Жанр: Боевик
Николас Линнер 2. Мико
...- Да, - взволнованно сказал Нанги, - старые "дзайбацу" запрещены. Но
то, о чем я говорю сейчас, это нечто новое,
"кинью кэйрэцу", финансовая порука. В качестве базы мы возьмем какой-нибудь
банк: только у банка хватит денег, чтобы
финансировать подобную структуру, в которую войдут несколько промышленных фирм,
ну скажем, сталелитейных,
электронных, горнодобывающих и тому подобное. В период подъема, какой мы
переживаем сейчас, банк будет держать на
плаву эти компании, а во время неизбежных экономических спадов подобная торговая
компания сможет импортировать
сырье в кредит и отправлять продукцию "кэйрэцу" за рубеж, чтобы избежать
затоваривания на внутреннем рынке.
Глаза Макиты сияли, он потирал руки.
- Немедленно свяжитесь с Сато-сан. Мы начнем с банка, который будет
финансировать его компанию. Мы
повысим Сато-сан в должности и вызовем в столицу. О, это будет великолепно,
Нанги-сан, просто великолепно! В будущем
году оккупационные силы уйдут, и тогда Министерство внешней торговли и
промышленности сможет делать все, что
сочтет необходимым, чтобы продвинуть Японию на передовые позиции в международной
торговле.
- А как насчет контроля? - спросил Нанги. - Мы должны быть уверены, что
с этими новыми "кэйрэцу" не получится
так, как получилось с "дзайбацу". Мы должны подчинить их министерствам и
включить в устав соответствующий параграф.
Макита улыбнулся.
- Так мы и сделаем, Нанги-сан. Поскольку Министерство внешней торговли
и промышленности направляет эту
политику, поскольку мы сможем покрывать убытки в одних случаях, а в других -
нет, поскольку мы можем
санкционировать значительные выплаты для покрытия безнадежных долгов по торговым
контрактам, то мы будем
полностью контролировать торговые компании. А без торговых компаний "кэйрэцу" не
будет иметь смысла. Любой банк
это поймет.
- Сам премьер-министр поймет преимущества "кэйрэцу", поскольку это
отличный способ направить имеющийся
капитал по нужным экономическим каналам, - заметил Нанги.
Они были похожи на детей, увлеченно изучающих новую занятную игрушку. -
Это безупречный долгосрочный
план. Если частные компании в рамках каждого "кэйрэцу" полностью финансируются
банком, они смогут сосредоточить
свои усилия на проникновении в рынки сбыта, на развитии производства нужной
продукции и повышении ее качества и не
пойдут на поводу у пайщиков, заинтересованных в получении краткосрочных
прибылей.
Макита вскочил с места.
- Это надо отпраздновать, мой юный друг! Переговорить с Сато-сан будет
не поздно и завтра. А сегодня вечером
мы отправимся в одно место, которое я знаю в карюкай. Одна ночь в этом ласковом
мире принесет нам обоим немало
пользы. Мы отправимся в фуядзё - замок, где никогда не бывает ночей, где сакэ
струится до рассвета. Мы будем возлежать
на подушках, которые дышат воздушной мягкостью и создают ощущение неземного
наслаждения!
Восторженное пение жаворонков, будто прилипших к пламенеющим ветвям
величественного клена, который рос с
одной стороны сада, привлекало внимание к этому дому близ парка Уэно. Шустрые
осенние ветры бороздили небо,
продувая насквозь перистые облака у горизонта и превращая воздух в прозрачный
хрусталь.
Нанги, одетый в утепленное кимоно с изображением оловянной посуды на
черном поле, наблюдал за птицами. Вот
жаворонки сорвались с клена, будто облако водяной пыли, и Нанги почудилось, что
он находится на носу корабля, идущего
по волнам Тихого океана. А потом они бесследно исчезли, будто проглоченные
гигантским лазурным небом, таким же
полупрозрачным, как самый лучший китайский фарфор.
