Жанр: Боевик
Число власти серия: (слепой 25)
...адобится. Слушай, Паштет, зачем он тебе? Он же чокнутый, как
крыса из сортира.
- Не твое дело, - лаконично ответил Паштет, сунул в карман мобильник и покинул
заведение.
Когда за посетителями закрылась дверь, бармен выскользнул из-за стойки и крадучись, на
цыпочках подбежал к окну. Лицо у него разом осунулось, в глазах появился странный блеск, а
губы непрерывно шевелились, не то читая беззвучную молитву, не то шепча ужасные
ругательства. Он осторожно отвел в сторону край занавески как раз вовремя, чтобы увидеть,
как Паштет садится за руль темно-зеленого "Шевроле". Вадик сел рядом, машина мягко
тронулась с места и, плавно набирая скорость, покатилась по улице. Бармен увидел, как на углу
вспыхнули широкие рубиновые огни ее стоп-сигналов, указатель поворота несколько раз
моргнул в сгущающихся сумерках теплым оранжевым глазом, машина свернула за угол, в
последний раз блеснув длинным лаковым бортом, и исчезла.
Тогда бармен быстро огляделся по сторонам, вынул из кармана трубку мобильного
телефона, вызвал из памяти какой-то номер и стал ждать, про себя считая гудки.
- Добрый вечер, - вежливо сказал он, когда на том конце провода сняли трубку. -
Эдуарда Альбертовича, будьте так добры... Да, жду. Спасибо... Учитель, - совершенно другим,
не своим голосом, со странным надрывом произнес он после продолжительной паузы, -
Учитель, нам нужно срочно встретиться и поговорить с глазу на глаз. Да, немедленно. Очень
срочно. Это жизненно важно, Учитель. Да. Мне кажется, я нашел смысл жизни.
Менее чем через час Паштет уже инструктировал своих людей, сидевших в салоне
микроавтобуса с затемненными до предела стеклами. Микроавтобус стоял в тенистом,
обсаженном высокими липами дворе, напоминавшем узкое ущелье между двумя длинными
рядами одинаково уродливых пятиэтажных домов из посеревшего от времени силикатного
кирпича. Несмотря на вечерний час, в салоне было душно, пахло соляркой, горячей
синтетической обивкой сидений и чьими-то носками. Кто-то закурил, но на него зашикали со
всех сторон даже раньше, чем Паштет успел открыть рот.
- Ладно, ладно, - заворчал незадачливый курильщик, гася сигарету о подошву
ботинка, - уже все... Тоже мне, друзья здоровья...
- Так, - сказал Паштет, и все замолчали. - Значит, лет ему около тридцати - может,
чуть меньше. Ездит на серебристой "десятке". Невысокий, чернявый. Малахольный.
Прошляпите - закопаю, ясно? Не стрелять ни в коем случае, он мне нужен целым и
невредимым. Руки зря не распускать, а то знаю я вас, обломов тамбовских. Ерема, это особенно
тебя касается. Пальцем его тронешь - голову оторву.
- А если он будет сопротивляться? - обиженно прогудел огромный, как трехстворчатый
шкаф, Ерема, привычно поглаживая перебитую обрезком водопроводной трубы переносицу.
- Не будет, - сказал Паштет. - Он ученый, математик, а не спецназовец. Какое там, на
хрен, сопротивление! Ну разве что за палец укусит, так нечего свои обрубки ему в рот совать.
Не бить, ясно? Особенно по голове. Он, в отличие от вас, головой думает.
Кто-то коротко хохотнул. Паштет посмотрел в ту сторону, и в машине снова наступила
тишина.
- Все ясно? - спросил Паштет. - Да, когда возьмете... если возьмете, сразу везите его
ко мне на дачу. Только гляделки ему завяжите, чтоб мочить потом не пришлось. И еще.
Сначала загляните в квартиру и заберите все, что хотя бы отдаленно напоминает электронику:
компьютер, принтер - в общем, все. И всю бумагу тоже.
- И старые газеты? - осторожно съязвил кто-то.
