Жанр: Боевик
Филин
...у катил
автомобиль. Сергей минут пять стоял перед домом Аннушки, раздумывая. Машина его
исчезла, и, что это могло значить, он пока ещё не понял.
Взошел на крыльцо, постучал в дверь и тут же спрыгнул на газон. Присел.
- Кто там? - послышался сдавленный голос Аннушки из-за двери. - Учтите,
если что, я охрану вызову! - женщина смотрела на пустое крыльцо, прячась за
занавеску.
- Вы одна?
- Еще слово - и я охрану позову!
"Раз боится так сильно, значит, одна дома", - Серебров рискнул выйти прямо
под плафон яркого светильника.
- Это вы!
Дверь тут же отворилась, и Аннушка схватила Сереброва за рукав, потащила в
дом.
- Быстрее, пока никто не видит! Вам удалось бежать? - глаза вдовы банкира
зажглись, она любила сильных мужчин и чужие тайны.
- Во всяком случае, теперь я свободен.
- Боже, мы так боялись за вас. Это были люди Нестерова?
- Я не успел их расспросить, - несколько высокомерно сообщил Серебров,
присаживаясь в пластиковое кресло. - Станислава уже уехала в Москву?
У них света нет, вот и решил к вам заглянуть.
- Да. Такой ужас! Муж ей позвонил... Я пришла, а она связанная лежит.., на
диване, - принялась бестолково объяснять Аннушка. - Мы одежду вашу забрали, вот
она.
- Машина где?
- У меня в гараже. Я решила её подальше от чужих глаз спрятать.
- Я восхищен вами.
Аннушка поставила перед Сергеем пакет с одеждой и пару туфель.
- Если вы стесняетесь, я могу выйти, - предупредила женщина.
Слово "могу" давало Сереброву свободу. Он ничего не ответил, стал
одеваться на глазах у Аннушки. Последними из одежды он надел носки, шнурки
туфель завязал аккуратными бантами, подравнял петли. Аннушка прямо-таки
остолбенела: Серебров даже не пробовал с ней кокетничать, не стал приставать.
- Кофе выпьете?
Сергей взглянул на часы:
- Если вас не затруднит.
Кофе они пили, сидя на террасе.
- Вы давно знаете Станиславу? - предложив сигарету женщине и закурив сам,
поинтересовался Серебров.
- Года четыре. Если вас интересуют...
- Ни её отношения с мужем, ни её отношения с другими мужчинами меня не
интересуют.
- Почему?
- Мне интересна она сама, - задумчиво произнес Серебров, глядя в
сверкающее звездами небо.
- Это так романтично, - проворковала Аннушка, - то, что сегодня случилось.
- Когда меня везли в багажнике машины, мне так не казалось.
- Вы смелый человек.
- Благодарю за кофе. Извините, я спешу.
Серебров поднялся, поцеловал Аннушке руку. Та проводила его до гаража.
Женщина стояла, прислонившись к стене, и чувствовалось, что ей не хочется
отпускать гостя. И не потому, что она мечтает оказаться с ним в одной постели,
нет, Аннушку вполне устроило бы сидение на террасе, неторопливая беседа за
чашкой кофе. Секса в её жизни хватало и без Сереброва, но такое обходительное
обращение мужчины, которому от неё ничего не надо, ей встретилось впервые.
- Я могу позвонить Станиславе, - сделав над собой усилие, предложила
Аннушка.
- Думаю, она сама позвонит мне. Возможно, мой звонок придется некстати,
ведь она сейчас с мужем?
У вас великолепная подруга, - сообщил Серебров на прощание, уже сидя за
рулем.
Машина тихо заурчала и легко выкатилась из гаража.
Аннушка ещё увидела ладонь Сереброва, припечатанную к боковому стеклу, и
грустную улыбку. Она коснулась пальцами багажника выезжавшей машины, и это
прикосновение отдалось в её сердце трепетом - так, как если бы она коснулась
самого мужчины.
"Повезло бабе", - подумала Аннушка.
В её душе странным образом соединились все чувства сегодняшнего дня - и
страх, пережитый в доме Нестеровых, и жалость к Станиславе, попавшей в
переделку, и беззаботность, испытанная во время беседы с Серебровым.
