не знал
и знать не хотел. "Дикий народ, - сказал он, цитируя известный фильм, - дети
гор." Допросить Аслана не представлялось возможным по той простой причине, что
полковник Логинов продырявил его в шести местах. Аслана закопали на сельском
кладбище, хотя среди личного состава части было широко распространено мнение,
что этого бандита нужно просто выбросить в какой-нибудь овраг или сбросить с
вертолета в Аргунское ущелье - дескать, пусть свои отскребают его от камней и
хоронят как хотят. Еще командир полка сказал, что представил полковника Логинова
к боевой награде за мужество, проявленное в стычке с врагом. Обколотый морфием
полковник живо вообразил, как он будет смотреться со звездой Героя России на
груди, но, поразмыслив, решил, что его ночной подвиг не тянет даже на самый
захудалый орден. Огорчаться он не стал, поскольку медали тоже на дороге не
валяются.
В общем, все сложилось очень удачно. Полковника беспокоил только
таинственный капитан, который, по словам Аслана, навестил тем вечером Славина.
Но постель была мягкой, морфий убаюкивал и навевал сладкие грезы, и полковник
решил, что бешеного капитана Аслан просто выдумал, чтобы отвлечь внимание от
своих кровожадных намерений.
Командир полка собственноручно принес Логинову его личные вещи,
присовокупив к ним солдатскую флягу, под самую пробку наполненную хорошим
коньяком. Когда он ушел, полковник, кряхтя и придерживая ладонью перевязанной
руки швы на животе, дотянулся до своего чемоданчика и проверил, в порядке ли
двойное дно. Двойное дно никто не трогал, аккуратно упакованные в полиэтилен
пачки долларов лежали на месте, и полковник, с облегчением откинувшись на
подушки, позволил себе пригубить коньяк. Сердце его билось учащенно, в животе и
раненой руке творилось черт знает что, перед глазами плыли черно-зеленые круги,
но облегчение, которое он испытал, увидев, что деньги никуда не исчезли, стоило
затраченных усилий.
Литровой фляги хватило как раз на два дня. В сочетании с морфием коньяк
творил чудеса, и полковник чувствовал себя способным плясать вприсядку и
командовать частями, штурмующими Аргун. Было несколько моментов, когда только
своевременное вмешательство медсестер и лично майора Кондратюка удержало его от
того, чтобы действительно вскочить с постели и пуститься в пляс.
Полковник чувствовал себя свободным. Впервые за томительные полгода над
ним ничего не висело, и он уже прикидывал, сколько нужно сунуть на лапу
начальнику Воронежского госпиталя, чтобы его списали вчистую. Получалось, что не
так уж и много, а может быть, вовсе ничего, поскольку человек его возраста,
получивший такие ранения, имеет полное право уйти в отставку со всеми
полагающимися ему почестями и безо всяких взяток.
"Вот молодец Аслан, - посасывая коньяк через трубочку от капельницы, думал
полковник. - Сколько денег мне сэкономил, сколько нервов! А что я потерял? Литр
крови да метр кишок. Эка невидаль! Тем более что теперь он уже наверняка никому
ничего не расскажет даже под пытками. А тех, которые в горах, ещё поймать надо.
Да и хрен их когда-нибудь поймают, а если и поймают, так уж наверняка не рядом с
печатным станком. Так что я, похоже, счастливо отделался."
Отправка была назначена на восемь утра. В восемь тридцать стало известно,
что транспортный вертолет, на котором раненых из полевого госпиталя должны были
доставить на аэродром, не прибудет из-за неполадок в двигателе. Все тот же
Кондратюк по секрету сообщил полковнику, что на самом деле вертолет подстрелили
из автомата, продырявив двигатель, и тот совершил вынужденную посадку буквально
в нескольких километрах от госпиталя. За экипажем, по его словам, уже выслали
УАЗик в сопровождении бронетранспортера, так что волноваться не о чем.
- Ни хрена себе, не о чем, - проворчал полковник и залпом допил последний
глоток коньяка. - Самолет, насколько я понимаю, ждать не будет. Что же нам
теперь, пешком добираться?
Кондратюк ответил, что пешком никто добираться не будет. "Всех раненых, -
сказал он, - доставят к самолету на санитарных машинах. Тут ехать-то всего
ничего. Каких-нибудь тридцать пять километров, и вы на месте..."
