Жанр: Боевик
Число власти серия: (слепой 25)
...парату, но так и не
смог. Что-то там было про повышенную нервную возбудимость, про какие-то возможные
последствия - поганые какие-то последствия, чуть ли не до нервного срыва включительно...
Впрочем, это могла быть аннотация к другим таблеткам, которые он принимал до того, как
сосед, работавший санитаром в психушке, продал ему из-под полы эти, теперешние.
Теперешние были лучше прежних, а последствия... Что ж, обыкновенный аспирин тоже вреден,
если с ним регулярно перебарщивать, можно нажить такую язву желудка, что любо-дорого
глянуть. Или взять антибиотики...
Он обнаружил, что уже стоит у двери подъезда и держится за липкую деревянную ручку.
В зубах у него дымилась сигарета; ни того, как и когда он ее закурил, ни того, каким образом
очутился здесь, на крылечке, Мансуров не помнил. Не помнил он также и того, как запирал
машину и запирал ли он ее вообще. "Ай да таблетки, - подумал он. - Ай да ударная доза! Так
ведь можно и помереть ненароком. Или заснуть, а потом проснуться полным дауном,
клиническим дебилом... Ай да таблетки!"
Он выпустил дверную ручку и похлопал ладонями по карманам пиджака. Портмоне и
ключ от машины лежали на своих местах, а вот зубной щетки не было - осталась в машине.
Он всегда возил зубную щетку с собой, потому что, выходя утром из дома, никогда не знал, где
будет ночевать. Узнавал он это на работе, обычно во время обеденного перерыва, когда
операционный зал пустел и можно было без помех связаться через Интернет со своим
домашним компьютером и получить инструкции относительно предстоящей ночевки.
Компьютер выдавал эти инструкции, действуя согласно составленной Мансуровым программе,
и предугадать, куда хитроумная жестянка отправит его в следующий раз, не мог даже сам
Мансуров. Бывало, он по три-четыре ночи подряд спал в одной и той же квартире, а бывало и
так, что компьютер предлагал ему заночевать в гостинице. Это была довольно утомительная
жизнь, но Мансуров понимал, что иначе нельзя: непредсказуемость была залогом безопасности.
В конце концов, он ведь сам это придумал, сам составил программу и сам ввел ее в компьютер,
так что машина ни в чем не виновата и нечего на нее обижаться...
Сегодня компьютер направил его домой - в то самое место, где он родился, вырос,
откуда ходил сначала в школу, потом в университет, где был прописан и где на полке, между
старым системным блоком и стопкой журналов, пылилась неприметная металлическая
посудина с серым порошком - все, что осталось от строгой, но справедливой мамы.
Мансуров вернулся к машине, отпер ее - она таки оказалась заперта, - достал из
бардачка зубную щетку, забрал с заднего сиденья забытый пакет с продуктами и пошел было
обратно к подъезду, но спохватился, опять вернулся к машине и запер дверцу.
Квартира встретила его затхлым, нежилым запахом. Мансуров попытался припомнить,
когда заходил сюда в последний раз. Получалось, что давненько - недели две, а то и все три
назад. Черт! Ведь это был его родной дом! К тому же из семи принадлежавших ему квартир
только эта была обставлена более или менее по-человечески. Остальные же представляли собой
просто норы, где можно было кое-как переночевать, в двух из них даже не было кроватей, и
спать приходилось на полу, в туристском спальном мешке, который всегда лежал в багажнике
его машины. Мансуров усмехнулся, поймав себя на том, что опять начинает злиться на
компьютер, как будто тот нарочно, по какому-то злому капризу, принуждал его влачить это
собачье существование.
