Жанр: Боевик
Николас Линнер 2. Мико
...янки, с кровью полковника на своих
дрожащих руках, и против него встал всей
своей внушительной мощью Комитет государственной безопасности вместе с милицией,
избивающей диссидентов, чтобы
получить данные о его местонахождении, Таня вывезла его из Москвы, а потом и из
России.
Он был ей многим обязан, и его очень беспокоило, когда она оказалась в
лапах "семьи" - в те дни, конечно, еще не
было Красной Станции. Они забрали ее и в темной камере начали вытворять с ней то
же самое, что делали с ним в КГБ. Он
скоро положил этому конец, рискуя исходом собственного дела, тогда он еще только
возвращался к жизни, которую считал
отрезанной от себя навсегда, отрезанной с такой же уверенностью и
профессионализмом, с какой хирург вонзает скальпель
в человеческую плоть.
Вначале Минк сам находился под подозрением - они боялись, что в
заключении его перевербовали, но когда он
передал им информацию Михаила, его перестали подозревать. Однако они никогда не
узнали, что эту информацию он
получил от Тани спустя длительное время после гибели Михаила в кровавой
московской перестрелке, эта информация
вырывалась из ее горла, когда они коротали длинные суровые ночи в убежище и
ненавистная смерть бродила совсем рядом.
После всех мучений он тогда сильно ослаб, и она делала то, что должен был делать
он: бесшумно выходила из очередного
убежища в пещере или на болоте, приканчивала солдата, который подходил слишком
близко, и возвращалась, измазанная
кровью, чтобы вести его дальше к свободе. Она была сильной и твердой, и она
много раз спасала его, отплачивая за то, что
он вытащил ее вместе с собой при побеге с Лубянки. Скоро он убедился, что ее ум
был таким же быстрым и сильным, как и
ее тело. Ее безупречная память была вместилищем всех секретов Михаила, потому
что Михаил боялся доверять такой
взрывчатый материал бумаге.
Когда за три года до этого Минк, быстро выросший в "семье", предложил
Красной Станции заняться всеми
русскими делами, их спутниками, глобальными исследованиями, ему дали
восемнадцать месяцев на осуществление его
предложений. Ему потребовалось лишь восемнадцать недель, и с этого времени
приличный кусок годового бюджета
"семьи" был ему гарантирован. Он вел об этом переговоры умело и настойчиво -
словно адвокат звезды бейсбола,
обговаривающий с президентом клуба условия контракта. Его контракт был
безупречен. Конечно, при условии, что он и
дальше будет доставлять информацию. Минк не сомневался, что сможет с этим
справиться.
Но сейчас он думал вовсе не о бюджета, не о Тане или даже не о "семье".
В последние несколько месяцев его
одолевали странные мысли. Он ломал голову над тем, как высокоинтеллигентный,
отлично тренированный офицероперативник
по имени Кэррол Гордон Минк оказался в таких ужасных
обстоятельствах.
После своего кошмарного испытания на Лубянке он не предполагал, что его
может постичь такой удар. В те
кровавые дни память о Кэти была единственным, что он позволил себе сохранить.
Все связанное с "семьей" было
решительно заблокировано: в любой момент его могли стащить с железной кровати,
вколоть полный шприц Бог весть
какой смеси - психоделических или нервных стимуляторов, - и он заговорит еще до
того, как поймет, что открыл рот.
Русские в конце концов очень хорошо познакомились с Кэти, но о "семье"
они знали не больше, чем в тот день,
когда снег сработал против него и его схватили. Когда он вернулся в Америку, его
отношения с Кэти были совершенно
испорчены. Ведь он делился своими сокровенными тайнами с людьми, к которым
испытывал лишь страх и отвращение,
будто обсуждал свою сексуальную жизнь с мужчиной, который только что изнасиловал
его жену. В его голове произошел
беззвучный взрыв. Вернувшись из своего персонального ада, он любил Кэти не
меньше, чем прежде, но каждое
прикосновение к ней мысленно возвращало в сырую страшную камеру в центре Москвы.