Полковник обозвал его идиотом и потребовал для себя отдельный автомобиль.
В конце концов, он был старшим офицером и своим геройским поведением заслужил
элементарного уважения со стороны окружающих. Да черт с ним, с уважением! В
данном случае речь шла об элементарном комфорте. Полковник лучше, чем кто бы то
ни было, знал, что в распоряжении госпиталя имелось всего три машины:
микроавтобус УАЗ, являвшийся собственно санитарным автомобилем, приспособленный
для перевозки раненых автобус ПАЗ и тентованный бортовой "Урал" - единственная
машина, в которую могли поместиться все нуждавшиеся в отправке раненые. Трястись
тридцать пять километров по бездорожью, лежа на жестком дощатом полу, - слуга
покорный!
Насмерть перепуганный всплеском подогретого коньяком полковничьего
негодования Кондратюк горячо заверил его, что ни о каком лежании на полу не
может быть и речи, и пообещал предоставить УАЗик в его полное и единоличное
распоряжение. Поклокотав ещё немного полковник успокоился и стал готовиться к
переезду.
Сборы были недолгими. Улучив момент, он ещё раз проверил содержимое
двойного дна своего "командировочного" чемоданчика, с которым полгода назад
уехал из Москвы на войну, выгреб из тумбочки зубную пасту, щетку и безопасную
бритву, которой за время своего пребывания в госпитале так и не удосужился
воспользоваться, в последний раз помочился в "утку", фривольно шлепнул по тугому
заду пришедшую за "уткой" медичку, потребовал укол морфия "для профилактики", с
неосознанным удовольствием подставил вену и наконец позволил вынести себя из
палаты.
Погода была пасмурная, с неба опять сеялась мелкая водяная пыль. Посреди
грязного школьного двора стоял тупорылый УАЗик с красным крестом на покрытом
вмятинами темно-зеленом борту. Его задние двери были гостеприимно распахнуты.
Немного поодаль в тентованный "Урал" загружали раненых солдат. Носилки с
полковником Логиновым бережно вдвинули в кузов УАЗика.
Логинов лежал, расслабленно откинувшись на тощей казенной подушке, и
слушал, как в отдалении громыхает артиллерия, перепахивая каменистые склоны гор.
Он от души надеялся, что слышит этот звук в последний раз. Приглушенные до
приемлемого уровня звуки артиллерийской пальбы, которые передают по телевизору
на потеху обывателю, не могут идти ни в какое сравнение с настоящими боевыми
залпами тяжелых орудий, а бутафорская трескотня экранной стрельбы очень мало
напоминает рвущий барабанные перепонки отрывистый и в то же время гулкий лай
автоматов. Черт с ним, с телевизором, но к театрам военных действий полковник
Логинов не собирался приближаться в ближайшие полторы сотни лет. Чего он там не
видел, на этих театрах?
Он лежал, потихоньку привыкая считать себя штатским человеком с приличной
пенсией и солидными сбережениями, и ждал, когда же машина наконец тронется.
Потом кто-то снаружи с неприятным металлическим лязгом захлопнул створки задней
двери, машину качнуло, снова хлопнула дверь - на этот раз со стороны водителя, -
и УАЗик, рыкнув двигателем и пробуксовав в грязи, выкатился со двора.
В последний момент полковнику показалось, что во дворе началась какая-то
суета, сопровождавшаяся матерными криками, но он не обратил на это внимания.
Когда это русские делали что-то без бестолковой толкотни и ругани? Как муравьи,
ей-Богу - бегают, суетятся, сталкиваются лбами, мешают друг другу... Разница
только в том, что муравьи работают молча и всегда достигают поставленной цели, а
русские все время кричат и добиваются своего очень редко, да и то скорее вопреки
своим усилиям, чем благодаря им.
Продолжая иронично философствовать, Логинов между делом удивился, почему в
машине нет медсестры или хотя бы вооруженного санитара. Здесь, голубчики мои, не
Садовое кольцо, а Чечня, и везете вы, между прочим, не вязанку дров, а старшего
офицера, без пяти минут генерал-майора и Героя России... А у вас машину мотает,
как байдарку в восьмибалльный шторм! Могли бы, кажется, и поаккуратнее. Все
равно, пока всех раненых не погрузят, самолет не улетит, так что нечего тут
устраивать ралли Париж-Даккар. И вообще, не мешало бы пустить впереди
бронетранспортер.., да и сзади тоже - просто так, для верности. Береженого,
знаете ли. Бог бережет...