Ничего не подозревающий охранник спокойно выпустил машину с территории
поселка. Его работа была проста - заносить в журнал номера машин, проезжавших
мимо него в одном и в другом направлении, отмечать, к кому приезжали и когда.
Одинокие мужчины были частыми гостями Аннушки. Раз вдова банкира решила, что
этого человека можно пропускать, то все возможные последствия ложатся на её
совесть.
Происшедшее в доме Нестерова так и осталось тайной для охраны поселка. Ни
Аннушке, ни Станиславе разглашать её смысла не было. Вскоре охранник уже и
думать забыл о приветливом мужчине, проезжавшем мимо него, и лишь запись в
журнале могла воскресить из небытия не очень-то удачный для Сереброва день.
"Везение бывает абсолютным и относительным, - рассуждал Серебров по дороге
домой. - Абсолютное - это когда ни с того ни с сего тебе обломились крупные
деньги или вдруг тебе на голову свалилось наследство от дальнего родственника, о
существовании которого ты не подозревал. Вдобавок его уже успели похоронить, и
тебе не придется оплачивать счета конторы ритуальных услуг. Относительное же
везение тем и относительно, что не каждый способен ему порадоваться. Например,
напали на тебя бандиты, избили, забрали бумажник, но не догадались заглянуть в
нагрудный карман рубашки, где осталась лежать в гордом одиночестве стобаксовая
купюра. Или ещё ситуация: бежишь к подходящему к остановке автобусу,
спотыкаешься, падаешь лицом в грязную лужу на глазах у всего честного народа.
Автобус уезжает, ты стоишь как идиот, глядя на перепачканное в грязь дорогое
пальто, и клянешь себя на чем свет стоит. А вечером из телевизионных новостей
узнаешь, что тот самый автобус, на который ты не успел, через две остановки
врезался в бензовоз и все пассажиры, кто в нем был, сгорели заживо. Вроде бы и
пальто жалко, и потраченного времени, но благодаря неприятности ты сохранил
жизнь. Дураки не умеют радоваться относительному везению, радуются лишь, найдя
на улице бесхозные деньги. Умные же люди тоньше чувствуют жизнь. Так что я
сегодня счастливый человек", - решил Серебров, вглядываясь в огни ночного
города.
Среди миллионов московских окон, сиявших в это вечернее время, ничем
особенным не выделялись два полуциркульных окна с темно-синими занавесками.
Окна были все же не совсем обычными, из пуленепробиваемого стекла,
сделанные по последним технологиям. Не каждый западный богатей мог себе
позволить такие окна, а вот Нестеров приобрел-таки и вставил в проемы московской
квартиры.
Несмотря на то что в комнате, к которой больше подходило название "зал",
переливаясь хрустальными подвесками, ярко светилась люстра, на обеденном столе
горели две свечи в высоких стеклянных подсвечниках. При желании за столом могло
бы разместиться человек двадцать гостей, и никто бы не задевал соседа локтем, но
сейчас за ним сидели лишь хозяин и его супруга. Хозяйкой Станиславу Нестеров не
называл даже в мыслях. Все, что имелось в доме, принадлежало ему, со Станиславой
он лишь временно делился имуществом.
Нестерова пыталась расслышать в словах мужа фальшь, ей казалось, будто он
притворяется и ему все известно о её новом знакомом, что троих бандитов,
переодетых рабочими зеленхоза, подослал именно он и теперь играет с ней, со
Станиславой, как сытый довольный кот с маленькой бедной мышкой - и есть неохота,
и отпустить жалко.
- Дорогая, ты себе салат-то накладывай, - предложил Нестеров.
- Не хочу.
- Боишься поправиться?
- И это тоже.
- Брось, изредка можно позволить себе кое-что лишнее.
Станислава напряглась, ожидая, что именно сейчас прозвучит что-нибудь
гнусное.
- Да, да, дорогая, я, конечно, имею в виду еду, а не другие излишества
жизни, - и глаза Нестерова озорно заблестели.
- Конечно, - Станислава готова была лишиться чувств.
