Жанр: Боевик
Николас Линнер 2. Мико
... им в воздухе, пока
чернила не подсохли, потом свернул листок. -
Вы получите копию после того, как завещание будет оглашено.
Грэйдон протянул ему руку.
- Желаю удачи, мистер Линнер, - сказал Грэйдон, наклонив голову. -
Теперь настало время уведомить компанию и
заняться устройством похорон.
- Нет. Это сделаю я. И прошу вас, Грэйдон, пожалуйста, не сообщайте
ничего в офис, пока я не переговорю с
дочерьми Томкина.
- Конечно, мистер Линнер. Как пожелаете. - Адвокат вышел из комнаты.
Николас оглядел кабинет: японцы намеренно не смотрели в его сторону. Он
подошел к ним и церемонно
поклонился.
- Сато-сан, Нанги-сан, Иссии-сан! Я назван преемником Томкина. Компания
теперь моя.
Николас поднял глаза, наблюдая за их реакцией, но те вели себя очень
сдержанно и осмотрительно. Слишком
много произошло всего за один день.
Первым заговорил Сато:
- Примите наши поздравления, Линнер-сан. Я огорчен, что ваша удача
совпала со столь трагическими
обстоятельствами.
- Спасибо, Сато-сан. Ваше участие глубоко трогает меня.
Иссии также выразил свое участие, искренне, но без излишнего
любопытства. Нанги промолчал. Все правильно.
Пора двигаться дальше.
- К сожалению, мне придется сразу же вернуться в Штаты и проследить за
погребением. Наши переговоры
придется отложить.
Все обменялись поклонами.
- Это - карма, - сказал Сато.
- Но я не хочу сорвать заключение сделки, - продолжал Николас. - Я
вернусь так быстро, как только позволят
приличия. Поэтому я считаю, что должен предоставить вам некоторую информацию,
сколь бы странной она вам ни
показалась.
Теперь он полностью завладел их вниманием. Хорошо, подумал Николас.
Дело идет на лад.
- Сначала я не хотел ничего рассказывать, считая, что нужны какие-то
новые доказательства. Я полагал, что смогу
быть в этом полезен. Однако обстоятельства диктуют другое. Поскольку я уезжаю, а
наше взаимное соглашение остается
нерушимым, я не хочу, чтобы возникли какие-то помехи, и должен теперь же дать
исчерпывающий ответ на вопрос Нангисан.
Он спрашивал, знаю ли я, каким образом смерть Кагами-сан связана с у-син. Я
честно признался, что не видел ничего
подобного. Но я слышал об этом.
- Как это произошло? - спросил Сато. - Что на самом деле случилось с
Кагами-сан? Мы должны знать.
И Николас рассказал им, как и Томкину, древнюю легенду. Атмосфера
становилась наэлектризованной.
- Я думаю, нам пора расходиться, - сказал Нанги, прерывая молчание.
Приехали одетые в униформу санитары, вызванные доктором, и начали
заворачивать тело Рафаэля Томкина в
серебристо-серое пластиковое покрывало.
Иссии вышел. За ним последовал Сато и доктор. Но Нанги задержался. Его
лицо было бледно, как у гейши,
напудренной рисовой пудрой. Он не сводил с Николаса своих темных глаз.
Они стояли рядом.
- Через три дня, - сказал Нанги, - цветы сакуры пробудятся к жизни, они
распустятся, как таинственное облако,
небеса ненадолго сойдут на землю... Когда бутоны распускаются, мы обретаем
радость. Когда они увядают, мы утешаемся
богатством наших воспоминаний. Разве не такова вся наша жизнь?
Серебристо-серый пластик с сухим шорохом накрыл лицо Рафаэля Томкина,
обрекая его на вечное молчание.
Весна 1945 - осень 1952. Киото. Токио
Тандзан Нанги оправился от последствий войны и вышел из военного
госпиталя, где лечился, пока его страна
медленно теряла силы в отчаянной борьбе с Западом. Он решил вернуться домой.
