Жанр: Боевик
Число власти серия: (слепой 25)
...лась в чем-то влажном, и, посмотрев вниз, Мансуров увидел одежду, в которой был вчера
на Ленинградке, - старые джинсы, серую рубашку и кепи с длинным козырьком. Он брезгливо
поморщился, наклонился и, скомкав грязные тряпки, отнес их в мусорное ведро. Стирку он
возненавидел с тех пор, как ему пришлось в течение года ухаживать за прикованной к постели
матерью. Это было настолько отвратительно, что Алексей даже теперь, вспоминая о той поре,
не мог сдержать дрожи омерзения. К счастью, сейчас его финансовое положение сделалось
таково, что ему было проще купить новые тряпки, чем возиться со старыми.
Он умылся, оделся и первым делом вынес мусор. Допивая утренний кофе, Мансуров с
раздражением думал о том, сколько в человеческой жизни лишнего и ненужного. Жизнь
коротка, и половину драгоценного времени приходится расходовать на всяческую ерунду,
начиная со сна и приема пищи и заканчивая общением с совершенно ненужными,
неинтересными тебе людьми.
Тем не менее завершить свои дела ему все-таки следовало. Не имело никакого смысла
садиться за работу, пока продолжала висеть необходимость поездки в институт
Склифосовского. Да и вообще, в голове у него сейчас была такая каша, что ни о какой работе не
могло быть и речи. И, как назло, такое вот нерабочее настроение случилось именно в выходной
день!
"А может, это и к лучшему, - подумал он, заваривая себе еще одну чашку кофе. - Когда
я работаю, то ни о чем другом не могу думать. Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не
знаю... Наверное, это у всех людей так, особенно у тех, кто работает головой. Когда мозги
загружены до предела, любой внешний раздражитель вызывает... раздражение, да. На то он и
раздражитель, чтобы раздражать. И чтобы не раздражаться попусту, я непременно выкину из
головы и Склиф, и эту проститутку, и ее дружков. Буду сидеть и работать до тех пор, пока эти
мордатые выродки не ввалятся ко мне в квартиру и не начнут, пугая ножом, требовать, чтобы я
сделал их богатыми... Нет, за работу садиться рано, мне еще очень многое нужно обдумать.
Увы, увы..."
Мысль о бандитах, которые могут ввалиться в квартиру, неожиданно показалась ему
интересной. Раньше ничего подобного Мансурову в голову не приходило, да и сейчас он не
очень-то верил, что его смогут найти. Адреса его запасных нор никому не были известны, и он
не оставлял за собой никаких следов. Или все-таки оставлял?
С некоторых пор Мансуров начал чувствовать себя так, словно ступал по тонкому,
прогибающемуся под его весом озерному льду. Озеро было большое, конца-края не видать, и
он, Алексей Мансуров, ушел уже очень далеко от берега - так далеко, что о возвращении
нечего было и думать. Противоположного берега не было видно, а лед делался все тоньше, под
ногами трещало и скрипело все громче, все пронзительнее, и Мансуров знал, почему это
происходит. Если бы дело было только в математике, с ним бы не случилось ничего страшного
- в мире чисел и графиков он был как дома. В самом начале, когда он только затевал свое
исследование, делал первые шаги прочь от берега, все было тихо и спокойно. Никто за ним не
гнался, никто не разыскивал его, и принимаемые им меры предосторожности - все эти
запасные квартиры, компьютеры, собранные из старого хлама, которому место разве что на
свалке, ночевки каждый раз на новом месте - казались ему тогда излишними.