Хотя был конец 1952 года и Япония вновь стала свободной страной,
очистившись от "итеки", в сердце Нанги не
было радости. Он сидел на полу у открытых фусума, положив руки на колени
ладонями вверх и невидящими глазами
смотрел на почти совершенную красоту этого сада. Разумеется, полное совершенство
недосягаемо. Как гласит природа Дзэн,
человеку должно затратить целую жизнь на его поиски.
У себя за спиной Нанги слышал тихие голоса Макиты, Сато и его жены,
Марико, кроткой, похожей на куколку
женщины, внутренним мужеством и открытой душой которой Нанги не мог не
восхищаться. Она хорошо подходила Сато,
заполнив в нем пустоту, которая для Нанги была очевидна с момента их первой
встречи.
Нанги скорбел о том, что оба-тяма ушла в вечность, больше всех
остальных. Макита, разумеется, знал ее лишь но
рассказам. Для Сато она была одновременно и матерью, и отцом, и он был не в себе
почти целую неделю после ее похорон.
Но Нанги...
Оба-тяма умерла больше месяца назад, а он до сих пор ощущал отсутствие
ее духа как невосполнимую брешь в
своей душе. Ибо для него она была больше, чем мать, она была его другом, и
наперсницей, и даже его сэнсэем, когда он
нуждался в этом. Она делила с ним его успехи и поражения, его радости и печали.
Она давала ему мудрые советы в трудных
случаях жизни, и у нее хватало сил хорошенько подстегнуть его, когда он падал
духом.
Она прожила долгую жизнь, и Нанги понимал, что все живущие должны в
конце концов обратиться в прах, из
которого они изначально вышли. Но его дух сник и увял без ярких глаз оба-тяма,
без ее щебечущего голоса. Раньше он не
понимал этого в полной мере, но смерть оба-тяма решила его судьбу или, по
меньшей мере, значительную ее часть. После
смерти Готаро Нанги как бы заключил сам с собой молчаливое соглашение - никогда
не допускать, чтобы подобная степень
открытости и, следовательно, уязвимости возникла между ним и кем-либо еще.
Однако оба-тяма каким-то волшебством
обошла этот договор.
Хотя Нанги доводилось спать со многими женщинами, в своем сердце он
ничего к ним не чувствовал. Эти две
смерти в его прошлом были подобны вечному "ками", парившему в его сознании,
напоминая ему о том, какой жестокой и
несправедливой может быть жизнь. Это, разумеется, были совсем уж западные
концепции, но Нанги не мог предать их
анафеме. Его карма была завершена, и эта борьба между его японским началом и той
крохотной частичкой его души,
которая, как можно было предполагать, стала в конечном счете основанием для его
обращения к христианству, должна была
теперь мучить его до скончания дней. Может, это было наказанием за то, что он
принял жертву от Готаро, не найдя в себе
мужества победить ужас и сделать для своего друга то, что Готаро сделал для
него.
Птицы улетели, но пылающая осенняя листва покрывала клен роскошной
багряной мантией. Голоса плыли над
Нанги, словно "ками". Mарико была занята приготовлением традиционного угощения
для вечернего цукими - ритуала
созерцания луны в размышлениях и покое.
Пристальный взор Нанги поднялся над верхушкой качающегося клена к
ослепительному небу, расчищенному
ветрами, кружившими в вышине. Скоро взойдет луна и зальет все серебристо-голубым
светом. И через открытые фусума
медленно вползет ночной холод.
КНИГА ТРЕТЬЯ
ШПИОНЫ
Весна. Наши дни. Нью-Йорк. Токио. Ки-Уэст. Ёсино. Мауи
При виде ее его сердце забилось. Она прорвалась сквозь толпу и упала в
его объятья.
- О, Ник, - сказала она, уткнувшись ему в грудь. - Я уж думала, ты
никогда не вернешься.
Она подняла голову, и он погрузился в омут ее коричневато-зеленых глаз.
Их можно было назвать ореховыми, и
все-таки цвет их был другой, трудно определимый. В ее левом зрачке плясала
малиновая искорка. Он видел, что она
плакала.
