Жанр: Боевик
Груз 200 серия: (слепой 16)
...клон горы вокруг танка вспучился и взлетел навстречу пикирующим штурмовикам,
выбросив в воздух тонны земли, дьма, камней и рыжего, как волосы Тараканова,
пламени. Это напоминало извержение вулкана, но, когда дымные облака,
рассеиваясь, осели на землю, Глеб увидел запорошенный пылью, густо засыпанный
землей, но абсолютно невредимый танк.
- Черт, - повторил он, - Беслана-то мы забыли.
- Моя камера! - воскликнула Марина, порываясь встать.
- Лежать, - железным голосом сказал Глеб, подтвердив приказание движением
руки, больше всего похожим на подзатыльник. - Они возвращаются.
Марина послушно вжалась лицом в каменистую почву, и Глеб снова подумал,
что девица быстро учится. Он выглянул из-за камня и увидел, как от гусеницы
танка отделилась, выпрямилась и, покачиваясь, двинулась в их сторону по
взорванной, вздыбленной бомбами земле запорошенная землей фигура с растрепанной
грязной бородой и связанными за спиной руками.
- Ложись, болван! - крикнул он, но Беслан, похоже, его не услышал: он
продолжал идти, как ни в чем не бывало, до тех самых пор, пока с неба не
пролился очередной шквал огня.
Сделав ещё один круг, самолеты ушли обратно на север. Глеб встал, морщась
от боли в раненом боку и отряхивая землю с волос и плеч.
Танк выглядел как консервная банка, по которой кучно выстрелили крупной
картечью. Его развернуло и отбросило на несколько метров вверх по склону.
Сорванная башня, дымясь, валялась в стороне. Все, что могло гореть, горело,
включая резиновые катки и баки с остатками горючего. Густой черный дым столбом
поднимался в пыльное небо. На полпути между своим укрытием и танком Глеб
разглядел валявшийся на краю свежей воронки ботинок армейского образца. Отсюда
было не видно, есть ли что-нибудь внутри ботинка, но Слепой и так знал, что
тому, кто захотел бы похоронить Беслана, пришлось бы изрядно попотеть, собирая
покойника по кусочкам в радиусе добрых ста метров. То, чего больше всего боялся
бородатый контрразведчик, настигло его в самый неожиданный момент.
- Красавцы, - провожая взглядом улетевшие самолеты, с непонятным
выражением сказал подошедший Тараканов. Он напоминал вылезшего из-под земли
покойника и заметно прихрамывал. Повязка на его плече сбилась, и свежая кровь
свободно смешивалась с лежавшей в складках сержантской одежды землей. - Одно
слово, орлы! Прилетели, разбомбили и улетели. Оружие наше угробили, соколы
недоделанные.
- Что оружие, - подлил масла в огонь Глеб. - Ты вспомни про тушенку.
Тараканов застонал и сделал шаг вперед, словно собираясь вернуться к танку
и поискать, не осталось ли там чего-нибудь съестного. В это время в огне начали
длинными очередями рваться патроны, и сержант застыл на месте, напоминая
памятник, установленный на братской могиле.
- Моя камера, - сказала Марина.
- Да, - с удовольствием согласился Глеб, - и ваша камера тоже.
- Вы чудовище! - Марина повернулась к нему, блестя не правдоподобно синими
глазами сквозь прорези чумазой маски, в которую превратилось её лицо. - Чему вы
радуетесь? И потом.., потом, вы меня дважды ударили!
- Извините, - равнодушно сказал Глеб и двинулся к танку.
К этому времени канонада внутри горящей машины уже прекратилась. Слепой
обошел далеко отброшенный взрывом закопченный и смятый кузов "нивы" и
остановился, разглядывая что-то у себя под ногами.
- Что там, командир? - подходя, спросил Тараканов.
- Нет, сержант, - не оборачиваясь, сказал ему Глеб, - никакого Бога не
существует. Ты только посмотри на это!
На земле перед ним лежала невредимая видеокамера.