Его разум не мог этого вынести,
поэтому они жили врозь вплоть до той самой ночи, когда ее убили. И конечно, к
тому времени он убедил себя, что там, в
стенах Лубянки, его лишили способности испытывать сексуальное наслаждение.
И тогда началась эта жуткая неразбериха. Он до сих пор не мог понять,
как ему, безнадежно влюбленному в
женщину, которую он не должен - не мог - любить, удалось вырваться оттуда сюда.
Всего лишь две недели назад он тайно
слетал на уик-энд, чтобы встретиться с ней. Но, Боже мой, кажется, прошло не
меньше двух лет! Он слепо уставился на
свои руки и рассмеялся. Рассмеялся над самим собой. Уж лучше смеяться, чем
заламывать руки, какой же он идиот! И все
же он не мог перестать любить ее, как не мог перестать ненавидеть русских. Какой
восторг охватил его, когда он вспомнил о
подарке, который она ему преподнесла; казалось бы, что в нем особенного, но
такого, он был уверен, у него никогда больше
не будет. Ну как он мог отказаться от всего этого!
И как бы он хотел довериться Тане! Он мог бы без колебания рассказать
ей на ухо секреты всего мира, но только не
свой собственный. Нет, этого он не мог позволить ей знать.
Потому что это его слабость, и она заглянет ему в глаза этим суровым
славянским взглядом, слишком суровым,
чтобы его не заметить, и объяснит, как ему следует поступить. А Минк и сам знал,
что ему следует делать, знал еще
несколько месяцев тому назад. Женщина, которую он любил, должна умереть, должна
- ради безопасности. Каждый день ее
жизни таит потенциальную угрозу утечки опасной информации. Сколько раз в течение
последних месяцев он поднимал
трубку и начинал набирать кодовый номер? И сколько раз приказ о ликвидации
замирал у него на губах, оставляя во рту
едкий привкус пепла? Не мог он этого сделать. И при этом знал, что по-другому не
будет.
- ...здесь.
Он вскинул голову:
- Прошу прощения. Я...
- Задумался, - закончила она фразу. - Да, я это заметила. - Ее глаза,
глаза Михаила, смотрели прямо на него.
- Думаю, пора нам поплавать.
Вздохнув, он кивнул. Она любила повторять, что хорошая разминка для
тела - хорошая разминка для ума.
Таня включила "АСПРВ" - Активную Систему Поиска в Реальном Времени,
новейшую разработку, которую
"семья" установила на Красной Станции по приказу ее директора. Эта система
теперь следит за всеми входящими и
исходящими сообщениями. В этом режиме она была запрограммирована Минком для
того, чтобы самостоятельно
управляться с первыми тремя номинальными уровнями данных. Для уровней с
четвертого по седьмой она должна была
ждать инструкций Минка, как действовать в каждом конкретном случае.
Они поднялись на лифте на три этажа вверх и прошли две электронные
проверки безопасности.
У раздетого Минка было стройное крепкое тело, по крайней мере лет на
десять моложе его истинного возраста.
Издали казалось, что это совершенно обычное, нормальное тело, но когда подойдешь
ближе, различимы твердые рубцы и
шрамы, пятна белой омертвелой кожи, безволосой и глянцевой. Лубянка усердно
поработала над ним.
Он мастерски, почти без брызг, нырнул в воду. Через мгновение Таня
последовала за ним в бассейн олимпийских
размеров. На обоих были простые нейлоновые купальники. Минк с восхищением
смотрел на ее гибкое мускулистое тело.
Он ценил ее быстрый ум, ее неистощимую изобретательность по части ловушек для
русских в их собственной игре, но
забывал о ее физическом совершенстве, и такие минуты, как сейчас, заново
поражали его, как гром среди ясного неба. У нее
были широкие плечи и узкие бедра спортивно развитой женщины, но ничего мужского
в ней не было. Просто сильная
женщина. Минк никогда не делал типично мужской ошибки, приравнивая первое ко
второму.