С трудом вывернув голову, Логинов посмотрел вперед, но увидел только
подстриженную ежиком прическу водителя. Ежик был темный с проседью, а в
прыгающем зеркальце заднего вида полковник заметил размытое отражение прикрытых
дымчатыми очками глаз. Рядом с водителем, насколько он мог судить, никого не
было.
Он вытянул шею, пытаясь посмотреть в заднее окно. Сквозь вызванную
совокупным воздействием коньяка и морфия эйфорию стало мало-помалу пробиваться
легкое беспокойство. В самом деле, почему водитель один и куда он так торопится?
И за каким дьяволом, спрашивается, ему в такую погоду понадобились темные очки?
Полковник, кряхтя и привычно придерживая ладонью швы на животе,
приподнялся на локтях и выглянул в заднее окно. Сквозь густо забрызганное грязью
стекло он с трудом разглядел бронетранспортер, который маячил довольно далеко
позади. До него было метров двести, не меньше. Грязь веером летела из-под колес
УАЗика, закручиваясь позади него в смерчи, налипая на стекло и мешая смотреть,
но полковник увидел, что БТР часто и очень требовательно мигает всеми фарами и
даже прожектором, приказывая водителю санитарной машины остановиться. Потом
оттуда начали стрелять, и полковник успел трижды покрыться ледяным потом, прежде
чем сообразил, что пулеметчик нарочно палит мимо, пытаясь оказать на угнавшего
УАЗик идиота психологическое воздействие.
Едва полковник сообразил, что смерть от рук российских солдат ему не
грозит, машину подбросило на очередном ухабе с такой силой, что Логинов вылетел
с носилок и со всего маху грохнулся на пол, очень неловко приземлившись на
раненую руку. Швы разошлись, и на белоснежной повязке мгновенно расцвело
зловещее пятно свежей крови. Полковник скорчился на ходящем ходуном жестяном
полу, в который снизу с шумом били камни и струи жидкой грязи. Он пытался
сберечь хотя бы живот. Для него стало совершенно очевидно, что происходит что-то
незапланированное и очень, очень нехорошее.
- Стой, идиот! - закричал он. - От бэтээра все равно не уйдешь!
Крик получился слабым, потому что полковник опасался напрягать мышцы
живота, но водитель расслышал его и, обернувшись через плечо, сверкнул белозубой
улыбкой, которая оглушенному болью и ужасом полковнику показалась смертельным
оскалом крупного хищника. Машину немедленно занесло в глиняной жиже, её зад
поехал в сторону, вызвав у Логинова приступ тошноты и слабости. Водитель снова
принял нормальное положение за рулем, выправил машину и погнал её вперед, на
предельной скорости прыгая по кочкам и не обращая внимания на мигание прожектора
позади и взлетавшие то справа, то слева фонтанчики вздыбленной пулеметными
очередями грязи.
Скорчившийся на затоптанном грязными сапогами полу полковник не мог видеть
настигавший их БТР, но и без этого знал, что он приближается. Бронетранспортер
был мощнее и гораздо лучше приспособлен для езды по бездорожью, чем ублюдочная
поделка ульяновских автомобилестроителей. Он не мог воспользоваться своей
огневой мощью, пока в кузове УАЗика лежал полковник Логинов, но у сумасшедшего
угонщика не было никаких шансов. Однако все это, казалось, нисколько не
беспокоило сидевшего за рулем санитарной машины психа, который продолжал
поддавать газу с таким упорством, словно на что-то надеялся.
Ритмично вспыхивающие фары вдруг возникли в нескольких метрах от заднего
окна УАЗика. БТР настигал их с каждой секундой. Вот сейчас он поравняется с
ними, потом обгонит, выскочив, если понадобится, на каменистую неровную обочину,
и наглухо перекроет дорогу.
- Вот и все, - пробормотал полковник Логинов, защищая раненой рукой живот,
а здоровой - раненую. - Вот и все, - хрипло выкрикнул он, задрав голову. - Вот
ты и отбегался, приятель.