Тогда, в самом начале, он мог позволить себе такую роскошь, как вера в собственную
неуязвимость. А почему бы и нет? На начальном этапе своей работы он действительно имел
дело только с числами и графиками, а они, как известно, не кусаются. Наверное, если бы не та
минутная слабость, когда он перебрал шампанского и расхвастался перед наемной девкой, все и
сейчас было бы как раньше. Но с того момента, как в игру вступили другие люди, Мансуров
потерял уверенность в том, что все делает правильно. Да и откуда ей было взяться, этой
уверенности? Его равнодушие к людям, как любая медаль, имело обратную сторону. Алексей
Мансуров не знал людей, не понимал их и не умел ими манипулировать. Одно стало ему
понятно в последнее время: тот, кто сам не манипулирует окружающими, очень быстро
становится объектом манипуляций. И существует единственный способ этого избежать:
оставаться невидимым. А его угораздило выбраться из укрытия и во всеуслышание объявить:
вот он я! Первый заместитель Господа Бога, прошу любить и жаловать...
Он был слишком неопытным преступником и, наверное, совершал ошибки - много
ошибок. Именно поэтому ему приходилось убивать там, где другой на его месте, быть может,
сумел бы обойтись подкупом, угрозами или обманом. Что ж, нет человека - нет проблемы, и
самый верный способ избавиться от зубной боли - это удалить больной зуб... Тут все было
правильно, не подкопаешься. Первой и самой главной его ошибкой был этот дурацкий
праздник, который ему вдруг приспичило устроить...
Мансуров вдруг замер, не донеся чашку с кофе до губ. Глаза его медленно расширились,
лицо под всклокоченной шевелюрой посерело. Неожиданно он вспомнил и осознал кое-что, до
сих пор ускользавшее от его внимания. Оно, это кое-что, лежало на поверхности, на самом
видном месте, но в суматохе последних дней, в вихре событий и поступков, к которым он был
совершенно не готов, Мансуров ухитрился пройти мимо этой вещи, такой простой и очевидной,
что теперь, прозрев, ощутил внутри себя ледяной холод и нарастающую панику.
- Будь я проклят, - непослушными губами прошептал он. - Будь оно все проклято!
Забытая чашка в его руке накренилась, горячий кофе перелился через край и потек на
брюки. Мансуров зашипел от боли и рефлекторно отбросил чашку. Та с треском ударилась о
решетку газовой плиты и разбилась на четыре неравные части. Кофе разлился по плите и полу
коричневой лужей, отколовшаяся ручка, похожая на половинку ванильной сушки, вертясь,
подкатилась к ногам Мансурова.
Рассеянно растирая ладонью кофейное пятно на брюках и глядя остановившимися
глазами в стену перед собой, Мансуров думал о профессоре Арнаутском. Как, черт возьми, он
не понял этого сразу?!
Алексей хорошо знал профессора Арнаутского. Они были почти друзьями, если можно
говорить о дружбе между пожилым профессором, руководителем темы, и совсем молодым
аспирантом.
Придя сюда искать свою смерть, Арнаутский заявил, что его встревожила ситуация на
валютной бирже - встревожила настолько, что он ее детально изучил, обдумал и путем
логических умозаключений пришел к выводу, что кто-то открыл пресловутое Число Власти и
что этот кто-то - он, Алексей Мансуров, и никто другой.
Так вот: насколько было известно Мансурову, Лев Андреевич Арнаутский НИКОГДА не
интересовался валютной биржей. Он не имел ни малейшего представления о том, как и почему
она работает, что на ней происходит, как она выглядит и где расположена. Он был человеком
старой закваски, этот покойный профессор, и он относился к реалиям новой действительности с
опасливым пренебрежением интеллектуала, наблюдающего из окна за тем, как целая толпа
нищих недоумков дерется в грязной луже из-за горсти медяков. Он был слишком стар, чтобы
обзаводиться новыми принципами и чему-то учиться, и он попросту не мог бы вычислить
Алексея на основании одних лишь наблюдений за изменениями курса доллара.
Значит, профессор солгал, и притом солгал неумело. Не было никаких умозаключений, и
наблюдений никаких не было, а было совсем, совсем другое...