- Жюстин...
Их губы встретились. Он почувствовал на своей щеке ее горячие слезы,
теплое дыхание девушки слилось с его
дыханием, и он подумал: "Как хорошо, что я дома".
- Я сожалею, что наш телефонный разговор закончился так неудачно, -
сказала она.
Их начали толкать, и он понял, что они стоят на пути пассажиров только
что прибывшего самолета. Они отошли в
сторону.
- Я тоже сожалею об этом, - ответил он. - Я был выбит из колеи - надо
было столько успеть сделать, а времени не
хватало.
Он отметил, что Жюстин изменила прическу. Волосы стали длиннее и вились
наподобие львиной гривы. Темнокрасные
отблески в волосах окружали ее голову сияющим нимбом.
- Мне нравится, - сказал он, не выпуская ее из объятий.
- Что нравится?
- Твоя прическа.
- Пустяки, - улыбнулась Жюстин. - Важно одно: ты снова Дома, живой и
невредимый.
Когда они направились к стеклянной двери терминала, она положила голову
ему на плечо, и Николасу пришлось
взять багаж в другую руку.
Ему показалось странным, что она ничего не сказала о своем отце. Но,
учитывая то, что предстоит впереди, он
подумал, что сейчас не самое подходящее время спрашивать ее об этом.
- Тебе нравится твоя новая работа?
- О да! - Она увлеченно начала рассказывать о трех основных проектах,
над которыми ей поручил работать Рик
Миллар. Рассказывая, Жюстин, как это часто с ней бывало, превратилась в
маленькую, полную жизни девочку. Было
интересно наблюдать, как в такие минуты ее застенчивость куда-то испарялась.
Теперь она казалась ему совсем взрослой и
уверенной в себе. Он слушал и удивлялся: работа сделала ее совершенно другой за
такое короткое время.
Но когда она кончила рассказывать, ее неуверенность вернулась. Он не
знал никого, чьи глаза могли бы сказать
больше, и, когда она посмотрела на него, он увидел, что она нуждается в
одобрении. В ее взгляде был некий сдержанный
холодок, который он помнил еще с первых их встреч и который он предпочитал
откровенным попыткам удержать его на
коротком поводке.
Он засмеялся и сгреб ее в охапку:
- Это замечательно! Тебе давно надо было выбраться из своей раковины.
- Но послушай, Ник, я вовсе не хотела сказать, что собираюсь торчать
здесь целую вечность и...
- Однако же ты сказала, что тебе это нравится, - возразил он.
Внезапно она показалась ему очень трогательной и беззащитной, и он
прижал ее к себе, как потерявшегося ребенка.
При выходе из аэропорта их дожидался роскошный серебристый лимузин.
Николас остановился, но Жюстин
потянула его за руку.
- Пойдем же. Я решила прокутить часть своей новой зарплаты. Доставь мне
такое удовольствие.
Николас с неохотой отдал свой багаж шоферу в униформе и, нагнув голову,
сел рядом с Жюстин на плюшевое
заднее сиденье. Она дала указания водителю, и они влились в медленный поток
машин, движущихся по направлению к
автостраде Лонг-Айленда.
- Я так понял, что Гелда решила не видеть отца.
- Ты не слышал, как я просила посмотреть на гроб. - Жюстин отвернулась.
- Обо всем позаботились заблаговременно, не было никакой необходимости
в нашем присутствии. - В машине
повисла тишина, как будто между ними натянули занавес. - Твой отец...
- Не начинай это снова, Ники! - Она повернулась, и он увидел в ее
глазах злость. - Я никогда не могла понять,
почему ты согласился работать на него. На этого презренного человека.
- Он любил своих дочерей.
- Он не любил себя и не умел любить других.
Николас сцепил пальцы в замок и зажал их между коленями. Может быть,
это и неудачный момент, чтобы
рассказать ей все, но другого времени все равно не будет. Она имеет право знать.
Он не может вести с ней двойную игру,
как это принято у восточных людей.