Небольшой отряд, в котором было около полутора десятков человек, спускался
с перевала. Со стороны могло показаться, что они движутся чересчур медленно, но
здесь, в горах, это была именно та скорость, которая обеспечивала неуклонное
продвижение вперед и сводила до минимума риск свернуть себе шею и переломать
ноги на крутых каменных осыпях. Тропа, по которой они шли, могла считаться
таковой лишь условно, и двигаться по этому каменному крошеву, неся на себе
нешуточный груз оружия и снаряжения, было очень непросто.
Возглавлявший отряд высокий сухопарый человек с породистым лицом арабского
шейха, которое портил лишь длинный и глубокий, не правильно сросшийся шрам на
левой щеке, придерживая на боку автомат, нагнал проводника и пошел рядом с ним,
с непринужденной грацией балансируя на острых каменных обломках, усеявших в этом
месте тропу.
Проводник, коренастый угрюмый бородач, лицо которого было таким темным,
что имело, казалось, заметный фиолетовый оттенок, покосился на своего спутника,
но промолчал, поскольку сказать ему было нечего. Он чувствовал, что каждая
минута может стать для него последней, а каждое слово - тем самым камешком,
который стронет лавину, грозящую оставить от него мокрое место. Дело было в том,
что отряд заблудился. На то имелись вполне объективные причины: на границе между
Абхазией и Чечней отряд почти напоролся на блокпост, которого здесь раньше не
было, и им пришлось круто свернуть в сторону, без дороги обходя заставу по
считавшимся непроходимыми местам, но проводник понимал, что при вынесении
приговора никакие смягчающие обстоятельства не будут приниматься в расчет. Отряд
заблудился, и винить в этом станут прежде всего проводника. Вместо нескольких
часов дорога отняла у них трое суток, и, хотя теперь они точно находились на
территории Ичкерии, до лагеря Хаттаба, где их ждали, было очень неблизко. Кроме
того, ещё вчера у них кончилась вода, и изнемогающие под тяжестью амуниции люди
все чаще выражали свое недовольство вслух.
Проводник остановился, положив обе руки на висевший поперек груди короткий
автомат, и окинул внимательным взглядом иззубренный, как лезвие старой пилы,
горизонт. При этом он испытал внезапный укол радости, потому что картина была
знакомой.
- Ну что? - спросил командир отряда, потирая ладонью шрам на щеке. - Ты
все ещё не знаешь, где мы?
Он говорил по-русски с таким трудом, что временами его было трудно понять.
Проводник оглянулся. Все остановились и смотрели на него: желтые лица,
коричневые лица, два абсолютно черных лица с синеватым, как на ягодах ежевики,
отливом. Эфиопы тяжело дышали, скаля не правдоподобно большие и белые зубы. Ктото
со вздохом облегчения опустил на камни тяжелый тюк. При этом внутри тюка
раздался приглушенный металлический лязг.
- Знаю, - сказал проводник, стараясь не выдать охватившей его радости. До
конца было ещё далеко, но угроза быть пристреленным, как собака, прямо на этих
сырых камнях, временно отступила. - Здесь я уже был. Мы сильно отклонились к
западу и сделали большой крюк, но теперь я знаю, где мы. Тут совсем неподалеку
есть селение, где можно будет купить немного воды и пищи.
- Купить? - возглавлявший отряд араб высоко поднял красиво изогнутые,
словно нарисованные кисточкой, брови и пренебрежительно наморщил большой,
изогнутый наподобие орлиного клюва нос с тонко очерченными ноздрями. - Купить?
Эти люди должны целовать нам ноги за то, что мы пришли к ним на помощь.
- Эти люди не нуждаются в вашей помощи, - угрюмо ответил проводник, сделав
заметное ударение на первом слове. - Эти люди никого к себе не пускают, и будет
очень хорошо, если они согласятся с нами говорить.
- А если не согласятся? - надменно спросил араб.
- Тогда нам придется или уйти, или умереть. Лучше уйти. У нас есть ещё
немного сухарей и инжира, а километрах в пятнадцати по прямой отсюда найдется и
вода. Нет необходимости погибать в бою за то, что нам не очень нужно.