Ей хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не услышать продолжение,
которое могло быть следующим: "Насчет супружеской измены я тебя предупредил,
шкура ты подзаборная. Я тебе дал шанс признаться мне самой, а ты его, дура, не
использовала, теперь пеняй на себя!"
При этих мыслях пальцы Станиславы предательски задрожали. Она несколько
раз бралась за тонкую ножку бокала, но поднимать его над столом не рисковала:
вино могло расплескаться.
- Выпьем, дорогая, - предложил Нестеров, поднимая рюмку водки.
Станислава набрала воздуха, задержала дыхание и приподняла бокал. Вино
покрылось мелкой рябью, так бывает на озере в сильный ветер.
Нестеров приподнял брови:
- Тебе плохо?
- Нет, что ты, просто волнуюсь.
- Из-за чего? - голос Виктора Николаевича зазвучал строже.
- Глупости, дорогой, не обращай внимания, - Станислава еле успела
перехватить бокал, крепко сжав ободок пальцами, иначе стекло зазвенело бы,
ударившись о зубы.
"Слава Богу, что не откусила кусок стекла, - ужаснулась Станислава,
сглатывая вино. - Спросил бы у меня кто, зачем испытываю эти мучения? Тысячи
женщин мечтают о таком муже, как Нестеров, а я, имея все, что пожелаю, ищу
приключений на свою голову. Значит, не все у меня есть, - усмехнулась она, -
чего-то в жизни да не хватает".
- Завтра мы вместе идем в гости, - напомнил Нестеров, - и попробуй только
выглядеть скучной и неинтересной.
- Хорошо, я постараюсь, если, конечно, не разболится голова.
- Никаких "если, конечно". Ты профессионалка, умеешь держаться на публике,
что бы ни случилось.
- Единственное, чего я не могу пережить, так это если у меня колготки
поехали, тогда ни про что другое думать не могу, - вышла из положения
Станислава.
- Ты настоящая женщина, за что тебя и люблю, мерзавку.
- Взаимно, - ответила с улыбкой Станислава.
Когда супруги оказались в постели, Нестеров обнял жену. Та притворно
вздрогнула, словно от возбуждения, и томно вздохнула. Она с первого дня
знакомства, а началось оно с постели, не считала близость с Нестеровым чем-то
приятным. Тот никогда не заботился о женщине, думал лишь о себе. Но если
Станислава пребывала с мужем в периоде примирения, то весьма искусно
симулировала удовольствие от близости с ним.
Рука мужчины легла на грудь женщине, и Виктор Николаевич зашептал ей на
ухо:
- Сейчас, дорогая, идет очень крупная игра, в которой я не хочу проиграть.
- Я знаю, - все ещё томно отвечала Станислава.
- Ни хрена ты не знаешь. Если мы выиграем, то поднимем зараз столько,
сколько никогда ещё не поднимали.
- Я никогда не лезла в твои дела.
- Еще чего не хватало! Своим проститутским поведением ты можешь испортить
мне всю игру, завалить дело, одна сотая часть которого стоит дороже тебя и всего
модельного агентства.
- Временами я не совсем понимаю тебя, - пролепетала Станислава.
- Тогда тебе придется туго, - и Нестеров больно сжал тело Станиславы
сильными пальцами.
- Больно.
- Будешь дурой - будет ещё больнее. Гостей будет много, но ты ни в коем
случае не должна узнавать Игоря Горбатенко.
- Горбатенко? Игоря? - в растерянности произнесла Станислава, пытаясь
припомнить, не было ли такого среди её любовников. - Кто он?
- Боже мой, - вздохнул Нестеров, садясь на кровати, - трижды он бывал у
нас в загородном доме, ты ещё подавала ему кофе. Он ничтожество!
Станислава с трудом припомнила ещё довольно моложавого мужчину с
проплешиной на голове и тугим, напоминающим по форме молодой огурец, животом. Ей
запомнились пальцы гостя, короткие, толстые, с по-женски аккуратными ногтями,
запомнился липкий взгляд. Разглядывать Станиславу Горбатенко стал не как
большинство мужчин - от ног, а сразу от бедер, вперив взгляд в низ живота. На
лицо же, казалось, вообще не обратил внимания.