Они без остановки переплыли бассейн взад-вперед десять раз, следя за
скоростью и энергией друг друга и
подбадривая себя этим.
Как обычно, это соревнование выиграла Таня, но с меньшим отрывом, чем
несколько месяцев назад.
- Совсем немного не дотянул, - сказал он, переводя дыхание и вытирая
воду с лица. - Совсем, черт возьми,
немного.
Таня улыбнулась в ответ:
- Ты тренируешься больше, чем я. Мне следует об этом помнить.
Выйдя из воды, он уселся на бортике бассейна. Его темные волосы
прилипли ко лбу, придавая ему вид римского
сенатора. Светло-серые глаза казались неестественно большими. Недавно он сбрил
свои густые и жесткие усы и приобрел
удивительно мальчишеский вид - ни за что не дашь его сорок семь.
Таня, все еще не выходя из воды, терпеливо ждала, пока он заговорит.
После разговора с доктором Киддом в НьюЙорке
у него все время было суровое выражение лица. Она не знала, о чем они
говорили, но надеялась, что этот разговор -
единственное, что его тревожит.
Он был мужчиной, которому при иных обстоятельствах она бы была не прочь
понравиться. В нем было то, что
больше всего восхищало ее в людях: интеллектуальная внешность.
- Все это проклятый Николас Линнер. - Минк говорил, как всегда, резко,
отрывисто. - Думаю, им надо заняться как
можно скорее.
Теперь она поняла, о чем они разговаривали с доктором Киддом, но ничего
не сказала.
Серые глаза Минка остановились на ней:
- Ни секунды не сомневаюсь, что этот подлец мне не понравится; слишком
уж он себе на уме... И конечно же,
чудовищно опасен.
- Я прочитала досье, - сказала она, вытягиваясь с ним рядом. - Агрессия
не в его природе.
- О да, - согласился Минк. - И это наш ключик к нему. Пока он на нашей
территории, хлопот с ним не будет.
Следовательно, мы должны держать его поблизости и сразу избавиться от него,
когда получим то, что нам надо. - Он провел
руками по своим почти безволосым бедрам. - Потому что если позволить ему
вернуться на свое поле, тогда помоги нам
Господь! Мы потеряем его, русских и вообще все.
- Алло?
- Ник... Ник, где ты был? Я весь день стараюсь до тебя дозвониться!
Он что-то буркнул в ответ. Веки его были будто склеены.
- Ник?
Его одолевали видения. Он мечтал о Юко. Свадебная церемония перед
могилой Токугавы, черный бумажный змей,
реющий в небе, серые чайки, спешащие в укрытие. Юко в белом кимоно с темнокрасной
каймой, оба они перед
буддистским священником. Негромкие песнопения, как снег, кружащийся между
ветвями сосен.
- Ник, ты где?
Он держал ее руку в своей руке, пение становилось громче, она
поворачивает голову, и... перед ним пожелтевший
от воды череп. Он отшатывается, потом видит, что это Акико. Акико или Юко? Кто
же из них? Кто?
- Прости меня, Жюстин. Вчера была свадьба Сато. Празднование
продолжалось до...
- Ничего страшного, - сказала она, - у меня фантастические новости.
И только сейчас он заметил в ее голосе нотки волнения.
- Что случилось?
- В тот день, когда ты улетел, я разговаривала с Риком Милларом.
Помнишь, он рассказывал мне сказки про
необыкновенную работу? Так вот, я ее получила! Я так волновалась, что приступила
к ней прямо в пятницу!
Николас провел рукой по волосам. Близился рассвет. Он все еще жил
событиями вчерашнего дня, он все еще не
мог забыть тот головокружительный миг, когда Акико медленно опустила веер. Это
лицо! Его преследует одно и то же
видение, он потерял ощущение времени и обречен снова и снова переживать тот
ужасный миг, пока... не найдет ответа.