Он встал со своей антисептической кровати 11 марта 1945 года - почти
через год после того, как его сняли с
импровизированного плота. Госпиталь предъявлял на него свои права, скальпель
хирурга вновь и вновь испытывал его
плоть, пытаясь восстановить нервы и мускулы после нанесенных ему повреждений.
Глаз совершенно ничего не видел, и
врачи смогли только сшить веки, чтобы прекратился мучивший Нанги безостановочный
тик.
Но с ногами дело обстояло иначе. После трех продолжительных операций к
нему вернулось частичное владение
конечностями. Он не подвергся, как боялись доктора, унизительной ампутации. Но
они сказали Нанги, что ему придется
учиться ходить заново, и это будет долгий, мучительный процесс. Нанги это не
заботило, он был благодарен Господу
Иисусу, которому молился во тьме и который посчитал возможным сохранить ему
жизнь.
В те времена путешествовать было тяжелым делом для гражданского лица,
даже героя воины. На тех, кто не носил
формы и не направлялся к пункту мобилизации, не обращали никакого внимания. У
Японии, попавшей в тяжелое
положение, появилось много других забот. Господство военной бюрократической
машины было в стране сильно, как
никогда.
Но дух единства пронизывал всю Японию, над которой сгущались тучи
войны. И Нанги в конце концов совершил
поездку в Токио на разбитом деревенском грузовичке, который с грохотом
подпрыгивал на дорожных ухабах и ямах и
останавливался чуть ли не на каждом повороте, пропуская военный транспорт.
Оказалось, что Нанги напрасно утруждал себя.
Над Токио небо было черным, но густой едкий туман не имел никакого
отношения к дождевым облакам, висевшим
выше. Воздух был душным от пепла, который покрывал лицо и руки, забивался в рот
и в ноздри вместе с песком.
Нанги с трудом стоял на ногах в кузове трясущегося грузовика, когда они
въехали в столицу. Казалось, что от нее
ничего не осталось. Токио лежал в руинах. Из-за сильных ветров видимость была
плохая, и Нанги приходилось все время
моргать, чтобы уберечь глаза от пепла. Не только здания и кварталы - целые
районы города были сожжены дотла. На месте
дома, в котором когда-то жила семья Нанги, теперь лежала груда обломков, и
экскаваторы расчищали путь среди
громоздящихся почерневших каркасов зданий. Нанги узнал, что в живых здесь никого
не осталось. Пламя горящего
напалма вместе с сильными ветрами - теми самыми, которые вызвали ужасный пожар в
Токио в 1920 году, - выжгло, как в
печке, почти половину города.
Нанги некуда было ехать, кроме как в Киото. Он не забыл, что обещал
Готаро повидать его младшего брата -
Сэйити.
Древняя столица Японии, избежав полного разрушения, не превратилась,
как Токио, в черный дымящийся скелет.
Но с едой здесь было плохо, и голод все еще свирепствовал. Нанги раздобыл
маленький кусок хлеба, баночку джема,
немного масла и шесть дайконов - длинных белых редек. Все это он принес в дар в
дом Сато как компенсацию за неудобства
и нарушение покоя, причиненные его визитом.
В доме он обнаружил только старую женщину, с прямой осанкой, плотно
сжатыми губами и жесткими седыми
волосами, туго стянутыми на затылке. На этом лице, изборожденном морщинами,
сверкали по-детски любопытные глаза.
- Хай? - Вопрос прозвучал несколько агрессивно, и Нанги вмиг вспомнил,
что Готаро рассказывал ему о своей
бабушке.
Эта семья пережила много страданий и смертей, и Нанги не мог принудить
себя стать вестником еще более
ужасных событий. В хаосе войны, весьма вероятно, известие о смерти внука еще не
достигло ее.
Нанги вежливо поклонился и, передав старухе пакетик с едой, сказал, что
служил вместе с Готаро и что тот передает
ей знаки своего уважения. Старуха хмыкнула, ее нос слегка вздернулся, и она
сказала:
- Когда Готаро-тян жил здесь, он никогда не выказывал мне почтения.