- И старые газеты, - спокойно подтвердил Паштет. - Мало ли что он на них записал.
Эти ученые вечно пишут на чем попало, - добавил он, немного подумав. - Еще вопросы
есть?
- Есть, - сказал Михаил Корпев по кличке Бурый - тот самый скептик, который
присутствовал при недавнем разговоре в кафе. - Зачем тебе этот придурок, Паштет? Ты что,
купился на этот фуфель?
Паштет обвел присутствующих тяжелым взглядом серо-стальных глаз.
- Еще кого-нибудь это интересует?
Народ безмолвствовал: люди Паштета привыкли, что их бригадир всегда прав, а если даже
и не прав, то спорить с ним - себе дороже.
- Тогда пошли со мной, - сказал Паштет Бурому. Бурый замялся.
- Да ладно, - сказал он. - Чего ты, в натуре? Спросить, что ли, нельзя?
- Почему нельзя? - удивился Паштет. - Можно. Ты спросил, я собираюсь ответить, а
тебе почему-то неинтересно, что я отвечу. Ты что, боишься?
- Блин, - с огромной досадой вымолвил Бурый. - Ну чего ты взъелся? Слова ему не
скажи...
Он огляделся в поисках поддержки, но остальные благоразумно помалкивали: в прошлом
Паштет был боксером и еще не забыл, как надо бить, чтобы у человека отпала охота задавать
вопросы. Тогда Бурый вздохнул, поднялся с сиденья и, согнувшись в три погибели, стал
пробираться к выходу из микроавтобуса. Паштет пропустил его вперед, вышел следом,
задвинул дверь и, взяв Бурого за рукав, отвел в сторонку.
- Слушай, Бурый, - сказал он, - я мог бы просто свернуть тебе морду на затылок, но я
объясню. Помнишь, в прошлом году ты все таскался в казино и хвастался, что разработал
систему, чтобы выигрывать в рулетку? Помнишь? Говорил, осталось только немного ее
отладить... А?
- Ну, помню, - с неохотой признался Бурый. - Потому и говорю, что все это фуфло.
Не бывает никаких систем, Паштет. Рулетку не обманешь, а уж биржу - и подавно.
- Хрен ты угадал, - сказал ему Паштет. - У тебя ничего не вышло, потому что ты без
калькулятора до десяти считать не умеешь. Я знаю, многие пробовали обдурить рулетку, и все с
одинаковым результатом... Ты сколько на своей системе просадил?
- Двенадцать косарей, - нехотя сказал Бурый.
- Молоток, - похвалил Паштет. - Рокфеллер! Упорства тебе, по крайней мере, не
занимать. Небось, если бы бабки не кончились, до сих пор в казино торчал бы?
Бурый промолчал.
- А может, тебе денег не хватило? - вкрадчиво предположил Паштет, - Ты подумай,
Бурый: а вдруг твоя система правильная? Вдруг всего-то и надо было, что сделать еще пару
ставок? А?
- Да какая система, - проворчал Бурый. - Я же говорю, фуфло это все. Я тогда так, для
понта, трепался, а ты и поверил... И этот фраер, - добавил он с неожиданной горячностью, -
спьяну перед телкой хвост распустил. Да она еще, небось, половину переврала, а вторую
половину от себя сочинила, А ты уши развесил.
- А теперь ты меня послушай, - сказал Паштет со знакомым Бурому напором,
противостоять которому не мог никто. - Во-первых, перед шлюхами хвост не распускают, их
просто имеют. За деньги, понял? Заплати и кати... Во-вторых, какой смысл врать бабе про то, в
чем она ничего не смыслит? И, в-третьих, сам подумай: зачем кобыле с Ленинградки сочинять
какие-то байки про валютную биржу, про математику? Ну, сам подумай! И, кстати, заметь, что
с долларом делается. Падает доллар! Не должен бы падать, а падает. С чего бы это? Я так
понимаю, что ему кто-то помог и продолжает помогать.
- Слушай, Паштет, - сказал Бурый. - Извини, конечно, но ты, часом, не заболел? Ты
что, хочешь сказать, что вот этот фраер, про которого нам Вадик втирал, один, из своей
хрущобы, втихаря валит доллар?