- Ник, ты хоть что-нибудь уловил из того, что я тебе сказала? - Теперь
в ее голосе слышалось раздражение.
- Я считал, что ты хочешь работать сама на себя, Жюстин, - ответил он,
хотя мысли его по-прежнему были далеко. -
Не понимаю, зачем тебе связывать себя...
- О Боже, Ник! - Ее зазвеневший рассерженный голос наконец дошел до
него. Это уж чересчур: его согласие на
отвратительную работу, то, что он так далеко сейчас, ее страшное одиночество
этими долгими ночами, когда неумирающий
дух Сайго возвращался и кружил над ней, а теперь еще его невнимание - точно так
же уходил в себя ее отец, когда она
больше всего в нем нуждалась. Как же ей нужен сейчас Николас! - "Поздравляю! -
Вот что ты должен был сказать: - Я рад
за тебя, Жюстин!" Что, это так трудно?
- Конечно, я рад, но мне казалось...
- Боже мой, Ник! - Что-то в ней прорвалось, будто широкий поток хлынул
сквозь дамбу. - А не пошел бы ты к
черту?
И на другом конце провода воцарилась мертвая тишина. Когда он
попробовал набрать ее номер, раздались короткие
гудки. "Ну и ладно, - с грустью подумал он. - Сейчас я не в том состоянии, чтобы
приносить извинения".
Голый, он опять улегся в постель, на покрывало, и задумался над тем,
как часто воспоминания предавали его.
Ровно в 9 утра мисс Ёсида негромко постучала в дверь его номера. Точно
в назначенное время.
- Доброе утро, Линнер-сан, - сказала она. - Вы готовы?
- Готов, но признаться, я не успел купить... Она вынула из-за спины
руку и протянула ему длинный аккуратный
сверток.
- Я взяла на себя смелость принести ваши благовонные палочки. Надеюсь,
это вас не обидит?
- Напротив, - ответил он, - я вам весьма признателен, Ёсида-сан.
Было воскресенье. Грэйдон находился в Мисаве, навещая сына, а Томкин
все еще валялся в постели, пытаясь
избавиться от простуды. Самое время для исполнения семейного долга.
В салоне лимузина с затемненными стеклами на выезде из города Ник
обратил внимание, что она сменила макияж.
Сейчас ей можно было дать лет двадцать, и он осознал, что не имеет четкого
представления о ее возрасте.
У нее был спокойный, почти отсутствующий вид. Она сидела на заднем
сиденье по другую сторону от него,
сознательно оставив пространство между ними, которое могло бы означать и стену.
Несколько раз Николас порывался что-то сказать, но при виде ее
сосредоточенного лица умолкал. Наконец мисс
Ёсида расправила плечи и повернулась к нему. У нее были огромные глаза.
Солнечные лучи скользнули по ее лицу. На ней
было обычное кимоно, оби и гэта - традиционный японский наряд, мешавший точно
определить ее возраст.
- Линнер-сан, - начала она, запнулась и умолкла. Он увидел, как она
глубоко вздохнула, будто набираясь смелости,
чтобы продолжить разговор. - Линнер-сан, пожалуйста, простите меня за то, что я
хочу сказать, но меня несколько смущает,
что при обращении ко мне вы используете слово "аната". Осмелюсь вас просить
применять более подходящее - "омаэ".
Николас задумался. То, что она говорила, означало, что эмансипация
женщин в Японии - пустые слова, дань
переменам, происшедшим в современном мире, на самом деле мужчины и женщины при
обращении по-прежнему
пользовались разными формами речи: мужчины, обращаясь, приказывали, женщины
просили.