- Твой отец предоставил мне полный контроль над компанией.
Под ровное гудение мотора за окнами проплывали пригороды Квинса.
Наступила неловкая пауза.
- Это плохая шутка. Ник, - сказала она.
Он мысленно напрягся, готовясь к буре.
- Я не шучу, Жюстин. Шесть месяцев назад он сделал дополнение к
завещанию, согласно которому я становлюсь
президентом "Томкин индастриз". Билл Грэйдон засвидетельствовал мою подпись под
завещанием в Токио.
- Ты подписал эту грязную бумагу?! - Она отпрянула в угол сиденья. - Ты
согласился на это!.. - Она покачала
головой, словно не веря тому, что услышала. - Но это же безумие! - Слова,
казалось, застревали у нее в горле. Она провела
по лицу рукой, как бы стирая образ сидящего рядом с ней человека. Как будто это
могло зачеркнуть сказанное им. - О Боже,
нет! Это невозможно. - Она убрала руку и посмотрела на него в упор. Ее грудь
бурно вздымалась. - Я думала, с этим
покончено. Я думала, смерть моего отца раз и навсегда положит этому конец, и я
окончательно порву с той жизнью,
которой он жил. "Томкин индастриз" была построена на крови и слезах тех, кого
отец считал нужным сокрушить на своем
пути к вершине. Это так же верно, как то, что мы сидим сейчас с тобой рядом! -
Она криво усмехнулась, и ему показалось,
что она собирается плюнуть. - К вершине... Вершине чего, Ник? Что могло быть
столь важным, чтобы заставить его
относиться к нашей матери, Гелде и мне как к вещам - полезным, когда он нуждался
в нас, и не заслуживающим внимания,
когда он был занят... восхождением к вершине. - Николас молчал, полагая, что
лучше дать ей выговориться. - И теперь, -
она засмеялась истеричным смехом, - теперь, когда моя жизнь наконец может войти
в нормальное русло, ты сообщаешь
мне, что я снова связана с "Томкин индастриз" - душой и телом.
- Я только сказал, что подписал завещание.
- А ко мне, значит, это не имеет никакого отношения! - взорвалась она.
- Мы собирались через месяц пожениться!
Или ты забыл об этом по дороге домой?
- Жюстин, ради Бога...
- Нет и нет! Это касается меня, так же как и тебя. Только такому
ублюдку, как ты, это не пришло в голову. Признай
же это хоть теперь, черт тебя побери! - Ее глаза горели, лицо побагровело от
гнева. - Ты знаешь, как я относилась к отцу. Ты
знаешь, как я относилась к его компании. Я думала, что ты работаешь на него
временно. Я думала... О Боже! - Она уронила
голову на руки и разразилась слезами отчаяния. - О, как я тебя ненавижу! Что ты
с нами сделал!
Николас откинул голову на бархатное сиденье и закрыл глаза.
- Я действительно предполагал, что это будет временная работа, Жюстин.
- Он убеждал ее мягко и проникновенно,
модулируя дыханием тон голоса. - Но жизнь течет, события заставляют нас изменять
свои планы. Этот поток несет нас...
- Только, пожалуйста, не надо опять развивать идеи кармы, - прошипела
она. - Я не желаю знать это мракобесие,
эти мумбо-юмбо. Практикуй эти штучки со своими японскими друзьями, а не со мной!
- Жюстин, - просто сказал он, - мы оба измучены. Я долго думал, прежде
чем принять решение, и я...
- Но ты не думал обо мне, не думал о том, что буду чувствовать я!
- У меня были причины более важные, чем твои капризы, - не выдержал он.
- А теперь послушай меня. Всю жизнь я слушала то, что говорил мне отец,
что говорили мне все мои мужчины. Я
подчинялась им, точно послушная девочка. Но с этим покончено. Потому что нет
ничего важнее того, что хочу я сама.
Никогда в жизни я не имела того, что хочу. Я всегда боялась поступать по-своему,
потому что отец говорил мне другое,
мужчины говорили другое, они учили меня, как надо себя вести, что делать, что
говорить. Теперь я и только я отвечаю за
свою жизнь, за свою судьбу. Не отец и никто другой, даже не ты, Николас!