Паштет кивнул.
- Был такой древний грек, - сказал он неожиданно спокойным тоном, - Гомер. Поэмы
писал - про богов, про героев всяких... И вот в одной из этих своих поэм он описал город
Трою и то, как этот город захватили и сожгли. В наше время все были уверены, что он эту
самую Трою просто выдумал, а если даже и не выдумал, то от нее давно и следа не осталось.
Все ученые так считали - историки, археологи,.. А потом один не то немец, не то австрияк, -
Шлиман, кажется, была его фамилия, - уперся рогом и сказал: гадом буду, а Трою найду! А
он, Шлиман этот, даже археологом не был - так, любитель, самоучка... Типа хобби такое. И
вот он говорит: я, говорит, знаю, где искать надо! Ну, все натурально давай его опускать:
дескать, куда прешь, животное, говорят тебе, нету никакой Трои! А он им: ни хрена, есть Троя,
и я ее найду и вас, козлы, прямо харями в нее натыкаю. Всю жизнь искал, и всю жизнь над ним
смеялись, за человека не держали. Так же, как ты, говорили: чокнутый, мол, псих, травы
обкурился и фуфло гонит.
- Ну, и чего? - заинтересованно спросил Бурый, любивший истории про победу
героя-одиночки над тупой и жестокой толпой - разумеется, только в тех случаях, когда эти
истории не касались его лично.
- Ну и нашел, - спокойно сказал Паштет, закуривая сигарету. - Нашел и почти сразу
помер.
- Зато нашел, - торжественным тоном провозгласил Бурый. - Правильный был мужик,
хоть и еврей!
- Немец, - поправил Паштет.
- Да какой немец! Кацман, Шульман, Шлиман... Еврей, зуб даю!
Паштет нетерпеливо дернул щекой и принял решение отложить вопрос о национальной
принадлежности первооткрывателя Трои до более подходящего времени.
- Но ты хоть понял, что я тебе здесь втираю? - спросил он. - Если не понял, объясняю
конкретно: пока бараны вроде тебя и Вадика твердят, что это невозможно, умный человек
спокойненько стрижет бабки, да такие, что нам с тобой и во сне не снились. И все это, заметь,
не выходя из квартиры. Тихо, спокойно, мухи не кусают, и даже менты не достают, потому как
они тоже считают, что такого быть не может. А раз не может, то и брать человека не за что...
- Вот блин! - воскликнул Бурый, ослепленный блеском открывшихся перспектив. -
Значит, он, этот твой фраер, тоже вроде того еврея?
- Похоже на то, - сказал Паштет. - Ручаться я, конечно, не могу. Надо проверить.
Теперь понял, зачем он мне?
Бурый гулко ударил себя кулаком в грудь. Паштет искоса посмотрел на него, удивленно
подняв брови.
- Блин! - с чувством повторил Бурый. - Паша, извини! Гадом буду! Я тебе его сам
приволоку, тепленького, без единой царапинки... Ленточкой, блин, перевяжу! Это ж такое
дело... Ну, братан, у тебя не голова, а Моссовет! Слушай, - вдруг спросил он осторожным,
вкрадчивым тоном, - а про Трою - это как, в натуре было, или ты сам сочинил - типа для
примера?
- В натуре было, - нетерпеливо ответил Паштет. - Если мне не веришь, иди в любую
библиотеку, возьми книжку и почитай. Все, Бурый, давай в машину. Ты теперь из пацанов
самый образованный, так что будешь за старшего. Головой мне за профессора отвечаешь!
Бурый быстро закивал головой и, продолжая бормотать что-то про Гомера, Трою и
головастых евреев, скрылся в микроавтобусе. Паштет не спеша выкурил сигарету до самого
фильтра, растер окурок подошвой по асфальту, сел в свой темно-зеленый "Шевроле", обивка
которого еще пахла духами покойной жены, и поехал к себе на дачу. По дороге он заскочил на
Ленинградку, отыскал там Вальку-Балалайку и на всякий случай прихватил ее с собой - для
опознания.