Мансуров припомнил слухи, которые осторожно передавались из уст в уста в коридорах и
курилках мехмата. Поговаривали, что когда-то профессор Арнаутский сотрудничал с КГБ -
попросту говоря, стучал на своих коллег и студентов, как самый обыкновенный барабан. Никто
не знал, правда ли это, но все сходились во мнении, что дыма без огня не бывает. Ведь не
говорили же такого про других преподавателей! А вот про Арнаутского поговаривали, хотя в
чем-то конкретном никто его обвинить не мог. И вообще, тогда казалось, что об этом пора
забыть: времена переменились, КГБ больше нет, и пусть бросит камень, кто без греха...
Алексей закурил и прошелся по кухне, дважды наступив в кофейную лужу и не заметив
этого. Он пытался выстроить логическую цепочку из тех фактов, которыми располагал.
Итак, профессор Арнаутский, с которым они не виделись уже несколько лет, вдруг сам,
без приглашения, явился в дом, где никогда прежде не бывал. Для этого ему пришлось
разыскать адрес-своего бывшего ученика - может быть, в отделе кадров университета, а может
быть, и еще где-то. И он солгал, сказав, что пуститься на поиски его заставила нетипичная
ситуация на валютной бирже. То есть дело, наверное, действительно было в ней, в этой
ситуации, вот только встревожила она не профессора Арнаутского, а кого-то совсем другого!
Кого-то, кто обладал достаточным влиянием на вспыльчивого старика, чтобы заставить его
лгать и вынюхивать...
Мансуров скрипнул зубами. Ведь это действительно было очевидно! Да он же сам,
помнится, налетел на старика с обвинениями в том, что тот пришел сюда по заданию ФСБ. А
потом, черт возьми, сам же и позабыл о своей догадке. Потому и забыл, что никакая это была не
догадка, а обыкновенное оскорбление. Разозлился, рассвирепел, вот и захотелось зацепить
старика побольнее, обозвать покрепче... А ведь стоило только спокойно подумать, и все стало
бы ясно как божий день!
Но он не стал думать, уж очень его тогда напугала осведомленность профессора.
Мансуров и так был напуган, узнав о том, что на него охотятся бандиты, а тут еще и это... Он
просто взял тяжелую железку, треснул ею старика по макушке, а потом задушил и утопил тело
в реке. И думал, идиот, что на этом все кончилось... А ведь это было только начало! Возможно,
убив Арнаутского, он собственными руками затянул у себя на горле петлю, из которой ему
теперь не вырваться до самой смерти. Возможно, все это время за ним велось скрытое
наблюдение и кто-то в штатском - опытный, много повидавший профессионал - от души
потешался, глядя, как он мечется, совершая ошибку за ошибкой и все глубже увязая в липкой
паутине преступлений.
Он закусил губу. В ушах нарастал знакомый глухой шум, виски сдавило стальным
обручем. Мансуров выругался сквозь зубы, побежал в комнату и, торопливо разорвав блистер,
принял две таблетки. Сердце гулко стучало в груди, толкаясь в ребра, как запертое в клетке
живое существо, рвущееся на волю. Ему было страшно - так страшно, как не было еще
никогда. Он ничком повалился на диван, спрятал лицо в подушку, обхватил голову руками и
стал ждать. Чего именно он ждет, Мансуров не знал. Знал лишь, что чего-то плохого -
приступа головной боли, нападения, побоев, ареста, тюрьмы, смерти...
Потом экспериментальный препарат, при помощи которого добрые дяди и тети в белых
халатах превращали буйных психов в тихие комнатные растения, начал понемногу действовать.
Признаки приближающегося приступа отступили, ослабли и вскоре исчезли совсем, а вместе с
ними мало-помалу ушел и страх - сгустился, сконденсировался, вытек через поры холодным
потом, высох и развеялся в прокуренном воздухе. Когда это произошло, к Мансурову вернулась
способность рассуждать.
Если Арнаутский выполнял задание, те, кто послал его сюда, должны были знать или хотя
бы догадываться, о чем идет речь. Но тогда они не стали бы играть с Мансуровым так долго.