Он прошел на кухню, поставил на стол пакет с едой, бросил окурок в раковину и зажег
газ. Кастрюли были под рукой, в шкафчике, тарелки стопками стояли в соседнем, в выдвижном
ящике лежали вилки и ложки - много вилок и ложек, гораздо больше, чем требовалось
Мансурову. Родители когда-то любили принимать гостей, любили шумные веселые застолья -
чтобы было вдоволь выпивки и закуски, чтобы все смеялись, пели хором, танцевали под
старенький бобинный магнитофон и чтобы всем было весело и хорошо. Маленького Алешу, как
и большинство детей в таких случаях, водружали на табуретку и просили прочесть стишок.
Стишки Алеша запоминал плохо, зато, когда обнаружилось, что он превосходно считает в уме,
у него появился свой собственный сольный номер. Карманных калькуляторов тогда еще не
было, и веселые подвыпившие дяди и тети проверяли выданные семилетним ребенком ответы,
перемножая числа столбиком на какой-нибудь салфетке, а перемножив, разводили руками,
аплодировали, говорили: "Вот это да!" - и прочили Алеше великое будущее...
Ожидая, пока закипит вода, он прошел в большую комнату, где в последнее время
работал, отдыхал, спал - короче говоря, жил. Вторая, маленькая комната когда-то была его
спальней. Потом ему пришлось уступить ее заболевшей маме. Там она и умерла, и с тех пор
Мансуров заходил туда очень редко - в основном для того, чтобы взять из шкафа постельное
белье, свежую рубашку или свитер. Там все осталось, как при маме, зато большая комната
преобразилась, если можно назвать преображением превращение порядка в хаос. Впрочем,
царивший здесь беспорядок казался хаотичным только на первый взгляд. Мансурова этот
беспорядок вполне устраивал; более того, он вовсе не считал его беспорядком. Каждая вещь
лежала не там, где она должна была лежать согласно общепринятым правилам, а там, куда он
привык ее класть и откуда мог ее взять не глядя, просто протянув руку.
Он остановился перед обшарпанным сервантом. Хрусталя и фарфора в серванте больше
не было - все это добро, завернутое в скатерть, лежало в самом дальнем углу кладовки.
Стеклянные дверцы с серванта были сняты, а на полках грудами лежали журналы, книги по
математике и мелкий электронный хлам - какие-то платы, провода, разъемы, шлейфы...
Кое-что из этого было куплено Мансуровым про запас, но основная масса запчастей
представляла собой то, что Алексей выбросил из первого компьютера в процессе
модернизации.
Он отодвинул в сторону вскрытый и выпотрошенный системный блок, взял с полки урну с
прахом, обтер с нее пыль и поставил на стол. Голова у него все еще немного кружилась, он
чувствовал себя не совсем трезвым - таблетки действительно были хороши.
- Здравствуй, мама, - сказал он, обращаясь к урне. Говорить стоя было неудобно, и он
сел на диван, закинув ногу на ногу, и закурил. - Давно мы с тобой не виделись. Поговорим?
Урна молчала.
- Молчишь? - сказал Мансуров. - Правильно, молчи. Я сегодня не хочу слушать. Я
сегодня хочу говорить. Знаешь, мама, я тебя ненавижу за то, что ты со мной сделала. Я не мог
тебе этого сказать, пока ты была жива, а теперь вот говорю. Если бы ты тогда не заболела, я бы
не стал тем, кем я стал. Я бы математикой занимался! Ты ведь сама этого хотела - чтобы я
занимался математикой, и только математикой. А заниматься пришлось тобой... - Он глубоко
затянулся сигаретой и толстой струей выпустил дым в сторону урны. - Тебе надо было
умереть сразу, - заявил он. - Тогда бы я не бросил аспирантуру и не пошел работать в этот
вонючий банк. Ты думаешь, это приятно - работать в "Казбанке"? Что ты говоришь? На
стройке хуже? Ну, во-первых, нужно быть полным идиотом, чтобы после мехмата пойти в
каменщики, а во-вторых... Во-вторых, мама, тебе здорово повезло, что ты ни разу в жизни не
встречалась с нашим боссом, Андреем Васильевичем Казаковым. Ты бы послушала частушки в
его исполнении!