Вместо ответа водитель ещё поддал газу, вдавив педаль в пол и заставив
двигатель микроавтобуса натужно взреветь на предельных оборотах. Полковник вдруг
увидел вставшие по обе стороны дороги каменистые откосы, недостаточно крутые для
того, чтобы считаться отвесными, но и не такие пологие, чтобы на них мог
удержаться даже танк, не говоря уже о колесной машине. Бронетранспортер вплотную
прижался к заднему бамперу УАЗика, заслонив оба задних окошка своей пятнистой,
густо забрызганной грязью тушей. Его фары продолжали мигать ещё некоторое время,
после чего механик-водитель прекратил баловаться с тумблером, поняв, видимо, всю
тщетность своих усилий. Стрельба тоже прекратилась, и теперь слышны были только
рев моторов да частые удары и плеск под днищем микроавтобуса. Дорога, видимо,
нырнула в каменистую ложбину, так что БТР потерял возможность обогнать
санитарную машину.
Логинов криво ухмыльнулся. Бесконечных ложбин не бывает, так что рано или
поздно его похитителю придется туго. Форы у него больше нет, так что надо быть
психом, чтобы продолжать сопротивление в подобной ситуации.
Внезапно полковник застонал от ужаса, поняв, в чьих руках он оказался. За
последние десять-пятнадцать минут он не менее сорока раз бездумно повторил про
себя слово "псих", но только теперь до него дошел его зловещий смысл. Не об этом
ли психе перед смертью говорил Аслан? Судя по манере вождения автомобиля, это он
и есть, так что у полковника Логинова скорее всего не осталось шансов выжить.
Если БТР загородит им дорогу, этот сумасшедший либо просто объедет его, либо
пойдет на таран. Так или эдак - какая разница? Логинов вцепился зубами в
резиновое покрытие пола и тут же выпустил его, с отвращением выплевывая песок и
размельченную сухую глину. Будь оно все проклято! Вот тебе и пенсия, чтоб ей
пусто было...
Справа промелькнул отбуксированный на обочину горелый грузовик с задранным
кверху капотом, и полковник понял, куда они едут. Это была старая дорога,
которая вела к разрушенному мосту через речушку, название которой он забыл. Эта
узкая речка текла в невысоких, но обрывистых берегах. Брод через неё находился в
пяти километрах к югу от старого деревянного моста, а сам мост разобрали
боевики, оставив одни сваи. Полковник почувствовал острое желание завыть в
голос, как собака, и стал, цепляясь за все подряд, подниматься на ноги. Его
живот пронзила острая боль, и Логинов понял, что не выдержали и разошлись
наложенные Кондратюком швы. Это было больнее, чем нанесенный Асланом ножевой
удар, и полковник грязно выругался, прижимая одну руку к животу, а другой
продолжая цепляться за раму окошка, прорезанного в отделявшей салон от кабины
перегородке. Его мужество на короткое время вернулось к нему, и он, просунув в
окошко здоровую руку, попытался схватить водителя за короткий ежик темных с
проседью волос. Водитель дернул головой, уклоняясь от захвата, машину снова
мотнуло, пол выскользнул у полковника из-под ног, на мгновение заставив его
ощутить себя космонавтом, парящим в невесомости где-то между Землей и Луной, а
потом вернулся на место, больно ударив Логинова по пяткам. Полковник потерял
равновесие и врезался головой в борт машины.
Но, прежде чем упасть, он увидел то, что моментально заставило улетучиться
его мимолетное мужество. Впереди был обрыв и разрушенный мост. Какой-то безумец,
очевидно, решив сократить себе путь в одно из горных селений, положил на сваи
две доски. Доски были не более тридцати сантиметров в ширину каждая и лежали на
таком расстоянии друг от друга, чтобы по ним мог проскочить автомобиль. Если бы
нашелся сумасшедший, который рискнул бы въехать на эту шаткую конструкцию на
автомобиле, поправил себя полковник, лежа на взбрыкивающем, как необъезженная
лошадь, полу. Носилки лежали у него на груди, подскакивая и больно ударяя его по
ребрам при каждом прыжке автомобиля.
"Неужели он собирается прорваться на ту сторону по этим щепкам? - с ужасом
подумал полковник. Ему всегда казалось, что существует некий порог страха, за
которым это чувство уже не может расти и начинает потихонечку притупляться.
Сегодня ему пришлось убедиться в обратном: владевший им ужас рос с каждой
секундой, на глазах пожирая остатки разума и чувства собственного достоинства. -
Да я бы по этим дощечкам пешком не пошел. Неужели он хочет?.."