Им это было ни к чему. Они знали, что он сделал открытие, и были в этом открытии
заинтересованы. Гибель Арнаутского подтвердила их предположения, и ждать им было нечего.
Они могли сразу же арестовать Алексея и поставить его перед выбором: тюрьма или
сотрудничество с ними. И он, разумеется, выбрал бы сотрудничество, и тогда за ним раз и
навсегда закрылись бы двери какой-нибудь секретной лаборатории, охраняемой лучше любой
тюрьмы. Это было бы плохо, но там он получил бы возможность заниматься математикой, и
только ею, не отвлекаясь на бытовые мелочи.
В худшем случае его бы посадили за убийство и хищения в особо крупных размерах. Дали
бы, наверное, пожизненный срок... Хотя доказать эти самые хищения у них кишка тонка. Вот
убийство - другое дело. Его доказать - раз плюнуть. Вон она, урна, до сих пор на полу
валяется, и даже волосы налипли...
Но до сих пор не произошло ничего. Ровным счетом ничего! Неужели Арнаутский
все-таки пришел сюда сам, по собственной инициативе?
"Как бы то ни было, - подумал Мансуров, - но появление здесь Арнаутского означает,
что мной всерьез заинтересовались на Лубянке. Они таки заметили, что их мир начал
потрескивать, расползаясь по швам, и бросились искать возмутителя спокойствия. Черт возьми!
Они ведь могут и найти! Не надо обольщаться. Они профессионалы, а я даже не дилетант, а так,
новичок, чайник в этих шпионских играх. Значит, проститутка все-таки была права: мне нужно
уезжать из Москвы. Эксперимент, конечно, рухнет, но это лучше, чем рухнет вся жизнь".
Он решительно поднялся с дивана, сел за компьютер и скопировал на дискету файл,
содержавший в себе две страницы еще не расшифрованных формул и Число Власти. Он вынул
диск из дисковода, положил в нагрудный карман рубашки и обесточил компьютер, грубо
выдернув сетевой шнур из розетки. Впервые за долгие месяцы в квартире стало по-настоящему
тихо, исчез постоянный тихий шелест работающего компьютера. Мансуров закусил губу. Эта
машина была творением его рук и ума, и в ней, помимо Числа Власти, было множество всякой
всячины, куча уникальных, разработанных по ходу поиска программ. Всего этого было жаль до
слез, но Мансурову очень кстати вспомнилась старая история про еврейскую семью, которая
точно знала, что завтра будет погром, но оставалась на месте, потому что всем было жалко
бросать пианино.
- Пианино, - пробормотал он вслух, вынул из ящика стола отвертку и отправился на
кухню за молотком.
ГЛАВА 11
Лейтенант милиции в новенькой темно-серой форме, с кобурой на боку и с тощей
дерматиновой папкой на "молнии", с виду - типичный участковый инспектор, неторопливо
вышагивал по дорожке вдоль дома, скользя равнодушным, скучающим взглядом по
припаркованным во дворе автомобилям. Денек выдался солнечный, яркий, от асфальта волнами
накатывал душный зной. Солнечный свет, отражаясь от стекла и металла, слепил глаза, и не
было ничего удивительного в том, что милиционер надел очки с темными стеклами,
придававшие ему слегка неуставной вид.
Мягкие черные туфли на резиновой подошве, в которые был обут лейтенант, уже успели
немного запылиться, но матовый блеск старательно начищенной кожи пробивался даже сквозь
пыль. Это обстоятельство не укрылось от внимания старушек, которые сидели на скамейке у
подъезда, в тени старого, разросшегося шиповника. В гуще темно-зеленых, поникших от жары
листьев еще краснели редкие плоды, уцелевшие после разорительных набегов дворовой
ребятни. Они еще не дозрели, но мальчишкам и девчонкам, этим горластым дьяволятам, не
было до этого никакого дела: они рвали шиповник горстями, надкусывали и, убедившись, что
он по вкусу напоминает вату, принимались швыряться друг в друга красно-оранжевыми
шариками. Так повторялось из года в год: одна ребятня вырастала, на смену ей приходила
другая, но привычки оставались прежними, как будто передавались по наследству, и случалось
даже, что пенсионеркам не удавалось заготовить на зиму ни горсти целебных ягод шиповника.