Глеб узнал профессора Арнаутского по описанию. Сухопарый и подтянутый, несмотря на
весьма почтенный возраст? профессор был одет в просторный парусиновый костюм и
старомодную светло-серую шляпу из какой-то дырчатой синтетики. У него было худое,
прорезанное глубокими продольными морщинами, очень загорелое лицо с белоснежными,
коротко подстриженными усами и бородкой и косматыми седыми бровями, нависавшими, как
трава над обрывом, над мощной роговой оправой очков. На ногах у профессора были
старомодные босоножки, на садовой скамейке рядом с ним стоял потертый кожаный портфель
с какой-то латунной пластинком на крышке - надо полагать, портфель был подарен коллегами
к какому-нибудь юбилею и пластинка содержала дарственную надпись, - а между колен
профессор держал легкую полированную трость. Левой рукой он опирался на эту трость, а в
правой у него дымилась папироса с длинным, замысловато смятым картонным мундштуком,
Несмотря на жару, профессор был при галстуке, который скверно сочетался с костюмом и еще
хуже с рубашкой. Он сидел, опираясь на свою трость, такой же прямой, как она, курил редкими
скупыми затяжками, и на лице его стыло легко различимое даже издали выражение тревоги и
недовольства.
Направляясь к нему по аллее, Глеб заметил, как профессор раздраженно одернул левый
рукав пиджака и посмотрел на часы. Сиверов тоже посмотрел на часы и мысленно кивнул: до
назначенного времени рандеву оставалась минута.
- Здравствуйте, Лев Андреевич, - вежливо поздоровался он, останавливаясь около
скамьи. - Разрешите присесть?
Арнаутский резко, каким-то птичьим движением вскинул голову и уставился на него
сквозь мощные линзы очков. Глеб улыбнулся ему самой корректной из своих улыбок, но это не
помогло: выражение лица профессора Арнаутского не стало от этой улыбки ни более
приветливым, ни менее сердитым.
- А, - сказал он? - вот и вы. Могли бы не спрашивать разрешения, ведь мой ответ не
имеет для вас никакого значения, не так ли?
Голос у него был резкий, скрипучий, и говорил он отрывисто, словно через силу
выталкивал слова из глотки.
- Отчего же? - сказал Глеб, продолжая стоять перед ним в пестрой, подвижной тени
молодых лип, - Если вы откажетесь со мной разговаривать, я уйду, хотя и буду, несколько
обескуражен. Ведь вы же сами согласились встретиться... Неужели только затем, чтобы послать
меня ко всем чертям?
- А почему бы и нет? - тон профессора сделался горьким и язвительным, - Почему бы
и нет? Ведь я мечтал об этом полжизни! А теперь у меня есть такая возможность. Я совершенно
один - жена умерла, дочь давно замужем в Швейцарии, - и бояться мне теперь нечего. Вам
больше нечем меня шантажировать, юноша, кроме как моим позором, моей связью с вами...
- Гм... - Сиверов вежливо кашлянул в кулак. - Простите, Лев Андреевич, но я что-то
не припомню, когда это я вас шантажировал. Вы меня ни с кем не спутали?
- А вы для меня все на одно лицо, - заявил профессор. - Не вы лично, так другие... Не
пойму, зачем вы все время кривляетесь, зачем нужно все время кем-то притворяться? Ведь все
знают, кто вы на самом деле...
Глеб начал понемногу терять терпение.
- Все воображают, будто знают, кто мы такие на самом деле, - сказал он. - Все и
каждый думают, что обругать совершенно незнакомого, ни в чем не повинного человека -
значит совершить гражданский подвиг. Вы сильно припозднились с этим своим подвигом, Лев
Андреевич. Его надо было совершить четверть века назад, когда приходили вас вербовать. Но
тогда это было опасно, правда? А теперь можно бросаться с гранатой под танк, которого на
самом деле нет. Да и граната у вас бумажная... Мне рекомендовали вас как вспыльчивого, но
порядочного человека, а вы ведете себя как старая истеричная проститутка! К ней зашли спичек
попросить, а она бросается к окну и на всю улицу кричит, что ее насилуют... Извините.