Урна по-прежнему молчала - как показалось Мансурову, неодобрительно. Вообще, у
него вдруг возникло очень неприятное ощущение, что мама, где бы она сейчас ни была,
отлично его слышит. Того и гляди, отвечать начнет...
- А с другой стороны, - упрямо продолжал он, - я тебе чертовски благодарен. Ну,
закончил бы я аспирантуру, защитил бы диссертацию, получил в зубы какую-нибудь никому не
нужную тему плюс оклад младшего научного сотрудника и тянул бы лямку до самой пенсии...
А так я сделал открытие - великое, черт бы его побрал, открытие! Я тебе не говорил, что твой
сын - гений? Что сделал гениальное открытие - не говорил, нет? Ах да, конечно... Мы же сто
лет не разговаривали, так откуда тебе... Хотя, между прочим, могла бы и сама
поинтересоваться: как, мол, ты там, сынок, не нужно ли чего? Ведь оттуда, - он ткнул пальцем
в потолок, - говорят, все видно...
Ощущение, что он порет чепуху и вообще занимается чем-то не тем, достигло в нем
апогея. "Что это со мной? - подумал он почти испуганно. - Обалдел, что ли? Ай да
таблетки!.."
Он встал, держа окурок в зубах и щурясь от попадавшего в глаза дыма, осторожно взял
урну обеими руками и водрузил ее обратно на полку, с ненужной старательностью задвинув на
место пыльный системный блок. Вода на кухне кипела и бурлила так, что было слышно даже
здесь. Он пошел туда, посолил воду и высыпал в нее пельмени. Когда пельмени всплыли и
закачались на поверхности, похожие на бледные вздутые трупики каких-то мелких безволосых
животных, он выключил газ и выложил их в глубокую тарелку. Ни сметаны, ни кетчупа, ни
даже уксуса у него не было, зато в выдвижном ящике кухонной тумбы обнаружился молотый
черный перец. Мансуров обильно посыпал пельмени перцем, взял тарелку и вернулся в
большую комнату - ему вдруг пришло в голову, что для разнообразия было бы не худо
посмотреть телевизор.
Он включил старенький "Рубин" и стал смотреть новости, а точнее - "Вести" по РТР, а
еще точнее - "Дежурную часть", криминальную хронику истекших суток. Мелькавшие на
экране картинки были по большей части не слишком аппетитными, но Мансуров не отличался
излишней чувствительностью, и испортить ему аппетит было не так-то просто. Правда, его не
оставляло ощущение, что в квартире он не один, что его речь, обращенная к урне с прахом, не
прошла ему даром и что теперь за ним действительно наблюдают сверху, и, чтобы прощать это
неприятное ощущение или хотя бы приглушить его, Мансуров увеличил громкость телевизора.
Хорошенькая глазастая дикторша с пухлыми губками рассказала ему о том, что накануне в
каком-то московском дворе взорвался автомобиль - четыреста граммов тротилового
эквивалента, машину разнесло вдребезги, две соседние выгорели дотла, а возле машины нашли
обгоревший труп хозяина - не то осетина, не то чеченца... Мансуров решил, что так ему,
черному, и надо. Вот только соседних машин было жаль - их-то хозяева за что пострадали?
- Вчера вечером, - продолжала дикторша, - в Измайлово, во дворе одного из домов по
Второй Парковой улице, было совершено нападение на чемпиона Московской области по
кикбоксингу Владимира Костылева.
- Мммм? - вопросительно промычал Мансуров, услышав про Вторую Парковую, где
находилась одна из его запасных нор.
- Подробности с места происшествия передает наш корреспондент, - заявила дикторша.
- Ага, - проглотив наконец пельмень, сказал Мансуров, - давай передавай.
Корреспондент оказался мордатым дядькой противной наружности, но Мансуров сразу
перестал обращать на него внимание, сосредоточившись на фоне. Фоном мордатому
корреспонденту служила очень знакомая пятиэтажная хрущоба из силикатного кирпича;
последние сомнения развеялись, когда оператор крупным планом показал табличку с названием
улицы и номер дома.