- Я что-то слышала недавно о нем, он вроде решил баллотироваться?
- Ты вообще его не знаешь, и дома у нас он никогда не был.
- Никогда? - переспросила Станислава.
- Даже если ты увидишь его в нашей гостиной, его там нет.
- А теперь давай займемся любовью, - проворковала Станислава, на самом
деле не испытывая ни малейшего желания предаться сексу.
Нестеров секунд десять думал, глядя на идеально побеленный потолок,
обрамленный вызолоченным гипсовым карнизом.
- Мне расхотелось, - угрюмо сообщил он.
- Я умею возбуждать и мертвых, - игриво напомнила Станислава.
Обычно Нестеров, решив заняться сексом, на полдороге не останавливался,
теперь же он, даже не пожелав жене спокойной ночи, повернулся на бок и больше не
подавал признаков жизни.
"Какое мне дело до какого-то Горбатенко, мерзкого типа, не умеющего ценить
настоящую красоту? Даже если бы я его припомнила, увидев, ни за что бы не подала
виду, что узнала. Вот мой новый знакомый - совсем другое дело. Он чувствует
женщину, умеет взглянуть на мир её глазами, а это дорогого стоит. Кстати, -
спохватилась Нестерова, - как его зовут? Неужели он так и не назвал своего
имени? Это просто кошмар какой-то, наваждение! Я потеряла голову, - она с
опаской посмотрела на мужа, который усердно пытался загнать себя в сон, и под
одеялом показала ему фигу. - Вот чего ты заслуживаешь, а не любви. Думаешь,
купил меня своими побрякушками? Не дождешься!"
- Ты не спишь? - внезапно отозвался Нестеров.
- Сплю, - так же внезапно для себя сказала Станислава.
И странное дело, такой ответ вполне удовлетворил мужа, словно он был
признанием в полной покорности.
Глава 14
Герман стоял перед своим работодателем и держал отчет. Он был преисполнен
важности, раздувал щеки, вращал глазами, морщил лоб, сдвигал брови, лишь ушами
не шевелил. Он рассказывал о часах и минутах жизни каждого из тех, кого ему
поручили изучить. Богатыреву казалось, что Серебров, развалившись в кресле
напротив гостиного стола, даже его не слушает. Синий шелковый халат, шитый
золотом, дорогие кожаные шлепанцы на босу ногу, чашка горячего кофе и дымящаяся
сигарета на отлете.
Серебров же, глядя на Германа, внутренне улыбался: "Ты смешон, Герман.
Вообразил себя этаким тайным советником, секретным агентом. Важно не то, где и в
какое время человек был, а то, что его заставило туда поехать, важны внутренние
мотивы. Аналитиком ты, Герман, никогда не станешь. Возможно, из тебя получился
бы неплохой репортер желтой газетенки, но писать большую обзорную статью, сидя в
редакции, а не бегая по городу, тебе не поручил бы ни один главный редактор".
- Что у тебя насчет Скворцова? - спросил Серебров, оборвав Германа на
полуслове, и подбросил шлепанец. Тот совершил сальто-мортале и оказался на ноге.
Германа это невероятно удивило:
- Как ты это делаешь?
- Попробуй сам, - сказал Серебров.
Герман устроился на стуле, расшнуровал запыленный ботинок и сунул ступню в
предложенный Серебровым шлепанец.
- Але, гоп! - скомандовал Сергей.
Серебров закрыл глаза. Шлепанец ударился в потолок и упал Герману на
голову.
Серебров расхохотался:
- Рожденный ползать летать не может. В цирке тебе, друг, никогда не
выступать.
- Я ещё раз попробую.
Вторая попытка оказалась чуть более удачной, во всяком случае, шлепанец
потолка не достиг и чиркнул о ногу Германа.
- Предстоит последняя попытка, - констатировал Серебров.
Богатырев набрал воздуха, раздул щеки, изготовился. Резко дернул короткой
ногой. Если бы у Сереброва реакция была чуть хуже, тапка угодила бы ему в нос.
Но Сергей успел увернуться, даже не расплескав кофе. Тапка упала за кресло.
- Извини, я не хотел.