Арнаутский хмыкнул.
- У вас образная речь, - заметил он неожиданно спокойно и едва ли не весело. - Что ж,
присядьте, юноша. А вы что же, правда зашли за спичками? Если это очередная ваша хитрость,
имейте в виду: стучать на своих коллег я более не намерен.
- Да кому это сейчас надо - чтобы вы стучали на своих коллег? - усаживаясь, устало
сказал Глеб.
- И то верно. Стучать-то уж больше не на кого. Кто на пенсии, кто на Западе, кто в
земле... А те, что остались... Они действительно никому не нужны. Потому и остались, что
никому не нужны. Так чего вы в таком случае от меня хотите?
- Консультации, - сказал Глеб. - Научной консультации, только и всего.
Арнаутский удивленно поднял косматые брови.
- Научной консультации? Вы настолько хорошо разбираетесь в математике?
- Увы, - сказал Глеб. - На уровне командира стрелкового взвода, не более того.
Пожалуй, вы правы. Научная консультация - это громко сказано. Пожалуй, популярную
лекцию мне будет проще переварить.
- Хорошее дело - точная терминология, - заметил Арнаутский. - И какова же тема
предполагаемой лекции?
- Связь математики и нумерологии, - сказал Глеб. - И даже, наверное, не так. Связь
нумерологии с реальной жизнью - существует ли она и если существует, то насколько она
прочна?
- Ого! - Арнаутский бросил окурок в стоявшую рядом урну, немедленно выудил из
кармана своего парусинового пиджака новую папиросу, с шумом продул ее и начал
обстоятельно сминать пальцами мундштук. Когда тот принял желаемую сложную форму,
профессор сунул сигарету в зубы и прикурил от спички. Глеб заметил, что зубы у него
неправдоподобно ровные и белые, явно не свои. - Ого, - повторил профессор. - Вот так
вопрос! Кругозор наших спецслужб расширяется буквально на глазах. Или вы просто
телевизора насмотрелись, юноша? Как бишь назывался этот убогий сериал?
- Не знаю, - честно признался Глеб. - По телевизору я смотрю только новости, да и то
изредка.
- "Икс-файлы", вот как, - вспомнил профессор. - Не смотрели? Ну и правильно
сделали. Так вот, по поводу вашего вопроса... На него можно ответить коротко: связь
нумерологии с реальной жизнью, несомненно, существует, а вот насколько она прочна... Не
берусь этого сказать, я ведь не нумеролог, а всего-навсего профессор математики. Вы
удовлетворены моим ответом?
- Признаться, не совсем, - сказал Сиверов. - Я предпочел бы более развернутую
форму.
- Ну, разумеется. Я почему-то так и думал. Нет, вы, ей-богу, меня озадачили. Откуда
такой интерес к нумерологии?
- Новые времена - новые песни.
- Ничего себе - новые!
- Ну, в конце концов, все новое - это хорошо забытое старое. Все эти электронные
чипы в кастрюлях с супом и кражи постельного белья посредством спутников-шпионов уже
порядком навязли в зубах. Всем хочется чего-нибудь новенького, в том числе и преступникам.
Вот кое-кто и вспомнил о нумерологии.
- Да, - сказал Арнаутский, - кража постельного белья посредством нумерологии -
это действительно что-то новенькое, такого еще не было. Скажите, молодой человек, а вы сами
что-нибудь знаете о нумерологии?
- Только то, что смог отыскать в популярной литературе, - с легким смущением
признался Глеб. - Там много и очень расплывчато говорится о мистической связи чисел и
человеческих судеб, но не приводится ни единого поддающегося проверке доказательства, а так
называемые примеры больше напоминают ловкие фокусы.
Арнаутский кивнул.
- Значит, ничего не знаете, - констатировал он. - Популярная литература - она и есть
популярная литература. Тем более когда речь идет о нумерологии, которая, как ни крути, имеет
какое-то отношение к математике. Вы можете представить себе популярную книгу по
математике - такую, чтобы средний обыватель мог хотя бы понять, о чем идет речь, и чтобы
она при этом отражала последние достижения фундаментальной науки? Не технологии, а
именно науки!