Она наклонилась в его сторону из своего угла сиденья. Ее щеки горели,
ее губы, обычно полные и чувственные,
вытянулись в узкую прямую полоску.
- Наконец-то я свободна, и никто не загонит меня обратно в клетку. Я не
хочу быть привязана ни к чему, и меньше
всего - к этой мерзкой "Томкин индастриз".
- В таком случае мы, похоже, зашли в тупик, - сказал Николас.
Жюстин покачала головой.
- Нет, Ник. Это тебе только кажется. А истина заключается в том, что,
пока ты связан с компанией моего отца, я не
хочу видеть тебя, не хочу разговаривать с тобой. Я даже не желаю знать о твоем
существовании.
В просторном зале боевых искусств на тридцать восьмом этаже в здании
"Синдзюку-сюйрю" вице-президент
компании Сато Масуто Иссии занимался гимнастикой до седьмого пота, Пока другие
служащие проводили обеденный
перерыв за соба и "Сантори-виски", Иссии заставлял свое тело работать на
предельных нагрузках. Три раза в неделю он
просыпался до рассвета, чтобы пробежать десять миль по полутемным улицам. Потом
возвращался в свою крохотную
холостяцкую квартирку в районе Рёгоку, принимал душ и переодевался в строгий
темный костюм для работы. В остальные
четыре дня он отдавал ранние утренние часы гимнастике. Поскольку вице-президент
отвел своим начальникам отделов на
обед всего сорок пять минут, он считал и себя обязанным подчиняться этому
спартанскому графику. У него не хватало
времени на весь комплекс дневных упражнений, поэтому середину дня он посвящал
повторению одного или двух особо
трудных движений из комплексов известных ему гимнастических школ.
Акико застала его за выполнением упражнений с шестом, используемым в
айкидо. В зале больше никого не было.
Все служащие Сато покидали здание ровно в половине первого, снимаясь как саранча
с полей Синдзюку. Несколько минут
Акико внимательно наблюдала за Иссии.
Мышцы у него блестели от пота, будто смазанные вазелином, голова была
опущена, могучая грудь ровно
вздымалась по мере того, как он концентрировался. Она припомнила его долгий
пристальный взгляд в день их свадьбы с
Сато. В его глазах она прочла скрытое плотское вожделение. Тогда она подумала,
действительно ли он так хочет ее, как
женщину, или же она символизирует в его глазах то, чем будет обладать
вышестоящее лицо. Акико ясно видела, как любит
Иссии власть. Он был не из тех, кто мог довольствоваться семейными радостями,
домашним очагом и даже своим
положением человека номер два в компании Сато, правой руки босса. Он хотел
распоряжаться всем сверху донизу.
Акико размышляла об этом, пока шла по гладко отполированному полу,
ощущая ступнями упругость половиц. Она
была в одних белых носках, сандалии она сняла и оставила в коридоре,
предварительно закрыв входную дверь. Кроме них
двоих здесь никого нет и никто не придет.
Иссии заметил ее только тогда, когда она подошла совсем близко.
Движение, которое он сейчас отрабатывал, не
давалось ему даже после месяцев упорных тренировок. Но он не злился на себя и не
отчаивался, собираясь попробовать
другой вариант. В этот момент его внимание отвлекла Акико.
Иссии поднял голову. На его коротко остриженных волосах, подобно
капелькам росы, блестел пот. Он поклонился
и произнес традиционное приветствие:
- Как вы поживаете?
Помедлив, она ответила:
- Вашими молитвами. Большое спасибо.
Фраза прозвучала как заученное выражение, не более того.
- Вы так же усердно трудитесь на компанию, как и занимаетесь айкидо?
- Я делаю то, что от меня требуют, оку-сан.
Акико улыбнулась, глядя поверх его склоненной головы. Кожа на голове у
него покраснела, как медь.
- И только?