- Ты рассказываешь странные вещи, - все так же надменно заявил араб, но
проводник видел, что тот озадачен. Один из эфиопов нервно поправил на плече
ремень гранатомета и переступил с ноги на ногу, как застоявшаяся лошадь. - И
много их там, этих гостеприимных горцев?
Проводник прочесал растопыренной пятерней пыльную бороду и, деликатно
отвернувшись, сплюнул на камни.
- За последние два года никому не удавалось их пересчитать, - сообщил он.
- Может быть, двадцать, а может быть, двести. Шамиль собирался вразумить их,
вернувшись из Дагестана, но теперь у Шамиля другие заботы.
- Кому они служат? - спросил араб, переставая наконец теребить свой
автомат и засовывая озябшие ладони в карманы утепленной камуфляжной куртки с
меховым воротником. - Кто отдает им приказы? Шамиль? Хаттаб? Кто?
- Судья, - ответил проводник. - Им отдает приказы Судья.
- Никогда не слышал о таком, - сказал араб. - Кто он?
- Он Судья.
Араб грозно свел брови к переносице, и проводник поспешно пояснил:
- Он действительно был судьей в шариатском суде целых два года. Все
привыкли, так и называют - Судья.
- Шариатский суд? - переспросил араб. - Тогда в чем же дело? Это наш
человек. Он не может отказать в приюте и пище воинам ислама.
- Судья может, - заверил его проводник. - Он забыл ислам и стал
обыкновенным разбойником. Он собственноручно застрелил муфтия и сделал муфтием
одного из своих бойцов.
- Гм, - сказал араб. - А что же люди?
- Сначала люди боялись, а потом привыкли. Сейчас слово Кривого Ибрагима
для них то же самое, что слово Аллаха. А все слова в уста Кривого Ибрагима
вкладывает Судья.
- Это какой-то шайтан, - озабоченно сказал араб. - Хорошо, веди нас к
реке. У нас нет времени на то, чтобы вразумлять отступников. Хаттаб ждет нас уже
три дня. Кстати, это большой крюк?
- Это как раз по дороге, - обрадованно ответил проводник. Перспектива
принять участие в перестрелке с бешеными псами Судьи его ничуть не прельщала.
Араб обернулся к своим людям, две трети которых ни слова не понимали порусски,
и отдал короткую команду. Недовольно бормоча и вздыхая, наемники
принялись навьючиваться своей поклажей. Один из эфиопов, кряхтя от натуги,
взвалил на плечи продолговатый цинковый ящик и продел руки в приделанные к нему
брезентовые лямки.
- Эти патроны такие тяжелые, - пожаловался он по-арабски своему
соплеменнику.
- Ничего, - сверкнув зубами, ответил тот, - зато, когда доберемся до
места, Хаттаб сделает тебя своим любимым верблюдом и разрешит объесть все кусты
вокруг лагеря.
- Если их уже не объели другие верблюды Хаттаба, - проворчал первый эфиоп,
поудобнее пристраивая на спине тяжелый ящик.
- Веди, - сказал командир отряда проводнику.
Тот ещё раз огляделся, задумчиво вычесывая пятерней застрявший в бороде
мусор, решительно повернулся лицом к востоку и шагнул вперед.
Шагнуть во второй раз он не успел. Многократно отразившись от каменных
стен, над ущельем прокатился одинокий винтовочный выстрел. Проводник покачнулся,
балансируя на плоском камне, нелепо взмахнул руками, словно собираясь отвесить
цирковой поклон, и боком упал на тропу. Глаза его были широко открыты, из-под
бороды текла темная кровь.
Эхо первого выстрела ещё металось над ущельем, постепенно слабея и затихая
вдали, когда по отряду со всех сторон ударили из автоматов. Воздух мгновенно
наполнился грохотом выстрелов, визгом рикошетов и сухим треском крошащегося под
ударами пуль камня. Острые каменные осколки фонтанами разлетались в стороны,
раня, как шрапнель, повсюду на склонах бились бледные вспышки выстрелов и
поднимались кверху прозрачные дымки. Угодивший под кинжальный огонь отряд был
уничтожен в течение нескольких быстротечных минут. Нападавшие били на выбор,
прячась в надежных укрытиях, не оставляя наемникам ни малейшего шанса.