- Мало того, что не хотел, Герман, так ты и не умеешь это делать и учиться
не желаешь. Так что там со Скворцовым?
- Понимаешь, - замялся Богатырев, - к нему не подобраться.
Правительственный дом, подземная стоянка, камеры, забор, охрана. Даже в подъезд
не сунуться, документы спрашивают. Я три раза мимо будки охранника прошелся, он
вышел и поинтересовался, кто я такой, по какому делу, к кому и зачем.
Еще бы пять минут, и он принялся бы подмогу себе вызывать, и меня бы
повинтили как пить дать.
- Спасибо и на этом. Информация по Скворцову у тебя невероятно ценная.
- Ты шутишь?
- Утверждаю. Она ценна тем, что я понял - туда соваться мне бессмысленно,
а значит, буду и дальше разрабатывать Нестерова с Кабановым.
- Я так и не могу понять, что ты задумал? - пристально глядя на Сереброва,
пробурчал Герман. - Носился ты с презентацией, как Кощей Бессмертный с яйцом, а
теперь она тебя даже и не интересует.
- Очень интересует, но всему свое время. Презентация хороша тем, что на
ней выпить шампанского на халяву можно. Понимаешь, Герман, я над другим
размышляю...
- Над чем? - спросил Герман, ожидая каких-нибудь конкретных откровений.
- Если ты не понял, что я затеял, то они не поймут и подавно. Значит, пока
все идет в правильном направлении. Ты-то знаешь намного больше их?
- О да, - сказал Герман, вновь надул щеки и облизал зубы языком. Его
круглое лицо стало ещё круглее, он стал похож на камеру, вытащенную из
волейбольного мяча.
- Охотиться можно по-разному, и рыбу ловят по-разному. Одни бросают снасть
где придется, другие тащат сеть, растянув её поперек реки, а третьи знают рыбные
места. Кто из них тебе больше нравится?
- Мне все равно, лишь бы рыба была к обеду.
- Ты не охотник, Герман, ты потребитель. Мне никто не нравится из трех
категорий, мне нравится четвертая категория.
- Я, что ли? - Герман хлопнул ладонью по колену.
- Четвертая категория.., мне нравится рыбак, прикармливающий рыбу изо дня
в день, на одном и том же месте. Рыба привыкает к пище, теряет осторожность.
Потом рыбак приходит на прикормленное место, забрасывает удочки, и за какойнибудь
час у него полное ведро. Он знает, когда будет ловить, знает, какая рыба
клюнет. Не рыба диктует ему условия, а он диктует их ей. То же самое происходит
и между людьми. Кто-то считает, что лучший способ заставить человека подчиниться
своей воле - выкручивать руки, сулить деньги, брать в заложники жену, детей. Но
для этого большого ума не надо. Лучше, а главное, чище или, как говорят, суше -
протоптать тропинку, и человек сам выберет её. Зачем идти по траве, мочить
дорогие ботинки? Человек думает: раз тропинка есть, значит, она куда-нибудь
выведет.
А в конце тропинки - обрыв, свалится, шею сломает.
И вроде бы никто ни при чем, не на кого пенять, твой враг сам сделал свой
выбор, сам поскакал по тропинке, сам в яму свалился.
- Ничего не понял. Ты это о ком?
- Обо всех сразу, Герман.
- Обо мне тоже?
- О тебе и о себе.
- Тогда прощаю.
- Законы общего бытия.
- У меня такое впечатление, Сергей, что ты учился на философском.
- Это не философия, Герман, это логика и психология.
- Ты переоцениваешь себя!
- отмахнулся от приятеля Богатырев и пошел в ванную мыть вспотевшее лицо.
- Психология, логика, - бурчал он. - Обыкновенное прохиндейство! Обмануть
человека может и неграмотный цыган. Любят люди вроде Сереброва все непонятными
словами обзывать, а на самом деле они шарлатаны и обманщики, причем такие, что
клеймо негде ставить.
Серебров докурил до половины сигарету, выпил кофе.
- Что мне делать? - спросил Герман.
- Ты готов выполнить любое мое поручение?
- Если ты скажешь, Сергей, убить кого-нибудь, повесить, отрубить голову,
то я сегодня не готов.