- Елки-палки, - сказал Мансуров. - У меня во дворе кино снимают, а меня на месте
нету!
Впрочем, шутить ему быстро расхотелось - сразу же, как только корреспондент начал
сообщать подробности.
- Вечером, - сказал корреспондент, - около двадцати трех часов, водитель автомобиля
"ВАЗ-2110" серебристого цвета Владимир Костылев въехал в этот вот двор и остановил
машину...
Вот тут-то Мансурову и расхотелось шутить. Нападение на Второй Парковой - это была
ерунда. Нападение во дворе того дома, где у него был "аэродром подскока", тоже могло быть
случайным совпадением. Но то, что именно в этом дворе напали не на кого-нибудь, а на
водителя серебристой "десятки"...
- Неизвестные в количестве пяти человек пытались силой погрузить Владимира
Костылева в стоявший рядом микроавтобус, - вещал с экрана мордатый корреспондент. -
Потерпевший утверждает, что они не пытались причинить ему какой-то вред, их целью,
очевидно, было похищение. Необходимо заметить, что эта история отличается от множества
подобных ей историй тем, что объект нападения сумел оказать преступникам достойный отпор
и сам, без посторонней помощи, обратил их в бегство. Один из участников нападения в
бессознательном состоянии доставлен в институт имени Склифосовского, остальным удалось
скрыться. Владимир Костылев, чемпион Москвы и Московской области по кикбоксингу, не
пострадал.
- Оказать отпор, - механически повторил Мансуров. - Чтобы такое ляпнуть, неужели
нужно быть членом Союза журналистов? Оказать отпор и дать сопротивление... Черт, что же
это такое?!
Вопрос был сугубо риторический: Мансуров отлично знал, что это такое, откуда оно
взялось и кто во всем виноват. Чемпион Москвы и области по кикбоксингу, этот силач, тупой,
как все силачи, и самовлюбленный, как все чемпионы, совершенно напрасно считал себя пупом
земли. Напрасно он думал, что конкуренты, отчаявшись победить его в честном бою,
предприняли попытку убрать его с ринга таким сомнительным и рискованным способом. Если
бы хотели убрать - убрали бы как миленького! Просто подложили бы в машину четыреста
граммов тротила, как тому кавказцу, и дело с концом. Очень нужно его похищать... Нет,
похитить хотели вовсе не эту дубинноголовую груду мяса, а кого-то другого, и Алексей
Мансуров точно знал, кого именно.
По телевизору начался другой сюжет, и Мансуров выключил чертов ящик, чтобы не
мешал размышлять. На столе в глубокой тарелке остывали густо посыпанные черным перцем
пельмени. От них несло дохлятиной, и Мансуров удивился, как он раньше этого не замечал. То
есть замечал, конечно, но почему-то считал этот запах вкусным, возбуждающим аппетит. А
ведь пахло-то трупом, лежалым трупом, пусть даже и подвергнутым легкой термической
обработке...
Итак, он пожинал плоды собственной несдержанности. Допраздновался, скотина.
Доболтался, идиот...
Он вспомнил, как разглагольствовал, стоя со стаканом шампанского в руке и с голым
задом, перед развалившейся на кровати проституткой, и ему стало нестерпимо стыдно.
Раздухарился, кретин! Признания захотелось, захотелось увидеть хоть в чьих-то глазах
восхищенный блеск, услышать аплодисменты в свой адрес.
Впрочем, продемонстрированный им фокус можно было оценить лишь спустя некоторое
время, а именно наутро, сравнив официальной курс доллара с тем, что был записан губной
помадой на клочке бумаги. Вот она и сравнила, сучка, как и обещала, и тогда все к ней пришло
- и понимание, и восхищение, и желание с кем-нибудь поделиться, похвастаться знакомством
с гением, который научился делать денежки из ничего. Вот она и похвасталась, и среди тех, кто
ее слушал, нашелся, наверное, умный человек, сообразивший, что дыма без огня не бывает, и
решивший на всякий случай пощупать этого неизвестного гения за вымя.