Сомнений быть не могло: водитель УАЗика хотел сделать это. И кто, кроме
него, мог положить здесь эти чертовы доски? Вряд ли нашелся бы другой идиот,
которому пришла бы в голову идея заняться автомобильными трюками в этом гиблом
месте, а для пешехода хватило бы и одной доски.
Когда машина содрогнулась от несильного удара и плеск грязи под колесами
сменился ровным гудением гладкого деревянного настила, полковник Логинов
завизжал. Он понимал, что ведет себя как последний трус, но не мог замолчать.
Этот кошмар длился две или три секунды, а потом машину снова тряхнуло,
занесло, и в днище с плеском ударили тугие струи жидкой глины. Не веря себе,
забыв о режущей боли в животе и струящейся из ран крови, полковник поднялся на
ноги и посмотрел назад.
БТР косо стоял на обрывистом берегу, затормозив в самый последний момент.
Все его люки были открыты, из них торчали головы в танковых шлемах, и сквозь
слой покрывавшей окно машины грязи полковник разглядел растерянные лица экипажа.
На сваях бывшего моста осталась всего одна доска, сдвинувшаяся под углом
градусов в тридцать к направлению дороги. Другой доски нигде не было видно -
очевидно, она сорвалась от толчка, когда задние колеса машины съехали на берег,
и упала в реку.
Водитель УАЗика сбросил обороты, перешел на пониженную передачу и, никуда
больше не торопясь, повел машину прочь от обрывистого берега узкой горной
речушки, название которой полковник Логинов запамятовал.
Глава 8
Марина Шнайдер не была чистокровной еврейкой. Говоря по совести, еврейкой
она не была вовсе, поскольку и мать, и отец Марины при желании могли проследить
свой род до двенадцатого колена рязанских хлебопашцев. Возможно, где-то в
глубине веков у неё имелись татарские предки, поскольку трехсотлетнее иго, как
ни крути, трудно сбросить со счетов, но евреев у неё в роду не было ни по
отцовской, ни по материнской линии.
Зато в роду у её отца было три поколения хронических алкоголиков. Мать
Марины, советская учительница, воспитанная в строгости и воздержании, почти
хрестоматийно беззащитная перед любым произволом и до отвращения правоверная,
слишком поздно обнаружила, за кого вышла замуж, и развелась с мужем, когда
Марине исполнилось полгодика. Еще через год она вышла замуж за молодого инженера
по фамилии Шнайдер, а два года спустя выяснилось, что детей у них больше не
будет: сперма инженера Шнайдера была мертвой, неподвижной. Впрочем, Александр
Михайлович Шнайдер души не чаял в приемной дочери, и она платила ему
взаимностью. Марине, разумеется, никто не потрудился сказать, что отец у неё не
родной, а "двоюродный". Сразу после свадьбы родители переехали из Рязани в
Москву - Александр Михайлович перевелся на один из тамошних номерных заводов,
хотя уже тогда на евреев в "почтовых ящиках" снова начали смотреть, мягко
говоря, косо. Благодаря этому переезду, новой фамилии и весьма откровенной
внешности приемного отца окружающие Марину люди никогда не сомневались в том,
что она еврейка как минимум наполовину. Лет до восьми она не понимала, что
означает слово "полужидок", часто раздававшееся ей вслед во дворе, а то и в
школьном коридоре, а когда поняла, не обиделась. Во-первых, она любила отца, а
во-вторых, к восьми годам уже хорошо узнала цену людской справедливости и
доброте.
Дело было в том, что через два года после переезда в Москву Александр
Михайлович Шнайдер потерял работу в своем засекреченном "ящике" и так и не смог
найти другую. В конце концов он устроился дворником на другом краю Москвы,
поскольку ближе вакантных мест не нашлось, а для работы грузчика в магазине он
был жидковат. После увольнения отчима с секретного предприятия маму мало-помалу
выжили из школы, где она работала, так что, когда Александр Михайлович заговорил
об отъезде, мама почти не возражала. Ее правоверность сильно поколебалась за эти
годы, почти превратившись в свою полную противоположность. Единственным, что её
удерживало, были могилы родителей. "У меня здесь могилы, - говорила она, - куда
я поеду?"