Но она явно была довольна этим сообщением и, поклонившись, отошла в
сторону, пропуская Нанги в дом.
Нанги еще трудно было двигаться, и она так естественно и мило
отвернулась, что Нанги так и не смог никогда
понять, действительно ли она сделала это для того, чтобы не поставить его в
неловкое положение.
Оба-тяма - Нанги, как и все остальные, воспринимал ее только как
бабушку, - пошла приготовить чай - знак почета
гостю в эти мрачные, безнадежные дни.
Они сидели друг напротив друга, как это принято между гостем и
хозяином, учеником и сэнсэем, их разделяло
татами, и они пили слабый чай. Заварку, похоже, использовали не один раз.
Оба-тяма говорила, а Нанги слушал, время от времени отвечая как можно
обстоятельнее на ее умные,
проницательные вопросы, и, путаясь, лгал, когда речь заходила о местонахождении
Готаро.
- Война разрушила нашу семью, - сказала со вздохом старуха, - точно так
же, как и страну. Зятя моего похоронили,
дочь - в больнице и теперь уже не выйдет оттуда. Япония никогда не станет
прежней, что бы ни делали с нами американцы.
Взгляд ее блестящих глаз был твердым, и Нанги подумал, что не хотел бы
иметь эту женщину своим врагом.
- Но я боюсь не американцев. - Она вздохнула опять, покачала головой и
отпила немного чая.
Как раз в тот момент, когда Нанги показалось, что старуха потеряла нить
мыслей, она заговорила, постепенно
приобщая его к своему жизненному ритму.
- В войну вступили русские. - Эти слова прозвучали, как смертный
приговор. - Они выжидали до последнего
момента, до тех пор, пока исход войны не стал ясен даже им, с их медлительными,
как у медведей, мозгами. Теперь и они
вмешались, бряцая мечами, и тоже захотят отрезать от нас кусок.
Ее белые руки, с кожей прозрачной, как фарфор, крепко сжимали крошечные
чашки без ручек.
- Ты видишь эти чашки, друг моего внука?
Нанги послушно посмотрел: они были такие тонкие, что свет, падавший из
окна, насквозь проходил через них,
придавая молочный блеск фарфору. Нанги кивнул.
- Они великолепны. Оба-тяма снова хмыкнула.
- Мне подарил их недавно один мой дальний родственник. Он остановился у
меня по пути из Токио в деревню. Он
стал сокайдзином. Я умоляла его остаться здесь, но он не выдержал бомбардировок
Токио и не смог больше оставаться в
городе. Ни в каком городе. Бедняга, он даже не понимал толком, почему бежит, но
под конец он улыбнулся и сказал мне:
- Оба-тяма, бомбардировки Токио заставили меня за последние три месяца
убегать четыре раза. Сначала я бежал из
своего дома, которого больше нет, а потом перебегал из одного временного убежища
в другое. И всякий раз уменьшалась
моя бесценная коллекция антиквариата эпохи династии Тан. Там огонь пожрал
рукописи, здесь разбилась ваза, когда я
оступился на улице. - Он отдал мне эти чашки. - Я вижу, что твоя жизнь все еще
течет спокойно, оба-тяма, пожалуйста,
возьми их. Это все, что осталось от моей коллекции. Теперь я свободен и могу
начать жизнь сызнова, не перетаскивая свою
коллекцию, как обременительный горб. Война заставила меня по-иному взглянуть на
жизнь.
Держа чашку двумя пальцами - указательным и большим, - оба-тяма
повернула чашку к свету.
- Представь себе! Я держу в руке вещь, созданную в эпоху династии Тан!
Нанги почувствовал нотку священного трепета в ее голосе, и его это не
удивило. Он по-новому взглянул на свою
чашку, изумляющую и своей древностью, и артистизмом работы. Как и большинство
японцев, Нанги ценил все, что
относилось к этой наиболее почитаемой китайской династии.