Эфиоп, нагруженный патронным ящиком, сразу же был ранен в ногу. Пуля
ударила его в голень, он упал, как сбитая кегля, и тяжеленный цинк с патронами
для автомата Калашникова, обрушившись на него сверху, переломил ему шею, как
сухую ветку. Эфиоп умер мгновенно, и на его неестественно вывернутом вверх и в
сторону лице застыла гримаса мучительной боли пополам с недоумением.
Его товарищ успел разрядить свой гранатомет по большому обломку скалы,
рядом с которым увидел короткие злые вспышки выстрелов. Отшвырнув ставшую
бесполезной трубу гранатомета, он сорвал с плеча автомат и, припав на одно
колено, дал несколько очередей, прежде чем ответная очередь из укрытия прошила
ему живот, перебила ключицу и разнесла череп.
Худощавый и темнолицый уроженец Пенджаба в грязной синей чалме змеей
скользнул за камень, в последний момент почувствовав сильный безболезненный
удар, от которого разом онемели кисти сжимавших автомат рук. Присев за обломком
скалы, он потянул затвор, но тот заклинился намертво. Бросив взгляд на автомат,
пенджабец сразу понял, в чем дело: на казенной части "Калашникова" красовалась,
поблескивая обнажившимся железом, оставленная пулей вмятина. Изрыгая неслышные в
грохоте боя проклятия, пенджабец выпустил автомат из рук и сорвал с перевязи,
которая наискосок пересекала его узкую грудь, одну из висевших там "лимонок". В
определенных кругах он широко прославился своим непревзойденным умением метать
ручные гранаты, и всегда имел при себе не меньше десятка этих начиненных смертью
стальных ананасов, увешиваясь ими, как новогодняя елка шарами.
Рывок освободил чеку, которая осталась болтаться на перевязи, как
диковинная стальная серьга. Выглянув из-за камня, пенджабец наметил цель,
выпрямился во весь рост и медленно отвел руку для броска, одновременно отпустив
прижатый пальцами рычаг взрывателя. Запал сработал с коротким щелчком. Пенджабец
задержал гранату в руке ровно на две секунды, чтобы, будучи брошенной по высокой
навесной траектории, она взорвалась в воздухе, и тут винтовочная пуля клюнула
его в грудь. Пенджабец замер, пытаясь удержать равновесие, а вместе с ним и
вытекавшую из простреленного тела жизнь. Он все ещё стоял, когда "лимонка"
взорвалась, ампутировав ему руку и заставив сдетонировать остальные висевшие на
перевязи гранаты. В одно мгновение пенджабец превратился в грязно-серое облако
дыма, которое, медленно рассеиваясь, поползло по склону ущелья.
Командир отряда, ветеран полутора десятков региональных конфликтов,
никогда не знавший покоя и отдыха бесстрашный воин ислама по имени Али АльФаттах,
биография которого была навеки записана у него на теле извилистыми
иероглифами страшных шрамов, понял все в тот самый миг, когда прозвучал первый
выстрел, унесший жизнь проводника. Он не впервые попадал в засаду, и множество
раз сам сидел в надежном укрытии, поливая свинцом мечущихся внутри
захлопнувшейся ловушки врагов, так что исход боя не вызывал у него ни малейших
сомнений. Хаттаб будет напрасно ждать подкрепления, которое состояло из людей,
чьи имена были известны по всему Ближнему Востоку. Мастера внезапных захватов,
художники, писавшие свои шедевры с помощью кривых ножей и пластиковой
взрывчатки, профессиональные солдаты, для которых джихад давно стал единственной
возможной формой существования, гибли один за другим, как жуки в банке с
хлороформом. Автоматная пуля ударила Аль-Фаттаха в прикрытую израильским
бронежилетом грудь, и он упал на камни, выпустив автомат и задрав к небу пыльный
клин бороды.