Вскоре, однако, выяснилось, что семью Шнайдеров удерживают на родине не
только могилы. Александр Михайлович оказался невыездным по той простой причине,
что в свое время имел прямое отношение к некоторым секретным разработкам. Мама
Марины, не боясь, что её услышат, объявила такую постановку вопроса
средневековой дикостью, но сам Александр Михайлович почему-то промолчал, одной
рукой теребя густые усы, а другой поглаживая свою загорелую лысину, обрамленную
жесткими курчавыми волосами.
Перестройка открыла им дорогу на Запад, но на этот поезд Александр
Михайлович Шнайдер безнадежно опоздал: у него обнаружили рак пищевода. К этому
моменту процесс зашел уже довольно далеко, и Шнайдера выписали из больницы
домой, где он и умер два месяца спустя, приняв смертельную дозу снотворного. Он
оставил короткую записку, которая гласила: "Могилы - просто земля, в которой
лежат кости. Мертвым все равно. Уезжайте. Шайя". Записка была приколота
канцелярской скрепкой к потертой обложке общей тетради в клеточку, от корки до
корки исписанной неудобочитаемым почерком Александра Михайловича. Половину
текста составляли многоэтажные формулы и какие-то набросанные от руки схемы.
У мамы Марины хватило ума спрятать эту тетрадь поглубже, когда озлобленные
таможенники в аэропорту потрошили их багаж. Первое же конструкторское бюро в
Нью-Йорке, где она показала эту тетрадь, предложило за неё такой куш, что вдова
инженера Шнайдера молча повернулась и ушла со всей возможной поспешностью. В
конце концов она связалась с одним из старинных приятелей мужа, который в память
о старой дружбе помог ей продать тетрадь правительству Соединенных Штатов за
полмиллиона долларов. "Это гроши, - сказал он, - но так спокойнее."
Вдове и дочери инженера Шнайдера полмиллиона долларов вовсе не казались
такими уж жалкими грошами. Мама положила деньги в банк, и к моменту своего
совершеннолетия Марина обнаружила себя богатой наследницей. Не чувствуя себя
готовой к тому, чтобы открыть собственное дело, она поступила в университет, а
затем нашла место репортера в одной из нью-йоркских газет. "Это правильно, -
сказал старинный приятель инженера Шнайдера, безуспешно подбивавший маме клинья
с тех самых пор, как превратил тетрадь своего умершего друга в звонкую монету. -
Начинать нужно с самого низа, чтобы, забравшись наверх, знать, как работает весь
механизм. Со временем мы приберем эту газетенку к рукам и сделаем её самым
популярным изданием в Америке!"
Марине очень не понравилось это "мы", но она промолчала, тем более что
мама вовсе не собиралась замуж за этого лысого индюка. Вскоре, однако,
выяснилось, что "индюку" все равно, на ком жениться: его интересовали деньги.
Когда у Марины прошел припадок вызванного этим открытием нервного смеха, она
прямо спросила предприимчивого ухажера, почему он попросту не украл тетрадь,
когда у него была такая возможность. "Во-первых, - ответил этот слизняк, - я не
знал, сколько она на самом деле стоит. А во-вторых, мы с Шайей были друзьями, и
мне не хотелось, чтобы он являлся ко мне по ночам."
Этот ответ был прямым, как удар в подбородок, и, казалось бы, не требовал
дальнейших комментариев, но, несмотря на полную ясность, отношения каким-то
непостижимым образом запутывались все больше - вплоть до неожиданной и дикой
сцены ревности, которую в один прекрасный вечер закатила ей мама. Поэтому
предложение главного редактора месяц-другой поработать в Москве Марина
восприняла как неожиданный дар небес. Пара месяцев как-то незаметно превратилась
в год, а затем в полтора. Марина регулярно звонила маме. Расстояние, как всегда,
загладило все размолвки, тем более что охотник за приданым через восемь месяцев
после отъезда Марины умер во время делового обеда от обширного инфаркта. Марина
уже начала подумывать о возвращении, но тут в Москве и Волгодонске загремели
взрывы, танковые колонны снова двинулись на Грозный, и она осталась, потому что
к тому времени уже успела сделаться настоящим репортером.
Очень скоро она поняла, что, сидя в Москве, посещая брифинги и прессконференции
и даже копаясь в интернетовских сайтах, регулярно заполняемых
чеченскими повстанцами, никогда не получишь полной и объективной картины
происходящего. Это была политика, а политика во все времена основывалась на лжи.
Западные наблюдатели, посещавшие Чечню, видели либо то, что им старались
показать российские в
...Закладка в соц.сетях