Оба-тяма осторожно поставила антикварную чашку и на мгновение закрыла
глаза.
- Но теперь какая польза от разговоров об искусстве, о древностях?
Русские вот-вот придут сюда вместе с
американцами, и от нас ничего не останется. - За отчаянием в ее голосе Нанги
почувствовал глубинные, неизменные
чувства гнева и ужаса перед Советами. В нем вспыхнуло страстное желание
преодолеть разделившие их преграды,
созданные традициями и этикетом, и коснуться руки женщины, успокоить ее, сказав,
что все будет хорошо. Но не смог.
Слова застряли в горле, как иглы, потому что Нанги знал: хорошего им всем ждать
не приходится.
Он уже открыл было рот, собираясь сказать хоть что-нибудь, чтобы
нарушить это напряжение, тяжелое молчание,
но тут раздался громкий стук в дверь. Глаза оба-тяма прояснились, она с поклоном
извинилась перед гостем.
Нанги сидел молча, не оборачиваясь, спиной к парадной двери. Он слышал
только тихий шепот, потом воцарилось
короткое молчание, и шепот возобновился. Дверь закрылась, и больше Нанги ничего
не услышал, пока не вернулась обатяма.
Она уселась напротив него, слегка наклонив голову, так что глаз почти
не было видно.
- Я получила известия о Готаро-сан. - Голос оба-тяма был похож на
легкий, плывущий в воздухе дымок,
прозрачный и пустой. - Он не вернется домой.
Может быть, оба-тяма всегда говорила о смерти с такой поэтической
тонкостью, но Нанги подозревал, что это не
совсем так. Готаро был для нее чем-то особенным, каким стал и для него самого за
то короткое, но удивительно насыщенное
время, в течение которого они общались.
Под солнечными лучами танцевали, кружась, пылинки. Их призрачная жизнь
только подчеркивала царящую в
доме пустоту.
Тихий шум машин, доносящийся с улицы, казался Нанги таким же далеким,
как воспоминания, пробуждаемые к
жизни выцветшей фотографией. Целая эпоха проходила перед ним, будто медлительный
кортеж с траурным катафалком,
усыпанный черными розами. Аромат прошлого был везде, и рука об руку с ним шла
лишь мрачная неуверенность в
неведомом будущем.
От оба-тяма медленным потоком исходило отчаяние, хотя она изо всех сил
старалась казаться твердой и внутренне
спокойной.
Безнадежность ее ситуации глубоко взволновала Нанги, пока они сидели
вот так, глядя друг на друга. Лицо обатяма
с кожей, похожей на измятую папиросную бумагу, было испещрено следами,
оставленными кармой, ее сердце
исходило болью от бремени новой потери, еще одной в цепи горьких потерь.
Потом Нанги вспомнилось стихотворение, не совсем хайку, но утонченно
трогательное, написанное в XVIII веке
Тиё, причисляемой к величайшим японским поэтессам. Она написала его после смерти
маленького сына, и стихотворение
было замечательно и высказанными, и невысказанными эмоциями.
Он начал читать его вслух:
Охотник за стрекозами
Сегодня куда направился он,
Размышляю я...
Они оба заплакали. Оба-тяма, досадуя на отсутствие хороших манер,
поспешно отвернулась, и Нанги видел только,
как вздрагивают ее худенькие плечи и склоненная седая голова.
Через некоторое время он спросил:
- Оба-тяма, а где сейчас Сэйити-сан? Он должен быть с вами.
Ее глаза были прикованы к татами. Оба-тяма не поднимала глаз, будто
отыскивая на нем какие-то дефекты. Потом
она шевельнулась, словно собираясь с силами, чтобы заговорить.
- Он совершает паломничество в мавзолей Токугавы в Никко.
Нанги поклонился.
- С вашего разрешения, оба-тяма, я доставлю его сюда. Его место здесь.
Сейчас семья должна быть вместе.