Он поднял голову и устремил на нее взгляд своих карих, мнимо кротких
глаз. На минуту Акико показалось, что
перед ней величественная статуя некоего божества. Но тут он моргнул, и
впечатление прошло.
- Я не робот, если вы это имеете в виду. Я делаю для компании больше,
чем должен делать.
- Каким образом?
- При помощи своего ума.
- Вы бесстыдный человек!
- Я приношу свои извинения, оку-сан. - Он снова склонился перед ней. -
Пожалуйста, простите меня.
Уголки ее губ изогнулись вверх. Она выбросила руку вперед, взялась за
его шест и потянула на себя. Он поневоле
сделал шаг ей навстречу. Она кокетливо улыбнулась, давая ему понять, что она -
женщина. Выражение его лица напомнило
ей его жадный взгляд в день свадьбы. Она приникла к нему.
- Ты этого хочешь, не так ли? - прошептала она ему на ухо.
Она почувствовала, как он испугался ее напора, и усмехнулась про себя.
Он колебался, разрываясь между чувством
долга и влечением к ней. Воспользовавшись этим, она резким движением переломила
шест о его правое плечо. Его ум и
тело были парализованы.
В глубине ее души шевельнулась жалость к нему. Жалкий и сломленный, он
упал на колени, не выражая ни
малейшего протеста. Куда девалась его храбрость, его мужское превосходство!
Теперь он был ничем - не идол для
поклонения, не защитник и не опора для женщины, он не был - она это видела -
даже врагом. Он просто ждал конца.
Его покрытое бисеринками пота лицо было обращено к ней. Это был пот
боли. Неровное дыхание вырывалось из
его полуоткрытого рта, силы, казалось, покидали его.
Акико долго смотрела на него сверху вниз, ее мысли текли спокойно, как
дождь. Потом она обнажила свой меч и
увидела отражение его блестящего лезвия в глазах Иссии. При виде его ужаса она
подумала, что на земле больше не
осталось воинов.
Затем резким и точным взмахом своего катана она отсекла обе его ступни.
Когда большой черный "мерседес" въехал на стоянку, шофер обошел его и
открыл Сэйити Сато дверцу. Утро
сверкало росой. Рядом с шофером сидели еще двое, Сато не делал без них и шагу -
так было принято в кругу влиятельных
людей Японии. На этот раз, однако, он велел им остаться в машине.
По усыпанной сосновой хвоей аллее он совершил свое одинокое
еженедельное паломничество. Когда ему случалось
бывать в Токио, то независимо от погоды он приезжал сюда на берег озера.
Снизу, сквозь плотные кроны сосен и криптомерий, пробивался отраженный
от воды солнечный свет.
Поднимаясь к внутреннему дворику храма, Сато прошел через покрытые
красным лаком ворота мёдзин тории и
задержался на миг у ящика для пожертвований. Потом позвонил в священный колокол,
чтобы разбудить отдыхающих
"ками" и дать им знать о приходе паломника.
Войдя внутрь храма, Сато остановился у заставленного подношениями
столика. Вокруг стола располагались в
сидячих позах вырезанные из дерева фигуры лучников, копейщиков и самураев с
мечами.
Перед закрытой дверью, ведущей во внутреннее помещение, где находились
"ками", висели "гохэй", сложенные
гармошкой полоски бумаги. Рядом лежал хараигуси, очистительный жезл, сделанный
из небольшой ветки священного
дерева сакаки. Над ними висели полотнища с изображением облаков и луны, что
указывало на присутствие "ками". Тут же
был подвешен кусок парчи, украшенный драгоценными камнями. На ткани можно было
видеть щит и меч,
символизирующие мудрость и справедливость "ками" и дающие защиту от злых сил.
Прямо за полотнищами на столе лежало священное зеркало - наиболее
важный и загадочный элемент синтоистской
религии. Оно должно было отражать чистейший свет, чтобы иметь возможность
представить все таким, каким это является
на самом деле и каким мы хотели бы его видеть.