Мансурову стало очень неуютно. Когда долго занимаешься чем-то не совсем законным и
тебя при этом никто не трогает, к такому положению вещей быстро привыкаешь и начинаешь
думать, что так и должно быть. Невидимкой начинаешь себе казаться, волшебником, который
все может. Начинаешь поглядывать на окружающих сверху вниз, отпускать снисходительные
замечания, сорить деньгами и даже хвастаться - я, мол, умный и поэтому богатый, а вы все
нищие, потому что дураки. А если не нищие, значит, воры. Но все равно дураки... И поначалу
это даже сходит с рук, некоторое время на тебя просто не обращают внимания, и ты начинаешь
из кожи вон лезть, чтобы тебя наконец заметили. Умом понимаешь, что высовываться нельзя,
но все равно высовываешься, потому что тщеславие - жуткая вещь. А потом настает день,
когда ты начинаешь пожинать плоды своих усилий: тебя наконец замечают, и все
неприятности, которые скопились за годы твоего незаметного существования, разом
обрушиваются на твою глупую голову - ту самую, которую ты полагал самой умной на свете.
"Мне повезло, - понял Мансуров. - Господи, как мне повезло! Если бы этот чемпион
ездил на машине другой марки или хотя бы другого цвета, рано или поздно я бы обязательно
попал в руки к этим ребятам. Сидел бы тогда в каком-нибудь застенке с включенным утюгом на
брюхе и подробно излагал суть своего великого открытия двухметровым гориллам с
цыплячьими мозгами. Но чемпион просто дал мне отсрочку, потому что эти парни так просто
от меня не отстанут. Да еще тот тип, который сейчас отдыхает в Склифе... Рано или поздно он
придет в себя, и тогда его переведут в уютную камеру и начнут выбивать показания. Ого! Они
из него ТАКОЕ выбьют, что у них глаза на лоб полезут. Хорошо, если они ему не поверят. А
если поверят, мигом передадут это дело ФСБ, потому что тут, ребята, пахнет уже не хищением,
пусть себе и в особо крупных размерах, а деяниями, ставящими под угрозу национальную
безопасность. Вот влип! А с другой стороны, в большой игре и проигрыши большие. В конце
концов, те ученые, которые погибли от лейкемии на заре ядерной физики, влипли похлестче
меня. И памятников им никто не собирается ставить - так же, как и мне. Так что с этой
стороны жаловаться мне не на что, да и бандиты - это все-таки не лейкемия. Лейкемию
обмануть нельзя, а бандитов можно. И милицию можно обмануть, и ФСБ..."
Стало немного легче. Мансуров с отвращением оттолкнул тарелку с недоеденными
пельменями, закурил и стал составлять план предстоящих действий - сам, без компьютера.
Между делом он с некоторой опаской прислушивался к своим ощущениям, но знакомые
признаки надвигающегося приступа не возвращались - надо полагать, принесенные соседом
таблетки и впрямь были хороши.
"Первым делом нужно поменять машину, - решил он. - Взять подержанную
"шестерку" или даже иномарку лет десяти - двенадцати, на них теперь тоже никто не
обращает внимания, стоят они совсем дешево, а бегают лучше моей "десятки". Это раз. Дальше
- этот тип, который загорает в институте Склифосовского. Бессознательное состояние - это
хорошо. Это означает, что пара-тройка дней у меня есть. За это время сосед успеет притащить
мне из своей психушки что-нибудь этакое, от бессонницы... Морфинчику какого-нибудь, что
ли. Ему ведь все равно, что продавать и кому, лишь бы деньги платили. У палаты этого
горемыки - там, в Склифе, - наверняка милицейский пост. Что ж, придется придумать, как
его обойти... Что ты говоришь, мама? Я планирую убийство? Да, представь себе! Именно этим я
и занимаюсь: планирую убийство. Потому что вопрос сейчас стоит ребром: или он, или я. Или
этот бандит, отморозок, тупое кровожадное животное, или твой сын, совершивший великое
математическое открытие, которое может умереть вместе с ним... И не надо этих сказок про
гуманизм и десять заповедей!"