Теперь старуха подняла голову, и Нанги увидел, что ее бьет
непрекращающаяся мелкая дрожь.
- Я была бы более благодарна... если бы ты привел мне старшего внука...
В уголках ее глаз алмазами сверкали слезы, которые она удерживала
невероятным усилием воли.
Нанги счел, что настало время оставить ее наедине со своим горем. Он
церемонно поклонился, поблагодарив за
гостеприимство, проявленное в эти недобрые времена, и с трудом поднялся на ноги.
- Тандзан-сан. - Она в первый раз назвала его по имени. - Когда ты
вернешься вместе с Сэйити... - Она держала
голову очень прямо, прядь волос упала ей на ухо. - ...ты останешься с нами. -
Голос ее звучал твердо. - Каждому молодому
человеку нужен дом, куда он мог бы вернуться.
Плотная зелень криптомерии преграждала путь серому туману, все еще
стоявшему над выжженным Токио, где
тысячи людей рылись в огромных грудах булыжников и почерневших скелетов,
оставшихся после Красной Ночи, -
городские фермеры с граблями, покрытыми пеплом, собирали жатву отчаяния.
Он страшных ветров прошлой недели остался лишь ласковый ветерок, под
которым склонялись верхушки
криптомерий, и их шорох, смешиваясь с жужжанием насекомых, воссоздавал гармонию,
которая всегда была присуща
этому парку.
По каменному пешеходному мостику Нанги перешел на другую сторону
ручейка и двинулся по извилистой
тропинке, бегущей по склону холма через густые заросли. Она привела его к
позолоченным воротам Ёмэй и к усыпальнице
Токугавы. Нанги не рассказывал об этом оба-тяма, потому что не было подходящего
случая, но он тоже, учась в школе,
провел немало счастливых часов в глубокой задумчивости на краю этого последнего
прибежища тех, кто сделал Японию
великой.
В том, что сёгунат Иэясу Токугавы положил начало истории современной
Японии, у Нанги не было абсолютно
никакого сомнения, но только позднее, в трудные и беспокойные годы, которые
тогда еще были впереди, он в полной мере
сумел оценить тот взгляд, который он выработал для себя теперь. Этот сёгун был
первым в династии, правившей более
двухсот лет, именно он укротил нрав бесчисленных "даймё", у него одного хватило
силы и хитрости, чтобы подчинить этих
могущественных местных властителей своей воле и положить конец междоусобным
распрям.
Тем самым он, Иэясу, разумеется, обеспечил великий двухсотлетний мир и
навсегда изменил путь исторического
развития Японии. Ибо он фактически ликвидировал класс самураев. Воинам не было
места в мирное время, им нечего было
делать. И во время его правления самураи постепенно превратились в чиновников,
выполняя административные функции и
став чем-то вроде "служилой знати" - и только.
Нанги часто слышал, как в школе, где проницательные умы были еще
достаточно молоды, чтобы не утратить
объективного взгляда на вещи, который потом вытравят возраст и полная
вовлеченность в систему, говорили, что японское
правительство основывается на разделении силы и власти. Чтобы понять это, Нанги
пришлось вернуться к своим занятиям
историей, чтению книг по тем областям знаний, которые его преподаватели явно
игнорировали в своем рвении завершить
учебный план семестра. Там, в своих книгах, он и отыскал ложные исторические и
политические императивы, ставшие
ответами на его вопросы.
Двойная феодальная власть кланов Тёсю и Сацума в конце концов положила
конец сёгунату Токугава. Однако
вызванная этим правительственная коррупция породила такой общественный протест,
что и эти династии были в свою
очередь свергнуты олигархами Мэйдзи. Началась эпоха Реставрации.
Захватившая власть клика создала правительство, сходное с тем, какое
было в Германии Бисмарка. У многих из
этих лидеров-были прочные связи с Германией, и это отчасти объясняет, почему они
предпочли такую форму правления.