- Тогда отдыхай. Возьми на полке деньги.
- Не вижу.
- Томик Ницше возьми.
- На какой странице деньги лежат? - спросил Герман.
- Между седьмой и восьмой, - ответил Серебров.
Богатырев схватил томик, развернул. Действительно, пятьсот долларов,
новеньких, аккуратненьких поджидали его. Богатырев захлопнул книгу.
- Зря ты это сделал.
- Что именно? - насторожился Герман.
- Книжку не прочел. Там мысль специально для тебя - на седьмой странице.
Деньги - лишь закладка. Мысль, между прочим, дельная и стоит больше, чем пятьсот
баксов.
- Я потом её прочту. А дальше, Сергей, там больше мыслей нет?
- Ты хотел сказать - закладок?
- Как сказал, так сказал.
- Я сам её до седьмой страницы дочитал.
- Ты прочти её дальше и закладку оставь. Хоть на каждой странице.
Серебров кивнул и улыбнулся:
- Великие знания - великая печаль, Герман.
- В этой книжке вычитал?
- Нет, в другой, Библия называется.
- Из Корана чего-нибудь можешь задвинуть?
- Я на мусульманина похож, на басурмана?
- Прости, не похож.
- Пошел вон, - шутливо обронил Серебров, направляясь в ванную. - Кстати,
Герман, как ты думаешь, где сейчас генерал Кабанов?
- Во время боевых действий генералы находятся в штабе, он у себя, в
районном доме ветеранов.
- Молодец, Герман, четко сориентировал меня.
Но насчет твоего отдыха я пошутил. Тебе придется посуетиться и поработать
для меня шофером. Часть денег из книги пойдет в дело.
Предвыборный штаб генерала располагался в районном доме ветеранов войны.
Место довольно тихое, а главное, ухоженное. Дом практически сохранился в
нетронутом виде, таким, каким его задумал архитектор в начале пятидесятых годов.
Богатая лепнина, в которой перемежались рога изобилия, полные винограда, яблок и
прочих фруктов, со штангенциркулями, гаечными ключами, глобусами, с фигурами
рабочих в комбинезонах и доярок с коровами.
Над входом нависал огромный портик, украшенный гербом Советского Союза и
обрамленный кучей знамен. Какие именно это знамена, понять было уже трудно. Дом
красили, как минимум, раз десять, и краска, наносившаяся прямо на столичную
пыль, надежно спрятала серпы с молотами и начальные строки лозунгов, призывающих
продолжать дело Ленина-Сталина. Дом располагался в небольшом переулке. Местные
жители настолько привыкли к его фасаду, что не замечали, что именно изображено
на рельефах.
Кабинет кандидата в депутаты генерала Кабанова тоже не претерпел изменений
с пятидесятых годов.
Деревянные панели, гипсовая лепнина, выкрашенная бронзовой краской, люстра
с чудом сохранившимися матовыми плафонами. На добротном столе, покрытом
изъеденном молью зеленом сукне, стоял огромный черный аппарат, служивший
одновременно и телефоном, и селектором. Когда-то он, наверное, украшал стол
крупного министерского чиновника, теперь же нажатием клавиши можно было вызвать
одного-единственного человека - секретаршу, сидевшую в общей комнате.
- Вы подыскали студентов? - строго поинтересовался Кабанов у секретарши,
когда появился в штабе.
- Да, ребята обещали прийти. Но они не совсем студенты, сейчас лето и
кого-нибудь в общежитиях найти трудно.
- До встречи с избирателями у меня час времени.
- Они должны появиться с минуты на минуту.
Кабанов зашел в кабинет и тут же ощутил себя важным человеком. Одна беда,
генерал плохо представлял, кем ему потом придется командовать.
Единственной новомодной вещью во всем кабинете было кресло, новенькое,
кожаное, на колесиках, с гнутыми деревянными подлокотниками. Кабанов устроился в
нем и подумал: "Раньше мне казалось, что к шестидесяти годам жизнь моя кончится,
а теперь вижу - она только начинается".
Щелкнул динамик в аппарате:
- Григорий Викторович?
- Да, слушаю, - важно ответил Кабанов.