Глеб честно попытался представить себе такую книгу и развел руками.
- Действительно, - сказал он, - получается ни рыба ни мясо. Обыватель заснет на
второй странице, а специалист на той же странице придет в дикую ярость, порвет книжку в
клочья и пойдет искать автора, чтобы его этими клочьями накормить.
- Совершенно верно, - согласился профессор. - Серьезному ученому не до
популяризации своих идей, он работает, двигает вперед науку, а профессиональные
популяризаторы чаще всего оказываются не способны разобраться в тех самых идеях, которые
они популяризируют. Парадокс! Но парадокс этот обусловлен самой жизнью. Нынешняя наука
ушла очень далеко от реалий повседневной жизни, и самые яркие открытия не способны
поразить воображение обывателя по той простой причине, что они ему непонятны, а
следовательно, скучны. То же и с нумерологией. Парочка фокусов, технология простейших
нумерологических расчетов, не подкрепленная никакими теоретическими выкладками, - вот и
все, что может предложить популярная литература по этому вопросу. Но свет, который от
нажатия кнопки загорается в герметично запаянной стеклянной колбе, - это ведь тоже,
согласитесь, в некотором роде фокус. Просто вы еще со школьной скамьи знаете, как этот
фокус получается, и не находите в нем ничего странного и загадочного. Если бы в наших
школах преподавали нумерологию, вы точно так же не видели бы ничего необычного в
демонстрируемых ею чудесах.
- А она действительно демонстрирует чудеса?
- Как и любая другая наука.
- Наука?
- Наука, молодой человек, наука! Уж вы мне поверьте! Неуклюжая, архаичная, забытая
за ненадобностью, отвергнутая и осмеянная, но тем не менее наука! Отрасль науки, о которой в
среде ученых просто не принято упоминать, как в добропорядочном английском семействе не
принято упоминать об излишне эксцентричном родственнике. И таких эксцентричных
родственников у современной науки предостаточно. Возьмите, к примеру, алхимию.
Средневековые алхимики, по сути дела, занимались ерундой - искали философский камень,
чтобы превращать свинец в золото. Но ведь именно они заложили первые камни в фундамент
современной химии! Об этом не говорят, но осуществить их заветную мечту - превратить
свинец в золото - можно уже сейчас. Правда, для этого потребуются огромные энергетические
мощности, за такие деньги никакого золота не захочешь... То же и с нумерологией. Она просто
осталась в стороне, ее некому развивать, потому что она даже в самой отдаленной перспективе
не имеет никакого народнохозяйственного значения, а значит, экономической отдачи от нее
быть не может.
- Совсем не может?
- Абсолютно! Скорее уж наоборот. Ну, представьте, что все вокруг научатся с большей
или меньшей степенью вероятности предсказывать собственную судьбу. Какой смысл работать
на благо родины, если точно знаешь, что через два года погибнешь под колесами грузовика,
который, может быть, сам же и собрал, стоя у конвейера? Какой смысл рожать и растить детей,
если по всем расчетам выходит, что они вырастут неблагодарными скотами и на старости лет
сплавят тебя в богадельню? Надежда на лучшее будущее - это всего лишь функция полного
неведения и инстинкта самосохранения.
- Чеканная формулировка, - сказал Глеб. - А скажите, профессор, можно ли с
помощью нумерологии как-то влиять на события, управлять ими? Пусть не на бытовом,
общедоступном уровне, а с высот, так сказать, чистой науки?
- Ну, заглядывая в будущее, мы в некотором роде уже на него влияем, - довольно
скептически протянул профессор. - Кто предупрежден, тот вооружен, так сказать...
- Но реальных рычагов управления событиями нумерология не дает?
- Ни в коем случае. Реальные рычаги дает физика, в особенности ядерная. Вот это
рычаги! Как говорят мои студенты, нажми на кнопку - получишь результат. Нумерология же
- инструмент познания собственной судьбы, а не окружающего мира.