Он закрыл глаза и попытался представить, как это будет выглядеть, - не спланировать,
не продумать детали, а именно представить, нарисовать красочную картинку и посмотреть, как
отреагирует на эту картинку его совесть. Ну, пусть не совесть, а хотя бы желудок - не
вывернет ли его наизнанку, не запросятся ли наружу только что съеденные пельмени?
Пельмени вели себя спокойно, да и совесть, в общем-то, тоже, хотя картинка получилась
хоть куда - пожалуй, даже страшнее, чем могла бы получиться на самом деле. Собственно,
ничего другого Мансуров и не ожидал: к людям он был равнодушен всегда, а в последнее время
это равнодушие стало переходить в стойкую неприязнь. Люди все время мешали ему
заниматься делом: топали над головой, орали дурными голосами во дворе, мельтешили перед
глазами, лезли с какими-то дурацкими вопросами, все время чего-то требовали - сто пятьдесят
рублей на банкет, квартальный отчет на стол... руки на руль, документы сюда.
Через несколько минут он без проблем вошел в базу данных института Склифосовского.
Здесь все было до предела стандартизовано и упрощено - так, чтобы даже самая глупая из
медсестер, какая-нибудь пожилая клистирная трубка, знающая о компьютере только то, что у
него есть экран и какие-то кнопки, могла без труда разобраться, что к чему. Фамилии
интересующего его больного Мансуров не знал; впрочем, можно было предположить, что в
Склифе ее тоже не знали, поскольку больной туда поступил в бессознательном состоянии.
Так оно и оказалось. Просмотрев списки больных, поступивших в институт накануне,
Мансуров обнаружил неизвестного с черепно-мозговой травмой и трещиной в основании
черепа. Здесь было все: номер палаты, диагноз, назначения врача, дозировки и даже время
проведения процедур - перевязок и уколов. Здесь был даже рентгеновский снимок, но
Мансурова он не заинтересовал.
Он вышел из сети, выключил компьютер и закурил новую сигарету. Нужно было идти к
соседу - поставщику лекарственных препаратов. Идти не хотелось, а не идти нельзя: принимая
во внимание наличие за дверью палаты вооруженной охраны и субтильное телосложение
Мансурова, ему вряд ли стоило полагаться на холодное оружие и тем более на голые руки.
Надо идти. Надо!
Мансуров терпеть не мог это словечко - "надо". Нехотя вставая из-за стола, он подумал,
что его болтливость продолжает приносить горькие плоды: всевозможные, разнообразные, но
при этом одинаково неприятные "надо" возникали теперь чуть ли не каждую минуту. И ведь
это было только начало!
Он шагнул в сторону прихожей, и в это мгновение в дверь позвонили. У Мансурова упало
сердце. Он хотел притвориться, что его нет дома, но потом вспомнил об оставленной прямо у
подъезда машине и понял, что открыть придется. Надо!
Судорожно сглотнув, Мансуров решительно прошел в прихожую и повернул барашек
замка.
Лев Андреевич Арнаутский долго не мог успокоиться после беседы с сотрудником ФСБ,
который, кстати, так ему и не представился. Причин для беспокойства в связи с этой беседой у
профессора Арнаутского было несколько.
Во-первых, его беспокоил сам факт появления на горизонте сотрудника ФСБ. Профессор
почему-то надеялся, что связь его с КГБ давно и прочно забыта и что документы, в которых эта
предосудительная связь была отражена, как-нибудь тихо прекратили свое существование -
сгорели, размокли, потерялись, испарились или были уничтожены во время памятной осады
Лубянки митингующими демократами. Ему так хотелось, чтобы компрометирующие его
бумажки исчезли, что он в это почти поверил, и звонок с Лубянки его, естественно, обрадовать
не мог. Ему сразу представилось, что за первой научной "консультацией" последует вторая, за
второй - третья, а там, глядишь, ему опять предложат что-нибудь подписать, и все начнется
сначала. Он знал, как умеют уговаривать люди с Лубянки, и знал, что отказаться от
сотрудничества у него, как и в первый раз, просто не хватит мужества.