Это была дешевая уловка, старая, как мир, и совершенно бесполезная в
данной ситуации. Если бы была надежда, что кто-то подоспеет на помощь и прогонит
тех, кто сидел в засаде, это могло бы сработать. Но ждать помощи было неоткуда.
Закончив хладнокровный расстрел, люди Судьи спустятся в ущелье и пройдут его из
конца в конец, добивая раненых. Через десять минут здесь не останется ни одной
головы, в которую не всадили бы пулю, и голова Али Аль-Фаттаха не будет
исключением из общего правила. Араб незаметно снял с пояса гранату, вынул из неё
чеку и, зажав гранату в кулаке, обратился мыслями к Аллаху.
Он" молился без слов, глядя в низкое серое небо широко открытыми глазами,
которые лишь слегка щурились, когда пули и осколки ударялись о камни рядом с его
головой. Он вспоминал походы и стычки, пылающие нефтепромыслы и навеки
исчезнувшие с экранов радаров самолеты, он мысленно пересчитывал свои шрамы и по
одному предъявлял их Аллаху, как страницы послужного списка, смиренно надеясь,
что Аллах по достоинству оценит проделанную им тяжелую и грязную работу.
Острый камешек вонзался в его бритый затылок, отвлекая от возвышенных
мыслей и мешая общаться с Аллахом. Аль-Фаттах немного повернул голову. Теперь
перед его глазами был серо-рыжий склон, наполовину заслоненный торчавшим в паре
метров от него скальным выступом, у подножия которого росли какие-то колючие
кусты. Там, за кустами, что-то было - какая-то чернота, похожая на пролитый
мазут или на устье довольно широкой норы. По камням плясали пыльные фонтанчики,
и некоторое время Аль-Фаттах бездумно наблюдал за этой пляской смерти, но тут до
него наконец дошло, что сам Аллах, вняв его молитвам, посылает ему шанс на
спасение.
Кто-то из его людей все ещё строчил из ручного пулемета, не желая
признавать себя мертвецом, и, воспользовавшись тем, что внимание нападавших
теперь было целиком сосредоточено на этом упрямце, Аль-Фаттах змеей скользнул в
замеченную им нору.
Это действительно была нора, а не пятно мазута, и араб поместился в ней
целиком вместе с автоматом и все ещё зажатой в онемевшем от напряжения кулаке
"лимонкой". Он забился в дальний угол, выставив перед собой автомат. Теперь все
зависело только от Аллаха: если шакалы Судьи заметили, как он забрался в эту
щель, им достаточно будет просто бросить сюда гранату, чтобы Али Аль-Фаттах
превратился в колбасный фарш.
В ущелье коротко громыхнуло, и все ещё продолжавший истерично строчить
ручной пулемет замолчал. Аль-Фаттах услышал, как постукивают, падая из
поднебесья подброшенные последним взрывом мелкие камешки, и наступила тишина,
после грохота и воя казавшаяся просто оглушительной.
Рука, в которой он сжимал гранату, совсем затекла, потеряв всякую
чувствительность. Аль-Фаттах подумал, что, если так пойдет и дальше, людям Судьи
не придется его искать. Все, что им останется, это стоять и смотреть, как из
норы в склоне вылетают клубы дыма пополам с тем, что было когда-то воином Аллаха
Али Аль-Фаттахом. Уже сейчас он не мог с уверенностью сказать, достаточно ли
сильно его пальцы прижимают рычаг запала к ребристому корпусу гранаты. Суставы
пальцев побелели от напряжения, но это ровным счетом ни о чем не говорило.
Стоит, хватке немного ослабнуть, и ничто на свете не сможет предотвратить взрыв,
который последует ровно через четыре секунды после того, как воспламенится
запал.
Аль-Фаттах осторожно и бесшумно положил автомат на колени и принялся по
миллиметру просовывать пальцы левой руки между ладонью правой и корпусом
гранаты. Это оказалось неожиданно трудно - правая рука окостенела, словно
принадлежала покойнику, и ни в какую не желала разжиматься. Арабу пришлось
помочь себе зубами, и наконец граната оказалась зажата в левой руке, в то время
как освободившаяся правая мягко упала на колени, как посторонний неживой
предмет.