Глеб понял, что разговор вот-вот зайдет в тупик, и взял быка за рога.
- А как же тогда все эти разговоры о каких-то таинственных посланиях, зашифрованных
в священных книгах? - спросил он. - Ведь прочесть их, насколько я понял, пытаются именно
с помощью нумерологии!
- Ах, вот вы о чем! - разочарованно воскликнул Арнаутский. - Я мог бы сразу
догадаться... Хотя все равно непонятно, почему этим вдруг заинтересовалось ваше ведомство.
Видите ли, то, о чем вы говорите, это не совсем нумерология, а точнее - совсем не
нумерология. Просто в старину, на заре зарождения письменности, почти во всех алфавитах
буквам придавалось двойное значение - как звуковое, так и числовое. Иначе говоря,
некоторые буквы алфавита обозначали также и цифры: "аз" - один, "буки" - два и так далее.
То есть слово "баба" при желании можно было прочесть как две тысячи сто двадцать один...
Самый простой и общеизвестный пример - римские цифры, по написанию ничем не
отличающиеся от букв латинского алфавита. То же было и с древнееврейским алфавитом, и с
арабской письменностью... Само собой, нашлись фантазеры, которые на основании этого стали
утверждать, что в священных книгах, помимо доступного прочтению обычным методом текста,
существует второй, зашифрованный. Электронных паролей и сейфов с кодовыми замками тогда
не существовало, и народ в те времена выходил из положения как умел, зачастую весьма и
весьма хитроумно - прятали свои послания в апокрифических стихах, составляли анаграммы...
Так что ничего удивительного в возникновении подобных легенд я не вижу. Евреи, насколько
мне известно, до сих пор не только читают свою Тору, но также и считают, пытаясь вникнуть в
смысл послания, якобы оставленного им самим Богом-Отцом.
- Ну и как, - спросил Глеб, маскируя полунасмешливым тоном свою искреннюю
заинтересованность, - получается?
- Увы, - сказал Арнаутский. - Бьются они над этим уже не первую тысячу лет, но все
без толку. Скорее всего, никакого послания там нет, но признавать этого они не хотят и потому
утверждают, что послание закодировано, а ключом к коду служит некое магическое
многозначное число, которое, если перевести в буквы, сложится не во что-нибудь, а в само Имя
Господне...
- Что-то в этом роде я слышал, - как бы невзначай заметил Глеб, - только не про
евреев, а про наших, русских.
Арнаутский снова уставился на него блестящими линзами своих очков, пососал
потухшую папиросу, бросил ее в урну, не попал и тут же полез в карман за новой.
- Так бы и сказали, что вас интересует группа Шершнева, - проворчал он с
отвращением в голосе. - Не понимаю, на кой черт они вам сдались? Тоже мне, тайна за семью
печатями! Тайное общество хилых умом и нищих духом! Совсем, что ли, заняться нечем?
Ловили бы лучше террористов. Что вы, ей-богу, как дети?
- Есть все основания предполагать,
- веско произнес Глеб, решив для разнообразия прикинуться долдоном в пуговицах, -
что, добившись успеха, Шершнев станет опаснее всех террористов мира, вместе взятых.
- Совсем с ума посходили, - сказал профессор чуть ли не с жалостью. - О каком
успехе вы говорите! Вы что, всерьез воспринимаете всю эту белиберду насчет божественных
посланий и Имени Господнего?
- А вы? - спросил Глеб.
- Ну хорошо. - Арнаутский нервно раскурил папиросу, бросил горелую спичку в урну и
порывистым движением поправил сбившиеся очки. - Прекрасно, юноша! Я вижу, вам
зачем-то надо, чтобы я объяснял элементарные, самоочевидные вещи. Я не стану сейчас
обсуждать достоинства и недостатки гипотезы о существовании Бога, Аллаха или Будды.
Предположим, эта гипотеза верна. Предположим даже, что в Библии, Торе, Коране или любом
другом священном писании действительно содержится зашифрованное послание высшего
разума человечеству и ключом к этому шифру служит пресловутое ч
...Закладка в соц.сетях