Профессор нервничал еще из-за того, что, кажется, наговорил лишнего, сам, по
собственной инициативе, упомянув фамилию Шершнева. Никто ведь его за язык не тянул! Ведь
давал же он себе слово, идя на эту встречу, не называть никаких имен! Так нет же, все равно не
удержался, продемонстрировал свою широкую информированность... Старый стукач!
Кроме того, ему не давала покоя загадка, в общих чертах обрисованная вежливым агентом
ФСБ - настолько вежливым, что он не постеснялся обозвать Льва Андреевича старой
проституткой. Впрочем, на "старую проститутку" профессор напросился сам. Это было не
оскорбление, а очень меткое, хотя и несколько грубоватое сравнение. Бывали в жизни
профессора Арнаутского минуты, когда он сам обзывал себя покруче, так что на "старую
проститутку" он почти не обратил внимания. Зато описанная собеседником ситуация на
валютной бирже настолько захватила его воображение, что профессор не поленился
проконсультироваться с коллегой, который теперь возглавлял факультет экономики и
управления. Фамилия коллеги была Рыжов, а имя-отчество его Лев Андреевич запамятовал - к
старости он стал забывать многие имена.
Консультация не только не успокоила Льва Андреевича, но, напротив, взволновала еще
сильнее. Встретившись с Рыжовым в кафе за чашкой кофе, Лев Андреевич прямо спросил, не
кажется ли ему странной ситуация на валютной бирже.
- Мне кажется странным другое, - мелкими птичьими глотками попивая кофе, ответил
Рыжов. - Странно, что об этом до сих пор не трубят все средства массовой информации. Ведь
надвигается настоящая катастрофа, по сравнению с которой устроенный Кириенко дефолт -
просто детская шалость. Поверьте мне, коллега, если так пойдет и дальше, нас ждут тяжелые
времена.
Идя на встречу с Рыжовым, профессор очень рассчитывал, что тот поднимет его на смех,
сказав, что все это ерунда и что ситуация на бирже самая обыкновенная, в рамках прогнозных
показателей. Тогда оставалось бы только предположить, что весь вчерашний разговор был
хитроумной провокацией, направленной на то, чтобы собрать компромат на Шершнева. Но
оказалось, что вежливый чекист не врал, говоря о приближении биржевого краха.
Но все это были мелочи, простая и скучная бытовая чепуха по сравнению с главным: судя
по всему, кто-то сделал настоящее открытие, вплотную приблизившись к разгадке тайны
мифического универсального коэффициента, или, как назвал его, находясь в легком подпитии,
кто-то из коллег Льва Андреевича, числа власти. Когда-то давно, сразу после аспирантуры, Лев
Андреевич и сам посвятил какое-то время поискам этого числа. Но в то время такая задача была
ему не по зубам: для такой работы требовался огромный наблюдательный и статистический
материал, на обработку которого при тогдашнем уровне развития вычислительной техники
ушла бы половина жизни. К тому же Лев Андреевич отдавал себе отчет в том, что для решения
этой задачи у него маловато фантазии: он так и не придумал, с какого конца за нее взяться.
Однако мальчишеская мечта, оказывается, все еще не умерла в его душе и, думая о том, что
кто-то вырвал у природы один из самых главных, наиболее тщательно оберегаемых ею
секретов, заставляла сердце профессора Арнаутского биться чаще. Нельзя сказать, чтобы он не
завидовал; зависть была, не без того, но ее решительно заслоняли восхищение и гордость: вот
так голова у парня!
Правда, к этим возвышенным
...Закладка в соц.сетях