Аната и омаэ означало одно и то же - вы. Мужчины пользовались словом
омаэ, обращаясь к тем, кто был их уровня
или ниже. Естественно, женщины подпадали под эту категорию. Разговаривая с
мужчинами, они всегда применяли слово
"аната" - более вежливую форму. Если им даже и позволялось пользоваться менее
вежливой формой, тогда неизменно
следовало обращение омаэ-сан. И, что бы ни говорили, Николас понимал, что это
порождало в женщинах раболепный
характер мышления.
- Я был бы счастлив, Ёсида-сан, - ответил он, - если бы мы пользовались
одинаковой формой обращения. Не
станете же вы отрицать, что и вы, и я - мы оба заслуживаем одинакового вежливого
обращения.
Мисс Ёсида склонила голову, взгляд влажных глаз уперся в колени. Ее
волнение выдавали только сгибаемые и
разгибаемые пальцы.
- Прошу вас, Линнер-сан, подумать еще раз. Если вы просите об этом,
конечно, я не могу вам отказать. Но
подумайте о последствиях. Как я смогу объяснить Сато-сан столь вопиющий
социальный проступок?
- Но мы ведь живем не в феодальные времена, Ёсида-сан, - сказал как
можно мягче Николас. - Наверняка Сато-сан
достаточно просвещен, чтобы понять это.
Она вскинула голову, и он увидел в уголках ее глаз зарождающиеся слезы.
- Когда я поступила на работу в "Сато петрокемиклз", Линнер-сан, я была
офис-гёрл. Это была моя должность,
функции не имели значения. Одно из требований к офис-гёрл, чтобы она имела
ёситанрэй.
- Красивую внешность? И это в наши дни! Просто представить невозможно!
- Как угодно, Линнер-сан, - тихо сказала она, качая головой, и он
понял, что это самое наглядное подтверждение
сказанного.
- Хорошо, - помолчав, сказал Николас. - Давайте примем компромиссное
решение, мы будем употреблять
обращение "аната" только между собой, когда будем одни. Нечего другим слушать
это богохульство.
Улыбка искривила губы мисс Ёсиды, и она вновь кивнула:
- Хай. Я согласна. - Она отвернулась, взгляд ее устремился на
проносившиеся за окном поля. - Вы очень добры, -
тихо прошептала она.
В отдалении виднелась хрупкая фигурка мисс Ёсиды. Николас повернулся к
могилам своих родителей. Так много
воспоминаний, так много ужасных смертей. Одно быстрое движение плеч, и короткий
меч сделал свое дело. Итами, золовка
Цзон, послушная долгу, взмахнула катана, который навсегда прекратил мучения его
матери. "Дитя чести", - шептала при
этом Итами.
Николас опустился на колени и стал зажигать благовония, но ни одна
молитва не приходила ему на ум. А он-то
считал, что будет помнить их вечно, даже против своей воли и без всякой
надобности. А вместо этого в его голове роились
сейчас совсем иные воспоминания.
Вот он, еще совсем молодой, бродит по крутым лесистым холмам Ёсино,
которые так любили все дзёнины из
"Тэнсин Сёдэн Катори-рю". Позднее он понял: между людьми тайной профессии и этой
землей, которую они сделали своим
домом, существовала некая мистическая связь.
Синий туман, как вуаль, соскользнул с кипарисов и криптомерий, окрасил
все вокруг в нежные пастельные тона
зеленого, синего, розового и белого цвета. Остроглазый дрозд, поблескивая белыми
пятнышками на кончиках крыльев,
будто быстро открывающийся и закрывающийся веер, следовал за ними, перелетая от
дерева к дереву и поддразнивая их.
Николас и Акутагава-сан шли бок о бок, один - в простом черном боевом
костюме ученика - "дзи", другой - в
перламутрово-сером хлопковом кимоно с коричневой оторочкой, какое подобает
сэнсэю. За ними возвышались каменные
стены и зеленые черепичные крыши "Тэнсин Сёдэн Катори-рю", освещаемые солнцем,
поднимающимся из-за горизонта.
Яркие лучи, пробиваясь сквозь ветви, выхватывали конические верхушки сосен и
коричневые иглы с детальной точностью
талантливого живописца.