Только не догляди чуток, и готово: все оборвут, разбросают, растопчут... Варвары! Вот и
приходилось старушкам с утра до вечера сидеть во дворе и караулить драгоценный куст -
сначала цветы караулить, а потом и ягоды. Караулить, ясно? А вовсе не торчать во дворе от
нечего делать, как считают некоторые - из молодых, да ранние...
Богатый жизненный опыт, уйма свободного времени, женская наблюдательность и
необходимость постоянно быть начеку давно превратили обитательниц скамейки перед
подъездом в теплую компанию частных детективов. Каждого, кто проходил мимо скамейки,
зоркие старушенции видели насквозь - так им, во всяком случае, казалось.
Правда, лейтенант милиции, который с папочкой под мышкой прохаживается по двору, -
это не совсем тот человек, которого можно с чистой совестью назвать прохожим. Поэтому
взгляд пенсионерок, обращенный на этого представителя власти, был особенно придирчивым.
Отмечено было все: и новенькая форма, и начищенные до блеска ботинки, и твердое, но при
этом какое-то интеллигентное лицо, и аккуратная прическа, и даже фасон очков - неброский,
классический и в то же время современный.
Перебросившись несколькими фразами, престарелые детективы решили, что наблюдают
своего нового участкового. Старый, надо полагать, ушел на повышение, а этого, похоже,
сослали сюда за какие-то грехи: староват он был для лейтенантских погон, да и с виду чересчур
интеллигентен для должности участкового милиционера. Служил, наверное, следователем, а то
и начальником отделения, а потом проштрафился или просто с начальством не поладил.
Большой любви к милиции и в особенности к милицейскому начальству опытные старухи
не испытывали, однако придерживались мнения, что в милиции тоже служат люди, среди
которых даже попадаются порядочные. И вообще, каким бы человек ни был, он вправе
рассчитывать на доброе к себе отношение, если жизнь его ударила. А этого, в погонах, она
точно ударила, да еще как!
Проходя мимо скамейки, на которой сидели старушки (сегодня их было четверо; пятая
участница этого собрания, Анна Степановна из двенадцатой квартиры, накануне убыла на дачу
нянчить своих невоспитанных внуков), милиционер вежливо кивнул и даже взял под козырек.
Пенсионерки синхронно кивнули в ответ, милиционер улыбнулся одними уголками губ,
миновал скамейку и шиповник, в последний раз огляделся по сторонам, будто что-то искал, и
уверенно вошел в соседний подъезд.
Как только дверь захлопнулась за ним с пушечным грохотом, на скамейке под
шиповником начался оживленный обмен мнениями по поводу цели милицейского визита. На
этот раз мнения разделились: Валерия Игнатьевна считала, что лейтенант явился увещевать
пьяницу и дебошира Витьку Березина из двадцать пятой, интеллигентная Инга Яновна
полагала, что участковый явился для проверки паспортного режима и выявления
незарегистрированных гостей столицы, а прямолинейная и патриотичная Ирина Петровна, до
сих пор бегавшая на зюгановские митинги, была уверена, что милиционер явился по поручению
районного военкома, чтобы отловить и доставить на призывной пункт недоросля из
восемнадцатой квартиры, который уже второй год старательно косил от армии. Что же до
четвертой участницы этого консилиума, смуглой и востроглазой Марины Михайловны, то она
благоразумно помалкивала, ибо рыльце у нее было в пушку. Время от времени она
приторговывала на дому водкой и сигаретами, сын ее Евгений, с позором изгнанный из
медицинского института за систематическую неуспеваемость, не нашел ничего лучшего, как
устроиться санитаром в психушку, и теперь, судя по некоторым признакам, воровал там
лекарства и снабжал ими окрестных наркоманов. Ее квартира располагалась как раз в том
подъезде, где минуту назад скрылся милиционер, и теперь Марину Михайловну одолевали
предчувствия самого неприятного свойства. Старый участковый сто раз предупреждал, что их с
сыном "семейный промысел" добром не кончится, и вот, пожалуйста, полюбуйтесь: старого
участкового убрали, а с новым когда еще договоришься, да и договоришься ли?.. Тем более с
таким интеллигентом в дорогих очках. Он, небось, привык помногу брать, от него бутылкой
водки и блоком сигарет не отделаешься...