Другая причина состояла в том, что они неявным образом хотели удержать свой
контроль над правительством, которое, по
крайней мере внешне, должно было отзываться на нужды народа в полном объеме.
И ради этой цели они приступили к созданию того, что они нарекли
неполитической гражданской бюрократией. По
иронии судьбы олигархи Мэйдзи, так страшившиеся традиционных самураев, что пошли
на официальное упразднение их
института, были вынуждены искать руководителей вновь созданной бюрократической
машины среди остатков
ненавистного им класса.
Но они были полны решимости сохранять эту необъятную и могущественную
буферную силу, пока в 1890 году не
был создан новый национальный парламент и кандидаты от политических партий не
приступили к проведению кампаний за
общественную поддержку за власть.
Бисмарковская система "монархического конституционализма" сослужила
хорошую службу также и олигархам
Мэйдзи, поскольку она делала премьер-министра и армию ответственными не перед
парламентом, а перед монархом.
Временным результатом этого был относительно слабый и неэффективный парламент, а
также мощная бюрократия, в
которую как бы вплетались сторонники олигархов Мэйдзи. Вот как была осуществлена
воля народа.
И все же при всех своих увертках и недозволенных способах правления
развитие неполитической бюрократии в
качестве центра правительства получило серьезное одобрение японцев, так как жива
еще была память о привилегиях,
предоставленных двум родам, Сацума и Тёсю, что вызывало всеобщее возмущение.
Японцы высоко ценили в гражданской
бюрократии то, что туда был открыт доступ всем молодым людям, которые учились
прилежно и старательно и выказывали
надлежащие способности и волю, чтобы получить высокий балл на экзаменах, которые
были вполне беспристрастны и
справедливы.
Однако окончательного результата олигархи Мэйдзи, по всей вероятности,
предвидеть не могли. Ибо с
укреплением могущества бюрократии в качестве центра нового правительства и со
смертью последнего из этих олигархов
подлинная власть в правительстве полностью перешла в руки чиновников, как
гражданских, так и - что было не менее
важно - военных.
И все это можно было считать наследием династии Токугава. Да, это был
важный урок, в особенности для молодого
человека, который, скитаясь по стране, которой вскоре суждено было потерпеть
поражение, должен был думать о будущем,
таком неопределенном и неясном.
Перемены наступали, и вид мавзолея династии Токугава, просматривающийся
сквозь кроны деревьев, между
которыми он шагал, убеждал Нанги в том, как сильно ему хотелось бы участвовать в
этих переменах. Ибо альтернатива
была настолько ужасной, что страшно было даже помыслить о ней - быть
проглоченным со всеми потрохами трибуналом по
военным преступлениям, который неминуемо создадут оккупационные силы.
Нанги огляделся по сторонам - никого. Он повернулся и бесшумно сошел с
тропы под укрытие деревьев. Найдя
крошечный свободный пятачок, он опустился на колени и достал свою военную форму
из небольшой сумки, в которой и
содержались все его пожитки. Он свернул ее как попало и поднес к ней горящую
спичку. Через недолгое время все было
кончено. Он поднялся на затекшие ноги и истоптал пепел в серую пыль.
Проделав это, он вернулся на тропу, чтобы разыскать Сэйити Сато и
отвести его домой.
Сэйити был совсем не похож на своего погибшего брата. Прежде всего у
него напрочь отсутствовало то
необузданное чувство юмора, которое так облегчало общение с Готаро. А во-вторых,
он не был христианином. Это был рано
созревший юноша с серьезным подходом к жизни.
В то же время Нанги обнаружил, что Сэйити чрезвычайно сообразителен и
что этот мужчина - о нем просто
невозможно было думать как о мальчике - открыт для новых и необычных способов
мышления. Главным образом из-за
этого качества - столь же редкого, что и тонкий юмор, - эти двое быстро сошлись
на основе искренности и взаимного
доверия.
Что до Сэйити, он стойко перенес известие о смерти старшего брата.