Стоя в тени, Акутагава-сан сказал:
- Ошибка, которую мы все совершаем, перед тем как прийти сюда, - это
неправильное истолкование понятия
"цивилизация". А ведь история, этика, сама концепция законности - все основано
на этом важнейшем фундаменте.
Длинное меланхоличное лицо Акутагавы-сан с широкими губами, острым
носом и глазами мандарина было
серьезнее, чем всегда. Среди учеников - которые, как все ученики в мире,
придумывали своим сэнсэям клички, чтобы
вернуть себе хотя бы видимость утраченной независимости, - он был известен как
человек без улыбки. Вероятно, в них
было много общего, они узнали себя друг в друге и поэтому сблизились.
Каждый из них был по-своему отверженным в мире отверженных, ибо,
согласно легенде, ниндзя произошли из
самого низшего слоя японского общества - хинин. Но, как это иногда бывает,
легенда стала историей. Истинное
происхождение ниндзя уже не имело значения - эта легенда помогала им усилить
свое мистическое влияние на людей,
склонных к мистицизму.
Среди мальчиков ходили слухи, что Акутагава-сан был наполовину китаец,
и им очень хотелось узнать, почему ему
позволили вступить в такое секретное общество. Наконец выяснили, что корни "акаи
ниндзюцу" лежат в Китае.
- Дело в том, - говорил Акутагава-сан, выходя на освещенное солнцем
место, - что не существует такой вещи, как
цивилизация. Это понятие, которое китайцы - или, если ты предпочитаешь западную
терминологию, греки - придумали для
того, чтобы морально обосновать свои попытки установить господство над другими
народами.
Николас покачал головой:
- Я вас не понимаю. А что вы скажете о таких сторонах японской жизни,
которые свойственны только нам:
сложность чайной церемонии, искусство "укиё-э", икэбаны, хайку, понятия о чести,
сыновний долг, "бусидо", "гири"... Мы
живем во всем этом.
Акутагава-сан взглянул в открытое молодое лицо и вздохнул. У него
когда-то был сын, который погиб в
Манчжурии от рук русских. И теперь он каждый год совершал паломничество в Китай,
чтобы быть поближе - к чему или к
кому, он и сам не знал. Но сейчас подумал, что знает.
- То, о чем ты говоришь, Николас... Все эти вещи - наслоение культуры.
Они не имеют отношения к слову
"цивилизация", всего-навсего условности сегодняшнего дня.
Они шли вдоль склона холма, дрозд летел вслед за ними, возможно ожидая,
что эти могущественные существа
пожалуют ему кое-что на завтрак.
- Если бы общество было по-настоящему цивилизовано, - продолжал
Акутагава-сан, - оно не нуждалось бы в
самураях и в таких воинах, как мы. Понимаешь, в этом просто не было бы
необходимости. Но понятие "цивилизация"
подобно понятию "коммунизм". Чистое в замыслах, оно не существует в реальности.
Просто некое абсолютное понятие.
Что-то вроде теории относительности. Мир, в котором существуют только высокие
помыслы, где не шпионят друг за
другом, не прелюбодействуют, не злословят, не разрушают...
Акутагава-сан положил свою руку на руку Николаса. Они остановились и
залюбовались все еще скрытой в
утренней дымке долиной, где верхушки деревьев пронзали колышущийся туман.
- Для большинства людей, Николас, - продолжал Акутагава-сан, - из этого
состоит жизнь: явное или тайное,
известное или секретное. Но для нас все обстоит иначе. Если мы отбросим понятие
"цивилизация", мы себя освободим.