Он принялся шевелить пальцами. Поначалу пальцы никак не реагировали на его
усилия, но вот их кончики вздрогнули, и по ним пробежала колючая волна
восстановившегося кровообращения. Аль-Фаттах засунул в рот конец своей бороды и
изо всех сил стиснул его зубами, чтобы не застонать. Облегчение было так велико,
что оргазм не шел с ним ни в какое сравнение. Араб вознес к небу безмолвную
благодарственную молитву, несколько раз сжал и разжал правую ладонь и осторожно
поднял автомат, чутко прислушиваясь к тому, что происходило снаружи.
По ущелью, постукивая камнями и переговариваясь, ходили люди. Время от
времени раздавался щелчок контрольного выстрела, а один раз Аль-Фаттах услышал
крик, оборвавшийся после того, как кто-то спустил курок, добив раненого.
- Посмотри, Ваха, - услышал араб, - патроны. Целый цинк!
- Судья будет доволен, - ответил другой голос. - Жалко, что тот индус с
гранатами взорвался. Гранат у нас осталось совсем мало.
- Есть гранаты! - донеслось откуда-то издалека.
- Шакалы, - одними губами прошептал Аль-Фаттах. В нем мутной волной начала
подниматься неконтролируемая ярость, застилая глаза черной непрозрачной пеленой.
Араб словно наяву видел, как выскакивает из своего убежища и для начала швыряет
опостылевшую гранату в первую же шакалью морду, которая повернется к нему с
выражением свинского ужаса. Швыряет, приседает, чтобы пропустить над головой
смертоносный шквал осколков, и начинает от бедра палить из автомата, срезая
одного за другим, одного за другим...
С огромным трудом ему удалось взять себя в руки. Эти свиньи поплатятся за
то, что они сделали, и тот, кто имеет наглость называть себя Судьей, не избежит
общей участи, но для этого ему нужно было выжить. Сначала он думал о том, как
расскажет о гибели своего отряда Хаттабу, но потом понял, что Хаттабу сейчас не
до сведения счетов. При мысли об этом Аль-Фаттах улыбнулся в бороду, обнажив
острые, как у собаки, желтоватые клыки. Аллах с ним, с Хаттабом. Если священной
мести суждено свершиться, то лучшего орудия для нее, чем Али Аль-Фаттах, не
найдешь в целом свете. Ему случалось проникать на территорию израильских военных
баз и уходить оттуда целым и невредимым, оставляя позади ревущее пламя и
распластанные на горячем бетоне трупы, так неужели он не справится с местным
придурком, возомнившим о себе лишнее?
Когда в ущелье стало тихо, Аль-Фаттах выждал ещё полчаса, время от времени
перекладывая гранату из одной руки в другую, и, только убедившись, что враги
ушли, осторожно выбрался наружу. Первым делом он отыскал чеку от своей
"лимонки", все ещё валявшуюся там, где он её бросил, кое-как вставил на место и
разогнул негнущимися, замерзшими пальцами неподатливые металлические усики.
Засунув гранату в карман, он встал лицом к большому камню и долго мочился,
постанывая от наслаждения и глядя в запрокинутое черное лицо одного из эфиопов,
который лежал рядом с камнем. Цинк с патронами с него сняли, так же как все
оружие и даже золотую цепочку, которую он носил на шее. Карманы мертвеца были
вывернуты наизнанку, а большие темные ступни с более светлыми подошвами и
посиневшими от холода ногтями красноречиво свидетельствовали о том, что обувь
эфиопа пришлась как раз впору кому-то из победителей.
С неба опять начал сеяться нудный серый дождик. Аль-Фаттах не торопясь
застегнул брюки, поглубже надвинул кепи, поставил торчком меховой воротник своей
стеганой камуфляжной куртки и забросил на плечо ремень автомата. Он закурил
длинную тонкую сигарету с золотым ободком, держа её огоньком в ладонь, и
двинулся в ту сторону, куда полчаса назад ушли люди Судьи.