Нанги впервые увидел его, когда некий
черный силуэт возник из мрака в цветном проеме мавзолея. Он представился, и они
довольно долго разговаривали.
А потом, в той интуитивной манере, которая присуща некоторым молодым
людям, Сэйити сказал, глядя в сторону:
- Вы пришли сообщить мне, что Готаро-сан убит?
- Он пал смертью самурая, - сказал Нанги.
Сэйити посмотрел на него как-то странно.
- Вероятно, это не доставляло ему такого удовольствия, какое доставляет
мне.
- В конце концов, он был японцем, - сказал Нанги. - Его... вера в
другого Бога вообще не имела к этому отношения!
- Он повернулся, словно желая переменить тему разговора. - Ты знаешь, он спас
мне жизнь.
То, что в конечном счете связало их, было их общим страстным желанием
не умереть с окончанием войны. Ни
один из них не был солдатом императора, они, безусловно, не думали о себе как о
камикадзе, падающих, подобно лепесткам
сакуры, на третий день ее краткого цветения. При всем при том они были
патриотами, ими двигала любовь к стране. Нанги
был достаточно дальновиден, чтобы желать увидеть, как Япония поднимается из
руин, в которые ее повергла глупая и
неумело проведенная война. А Сэйити был все еще достаточно молод, чтобы верить в
идеальное устройство мира. Если они
будут держаться вместе, думал Нанги, их будет не так-то просто выбить из седла.
Ради этой цели он и стал обучать Сэйити премудростям кан-рёдо,
современного японского "бусидо" - пути
чиновника, в то время как Сэйити уже заканчивал последний курс университета
Киото. Решив, что ему понадобится какойнибудь
особенно яркий пример, чтобы заинтересовать Сэйити этой карьерой,
требующей нового способа мышления, Нанги
спросил его, знает ли он кратчайший путь к политической власти в Японии.
Сэйити пожал плечами.
- Национальный парламент, разумеется, - сказал он с абсолютной
уверенностью, свойственной молодым. - Разве не
там политики приобретают свой опыт?
Нанги покачал головой.
- Послушай меня, Сэйити-сан, ни один из членов кабинета министров Тодзё
никогда не был в парламенте. Все они
в прошлом были чиновниками. И я настоятельно тебе советую всякий раз, когда ты
почувствуешь, что твой интерес к
занятиям ослабевает, вспоминать об этом.
- Но у меня нет никакого желания становиться гражданским служащим, -
недовольно сказал Сэйити. - И я не могу
понять вашего упорного стремления стать таковым.
- А ты никогда не слышал такое выражение: "тэнно но канри"? Нет? Это
определение японского чиновника на
императорской службе. Императорская должность дает им статус "кан". Это слово
китайского происхождения, в старину
оно обозначало дом мандарина, который властвует над каким-либо городом. "Кан" -
это власть, поверь мне, Сэйити. То, что
американские оккупационные войска сейчас делают с нами, не имеет значения, ибо в
конечном счете Японией будет
править "кан", и в один прекрасный день он снова сделает ее великой.
И конечно же, история доказала справедливость слов Нанги. Хотя
оккупационные власти генерала Макартура за
семь лет после 1945 года коренным образом изменили бюрократию, они не уничтожили
ее, да, по правде говоря, и не
смогли бы этого сделать. Фактически они, сами того не желая, даже усилили одну
сферу - экономические министерства.
Оккупационные власти отстранили от власти военных. Им было ведено
сделать это, однако, не понимая
фундаментальных основ японского правительства, они не видели побочных
результатов своих действий. Ибо военные
власти были основным противником экономических министерств.
Однако теперь трибунал по военным преступлениям начал проявлять большую
прозорливость, приглашая на
службу определенных влиятельных членов "дзайбацу", руководимых влиятельными
семьями промышленных синдикатов,
мощь которых в первую очередь и побудила Японию втянуться в эту войну. С
преобразованием этих "дзайбацу" и
неминуемым ослаблением их влияния по мере того, как ревностные чл
...Закладка в соц.сетях