Интеллигентная Инга Яновна спорила с Валерией Игнатьевной, категоричная Ирина
Петровна громогласно опровергала их обеих, а Марина Михайловна тихо терзалась дурными
предчувствиями, и никому из них даже в голову не пришло, что целью посещения странного
милицейского лейтенанта была квартира Алексея Мансурова, сына покойной Антонины
Дмитриевны, - образованного, тихого, вежливого и такого незаметного, что даже зоркие
стражи, караулившие куст шиповника, не всегда могли с уверенностью сказать, дома он или
нет.
Тем временем человек, послуживший причиной этого спора, поднялся по лестнице и без
колебаний позвонил в дверь квартиры Мансуровых. Он отчетливо слышал дребезжание
дверного звонка, но никаких других звуков из квартиры не доносилось. Милиционер позвонил
еще раз, немного подождал и позвонил еще. В квартире по-прежнему было тихо.
Тогда милиционер повел себя как-то странно. Вместо того чтобы повернуться и уйти
восвояси или позвонить в соседнюю дверь, он вынул из кармана бренчащую связку каких-то
продолговатых металлических стержней и тонких зазубренных пластинок и принялся,
беззвучно насвистывая сквозь зубы, ловко орудовать этими железками в районе замочной
скважины. Кепи с кокардой он повернул козырьком назад; его плечи и лопатки ходили ходуном
под серой тканью форменной куртки, со стороны двери слышалось негромкое металлическое
звяканье и царапанье. Это продолжалось не больше минуты, после чего замок щелкнул, и дверь
открылась с негромким скрипом, свидетельствовавшим о том, что петли уже нуждаются в
смазке.
Милиционер убрал в карман отмычки, поправил на голове кепи, в последний раз
оглянулся на пустую лестничную площадку и тихо ступил в прихожую. Первым делом он
прикрыл за собой дверь и запер ее на замок, после чего сделал шаг вперед и негромко позвал:
- Хозяева! Эй, есть кто-нибудь живой? У вас дверь открыта! Люди, ау! Я ваш новый
участковый!
Квартира ответила ему тишиной, нарушаемой лишь доносившимися с улицы криками
ребятишек да бормотанием неисправного смывного бачка в туалете. Милиционер кашлянул в
кулак, немного расслабился, снял надоевшее кепи, утер рукавом вспотевший лоб и повесил
кепи на вешалку.
- Живых нет, - констатировал он голосом Глеба Сиверова. - Что ж, проверим, нет ли
мертвых...
Эта шутка ему самому показалась неудачной. Воздух в квартире был какой-то затхлый,
как будто здесь несколько лет подряд не проветривали. Пахло застоявшимся табачным дымом,
подпорченной пищей, каким-то грязным тряпьем и - неожиданно - хорошим кофе. Этот
последний запах убедил Глеба в том, что он попал по адресу; если бы не кофе, он мог решить,
что угодил либо в какой-то притон, либо в жилище опустившегося алкаша. Впрочем, спиртным
в квартире не пахло.
Все еще стоя в прихожей, Слепой вынул из кобуры пистолет, а из кармана форменных
брюк - глушитель. Он навинтил глушитель на ствол, чутко вслушиваясь в тишину, но не
услышал ничего нового, кроме зудения бившейся о стекло мухи. Это была загадка природы,
занимавшая Глеба с детства: откуда в закрытых, закупоренных, чуть ли не
загерметизированных помещениях берутся мухи?