Разве не говорил Дзинно Сётоки, что "зеркало ничего не скрывает. Оно
ничего не добавляет от себя. Все хорошее
или плохое, правильное или неверное отражается без искажений". Разве дух богини
Солнца не был пойман таким же
зеркалом, висевшим у входа в ее пещеру?
Сато опустился на колени перед этим зеркалом, всматриваясь в его
всевидящее око. Его омывал ясный свет, он
жаждал спокойствия мысли и духа, более глубокой сосредоточенности сознания,
символом которого было сверкающее
внизу озеро. Он призвал к себе "ками".
В считанные мгновения его охватило особое состояние покоя, к которому
он привык с юных лет. У него было такое
ощущение, словно откуда-то извне вдруг вырос мост, связавший воедино его
сущность и сущность его высокочтимого отца.
Старший Сато в течение своей жизни приходил к этой гробнице почти каждый день, и
когда Сэйити только начал ходить,
отец стал брать его сюда вместе с Готаро.
Это место притягивало Сэйити даже тогда, когда он был маленьким
мальчиком, и пока его старший брат шалил и
позевывал рядом с ним, Сэйити ощущал, что эта атмосфера обволакивает его, словно
поток отраженного от этого зеркала
света. И когда его почтенный отец умер, он, после погребальных обрядов, совершил
туда собственное паломничество,
пройдя по узенькой скользкой тропе. По ней же много лет спустя все его гости на
второй свадьбе спустились на берег озера.
Над ним по-прежнему клубился туман; так, вероятно, было и вечность назад, на
заре незапятнанной японской истории.
Так бывало лишь тогда, когда он пристально созерцал поверхность озера,
которое Сэйити неизменно связывал с
отцовским "ками". И он приходил сюда регулярно, чтобы быть как можно ближе к
истории своей семьи.
Требовалась вся накопленная ими мудрость, чтобы разобраться в
круговороте жизни. Было похоже на то, как если
бы весь его мир рушился. Он созидал его тридцать семь лет, и вот за какой-нибудь
год с небольшим все оказалось на грани
развала. Даже теперь, оглядываясь назад, он не смог бы сказать, как это
произошло. Возможно, они никогда не ввязались
бы в это "Тэндзи", но правительство ясно дало понять, что, если проект окажется
успешным, их ждет награда. "С помощью
"кэйрэцу", при поддержке семи крупнейших японских компаний, это казалось вполне
реальным", - думал теперь Сато.
Но хотя правительство вливало немалые государственные средства в
"Тэндзи", тем не менее оставалось огромное
число второстепенных расходов, которые возлагались на "кэйрэцу". Это входило в
его обязанности, вопрос о
государственном финансировании не стоял. Более шестидесяти миллионов долларов
было истрачено "кэйрэцу" за
четырнадцать месяцев - баснословный расход для любой корпорации, какой бы
огромной она ни была.
Сато предполагал, что "Тэндзи" была одной из главных причин того, что
Нанги решился связаться с гонконгскими
банками. Сато был против этого с самого начала - его пугали превратности
финансовой фортуны Королевской Колонии. Это
было равносильно тому, чтобы сунуть свою ногу в медвежий капкан и ждать, когда
он захлопнется.
Но Нанги настаивал, и Сато вынужден был подчиниться его воле: им срочно
требовались новые капиталы, как для
"Тэндзи", так и для возмещения убытков, понесенных их сталелитейным
производством. У них было много незанятых
рабочих рук, и им ничего не оставалось, как исправно платить всем жалованье и
пенсии, хотя завод был загружен всего
лишь на семьдесят процентов. Теперь Сато был близок к заключению сделки по
продаже "кобуна". Это принесло бы им не
слишком большой доход, но в конце концов они как-нибудь выкрутились бы.
Однако теперь всего этого могло оказаться недостаточно. Сделка с
Томкиным была отложена до возвращения
Линнера, а у Сато появилось чрезвычайно неприятное ощущение под ложечкой, с тех
пор как Нанги позвонили из
Паназиатског
...Закладка в соц.сетях