- Ребята пришли, - голос секретарши дрогнул, но генерал не сообразил, в
чем кроется причина замешательства.
- Просите их ко мне.
- Да, - с замиранием в горле произнесла секретарша, и дверь в кабинет
Кабанова отворилась.
На ковровую дорожку ступили пятеро молодых людей, людей в общечеловеческом
смысле слова, но сам генерал подобных субъектов людьми называл с большим
допущением, - три парня и две девчонки.
Половые отличия генерал сумел установить не сразу - через десять секунд,
рассмотрев наконец у девиц под майками груди. Волосы у одной девчонки были
выкрашены в ядовито-зеленый цвет, у другой - в такой же ядовитый, но только
красный. Трое парней выбелены, в ужасной ширины рэперских штанах, спущенных, как
определил для себя генерал, чуть выше колен.
- Прикольно, - сообщил самый старший из парней и, не вынимая рук из
карманов, подошел к столу, нагнулся и заглянул в глаза генералу. В ухе у
подростка Кабанов успел сосчитать семь серебряных колечек. - Сказали, работенка
есть?
Генерал подавил приступ отвращения и зычно спросил:
- Вы-то работать умеете?
- Все что угодно. Хотите, дерьмом плакаты конкурента измажем? Хотите, под
дверь ему нагадим?
Кабанов не сомневался, эти ребята способны средь бела дня нагадить под
дверь Горбатенко, причем как парни, так и девицы. Но, помня слова Скворцова,
пресек этот порыв в зачатке.
- Я веду честную борьбу.
- Нам это по барабану, - сообщила зеленая красавица с тоскующим взглядом,
она уселась прямо посреди кабинета, сложив ноги по-турецки.
- Надо листовки расклеить, - Кабанов с каждой секундой терял уверенность в
успехе.
Подростки переглянулись, им явно хотелось чего-нибудь более масштабного.
- Сколько платишь, батя?
- За ночь работы по двадцать баксов.
- Прикольно звучит, - хихикнула девица, - за ночь работы...
- Я не то имел в виду, - генерал почувствовал, что краснеет, и, чтобы
скрыть смущение, достал из-под стола толстую пачку листовок.
Рэперы обступили стол.
- Солидно, - сказала рыжеволосая, разглядывая генеральские звезды.
- Расклеите на фонарях и на дверях подъездов.
Клей и валики наши, возьмете у секретарши.
- Деньги, батя, какие?
- Зеленые, - генерал выдвинул ящик стола и вынул сорок долларов. - Сорок
для начала, шестьдесят утром, когда увижу, что весь район обклеен.
- Посоветоваться надо, - парень присел на край стола. Майка приподнялась,
и генерал вынужден был с минуту созерцать грязные белые трусы рэпера.
- Горбатенко сколько нам обещал заплатить?
- Полтинник.
Подростки советовались.
- Значит, стольник и полтинник - на пятерых.
Будет по тридцатке. Это ничего, что мы и конкурента вашего портреты клеить
будем?
Кабанов сперва хотел возмутиться, но выхода у него не оставалось, листовки
нужно было расклеить этой ночью кровь из носу.
- Не бойтесь, - сказала зеленоволосая девица с грустным взглядом, -
Горбатенко нам не заказывал ваши портреты дерьмом обмазывать, только срывать
предложил. Но если вы нам ещё двадцатку сверху накинете, мы обрывать не станем.
- Правда же, - поддержала подругу огненно-рыжая, - глупо самим клеить и
самим обрывать.
"Если не соглашусь, он может и других малолеток нанять, да и они сами
завтра пойдут к Горбатенко", - подумал, доставая ещё одну двадцатку, Кабанов.
- Все, ребята, шестьдесят сейчас и шестьдесят утром, когда работу приму.
- Идет, - подвел итог встречи глава рэперов, - в лучшем виде сделаем.
- Вам, ребята, хоть по восемнадцать лет есть? - дрогнувшим голосом спросил
генерал.
- Если вам надо, то считайте, что есть и по пятьдесят, - милостиво
предложила девица с зелеными волосами.
- Ребята, вы деньги на что потратите, не на наркотики?
Рэперы засмеялись. Особо усердство
...Закладка в соц.сетях