Аль-Фаттах был спокоен и деловит, как ледник, начинающий свой неторопливый
спуск по склону горы вниз, в долину, где дремлют ничего не подозревающие людские
поселки.
Глава 12
Жена подала ему кофе в большой, похожей на цветок тюльпана фарфоровой
чашке, и он вышел на террасу, которая опоясывала дом, держа чашку в руке и с
удовольствием вдыхая исходивший от неё ароматный пар. Сегодня это была его
первая чашка кофе, и Судья предвкушал наслаждение, с которым сделает самый
первый глоток.
Сегодня он проснулся поздно - пожалуй, даже позднее, чем обычно. В делах
наметился временный застой, и Судья отсыпался за все те недели и месяцы, когда
он спал по полтора-два часа в сутки и мотался по горам на переднем сиденье
тряской "нивы" в обнимку с автоматом.
Что касалось бизнеса, то Судья не особенно переживал по поводу
случившегося сбоя в работе. Он твердо знал, что, когда Аллах в своей бесконечной
милости создавал время, он сделал его предостаточно. То же самое можно было
сказать о русских: их было столько, что смерть одного или двоих никак не могла
всерьез повлиять на ситуацию. Правда, на днях погиб не один русский, и даже не
двое, а целых четверо, а вместе с ними Аллах забрал к себе и Аслана, что
полностью перекрыло основной канал, по которому Судья отправлял свою продукцию
потребителю, но работа с русскими была делом его московского партнера, и Судья
был спокоен.
Кем был его московский партнер, Судья не знал и знать не хотел, но, судя
по размерам поступавших заказов, это был человек весьма высокого ранга, для
которого наладить новую линию доставки было так же просто, как вывести Судью изпод
удара, когда федеральные войска наконец-то сломят сопротивление идиотов,
которые заварили всю эту кашу. Ни особенным патриотизмом, ни бьющей в глаза
правоверностью Судья не отличался; он считал себя деловым человеком и все, что
мешало ему спокойно вести бизнес, воспринимал в штыки. Вторжение в Дагестан он
сразу же назвал самоубийственной авантюрой, умолчав о том, что эта авантюра
избавила его лично от многих неприятностей. Если бы Басаев выполнил свое
обещание и нанес короткий визит в контролируемую Судьей местность, прибыльному
бизнесу Судьи настал бы конец, так же как и самому Судье.
Теперь же все складывалось как нельзя лучше: пока идиоты дрались и гибли
под массированными ударами фронтовой артиллерии и авиации, умные люди в
буквальном смысле слова делали деньги.
Перед тем как выйти на террасу, Судья оделся потеплее, поскольку погода
все ещё не располагала к долгому пребыванию на свежем воздухе. Вымощенный
метлахской плиткой пол террасы влажно поблескивал после недавно прошедшего
дождя, в воздухе висел сырой туман, а сиденье старого плетеного кресла, в
котором так любил сидеть Судья, было мокрым насквозь. Вода собралась в круглые
лужицы на пластиковой поверхности дачного столика, круглый год стоявшего на
террасе, и Судья, пройдя мимо своего привычного места отдыха, остановился у
каменных перил, привалившись плечом к фигурному столбику навеса.
Его особняк стоял на довольно крутом склоне и был построен так, что все
остальное селение осталось внизу, словно припадая к стопам Судьи в раболепном
экстазе. В каком-то смысле так оно и было, и, глядя на россыпь мокрых крыш,
торчавших из путаницы голых ветвей, Судья снисходительно улыбнулся.
Утро было совсем тихим, туман обволакивал все, как сырая вата, глуша звуки
и прижимая к земле лениво выползавшие из печных труб дымы. Даже собаки, круглые
сутки оглашавшие окрестности своими концертами, сегодня почему-то молчали. Судья
поставил чашку на перила, и даже легкий стук, с которым фарфоровый ободок на
донышке чашки прикоснулся к отполированному гранит
...Закладка в соц.сетях