Стараясь не выпускать из вида входную дверь, он проверил кухню, туалет и ванную. В
этих помещениях никого не было. Здесь царил относительный порядок - не тот порядок,
который возникает в результате частых тщательных уборок, а тот, который годами сохраняется
в редко посещаемых местах, вроде запертого на ключ и забытого за ненадобностью
бомбоубежища. В ванной не оказалось ни полотенца, ни зубной щетки, ни бритвы; в туалете,
правда, имелась бумага, но выглядела она так, словно к ней никто не прикасался уже, по
меньшей мере, год.
Первые признаки жизни обнаружились на кухне. На плите стояла джезва с остатками
кофейной гущи на дне. Джезва была теплая на ощупь. Глеб вздрогнул, ему захотелось резко
обернуться, но он тут же расслабился: в пыльное, сто лет не мытое окно светило косое
предвечернее солнце, оно-то и нагрело джезву. И плиту нагрело, и стенку за ней, и стол...
На столе стояла жестяная пепельница с тремя или четырьмя окурками. Чашка, из которой
пили кофе, была разбита и валялась частично на полу, а частично - на газовой плите. Кофе
коричневой лужей расплескался по линолеуму. Немного кофейной гущи было и на плите. Глеб
потрогал ее, понюхал палец. С виду гуща была свежей, сегодняшней, да и окурки в пепельнице
воняли так, словно их ткнули сюда час назад, а то и меньше. Глебу даже почудилось, что он
видит в воздухе вокруг себя подсвеченное солнцем голубоватое марево не до конца
рассосавшегося табачного дыма. У него было странное ощущение: казалось, что он бродит по
заколдованному замку, населенному призраками. Сиверов сердито дернул щекой и нахмурился.
"Надо же! - подумал он. - Неужели Казаков и меня заразил своими мистическими бреднями?
Мерещится всякая чертовщина... Подумаешь, кофе и окурки! Значит, он был здесь! Самое
позднее - сегодня утром. Переночевал, наверное, выпил кофе и поехал на работу. Судя по
виду квартиры, постоянно он здесь не живет. Вырыл, наверное, где-то запасную нору. И,
видимо, не одну. У него должно быть много денег. Чертовски много! Что ж, время от времени
он сюда все-таки возвращается. Сяду здесь и буду ждать, сколько потребуется. А когда он
войдет, я его шлепну. Или сначала расспросить? Ну, это зависит от того, что я увижу в
комнатах..."
Он вернулся в прихожую, осмотрел стенной шкаф, в котором не оказалось ничего, кроме
нескольких старых курток и запыленной груды поношенной обуви - как мужской, так и
женской, повернул за угол и оказался перед закрытой дверью в комнату.
Дверь была стандартная, двустворчатая, забранная узорчатым стеклом, не позволявшим
разглядеть, что делается внутри. Здесь, возле двери, к запахам табачного дыма и затхлости
примешивался еще один - резкий, знакомый, но до такой степени неуместный в городской
квартире, что Глеб поначалу никак не мог определить, чем все-таки здесь пахнет.
Он взял пистолет наизготовку, повернул ручку и толкнул дверь.
Запах металлической окалины, тень которого он уловил в коридоре, ударил ему в ноздри.
Здесь, в комнате, он забивал все остальные запахи. Теперь-то уж сомнений быть не могло: под
потолком неподвижным полупрозрачным облаком стояла синеватая дымка.
- Ого, - негромко сказал Глеб, опуская пистолет. - Надо же, какой решительный
парень!
Да, решимости Алексею Мансурову было не занимать. Комната выглядела так, словно по
ней прошелся торнадо, ломая и калеча все, что попадалось на его пути. Старомодный сервант
со снятыми дверцами глупо скалил на Глеба беззубые челюсти пустых
...Закладка в соц.сетях