Погружаясь в туман, мы учимся тому, как оседлать ветер, ходить по воде,
прятаться там, где нет укрытий, видеть с
закрытыми глазами и слышать с закрытыми ушами. Ты узнаешь, что одного вдоха
может хватить на несколько часов, и
научишься, как расправляться со своими врагами. Освоить эту науку нелегко. Я
знаю, ты это понимаешь. И все же я
должен повторить это еще раз. Ибо, выбирая себе ту или иную жизнь, ты принимаешь
на себя ответственность за нее перед
Богом. Самое главное - дисциплина. Без нее воцарится хаос, и при первой
возможности зловредная анархия жадно
проглотит нашу культуру... всю культуру.
Николас молчал, он застыл, стараясь запомнить все, что говорил
Акутагава-сан. Многое из сказанного было ему
сейчас непонятно, то, что таили его слова, было огромно и глубоко, как сама
жизнь. И он старался сберечь их в своей
памяти, понимая, что если проявит терпение, ему все станет ясно.
Акутагава-сан вглядывался в древний пейзаж, вдыхая чистые острые запахи
долины, будто тончайшие духи самых
изысканных куртизанок страны.
- Сейчас, пока еще не поздно, пока у тебя еще есть время принять
решение, ты должен понять одно: "акаи
ниндзюцу" - это всего лишь один курс целой науки. И как во всех науках, в ней
есть и негативные стороны. - Акутагава-сан
повернул голову, и его черные непроницаемые глаза встретились с глазами
Николаса. - Надевая наш костюм, ты рискуешь
стать мишенью... темных сил. Я сэннин среди них, это одна из причин, почему я
здесь. Ты слышал когда-нибудь о "кудзикири",
технике ударов девятью руками?
У Николаса перехватило дыхание. "Кудзи-кири" - это была та техника, с
помощью которой Сайго победил его в
Кумамото год назад, опозорил его и увел Юко, и потом исчез вместе с ней, будто
их обоих никогда и не бывало.
Губы его пересохли, он дважды пытался заговорить, прежде чем ему
удалось выдавить из себя:
- Да, я... слышал об этом.
Акутагава-сан кивнул. Он старался не смотреть на Николаса, чтобы дать
ему возможность справиться с эмоциями,
заставившими его потерять лицо.
- Фукасиги-сан догадывается о многом. Он считает, для того чтобы
выжить, ты нуждаешься в э-э-э... в необычной
подготовке. А выживание - это то, чему учат здесь, в "Тэнсин Сёдэн Катори-рю".
Акутагава-сан повернул к нему свою ястребиную голову, и Николас был
поражен: обсидиановые глаза Акутагавысан
излучали физическую энергию. Их взгляд был подобен действию сильного
электрического разряда: мышцы Николаса
напряглись, волосы встали дыбом - инстинктивные рефлексы примитивных, физически
выносливых существ.
Но, как ни странно, его разум был спокоен и ясен, впервые с тех пор,
как он вернулся из поездки по заливу
Симоносэки, его Стиксу, где он искал Сайго в подземном царстве "каньакуна
ниндзюцу".
Акутагава-сан слегка улыбнулся:
- В терминологии много китайских корней... Но ты знаешь японский. Все
должно быть заучено, отточено, чтобы
занять надлежащее место в твоей собственной внутренней культуре: - Одинединственный
раз сэннин мог позволить себе
так разговаривать с Николасом или с кем бы то ни было: это было признанием
родства, духовной близости между ними. -
Теперь тебе известны опасности, подстерегающие тебя. Фукасиги-сан решительно
настаивал на том, чтобы я познакомил
тебя с ними.
- А вам этого не хотелось, - сказал Николас, реагируя на почти
незаметный нюанс в тоне сэннина.
- Не думай, что я был невнимателен. Мы с Фукасиги-сан на многое смотрим
одинаково. Просто я не считал, что
тебе нужны эти предостережения.
- И вы правы. - Николас глубоко вздохнул. - Я хочу, чтобы вы учили
меня, сэнсэй. Я не боюсь "кудзи-кири".
- Сейчас - да, - с некоторой грустью заметил Акутагава-сан, - но в свое
время ты научишься бояться. - Он взял
Николаса за руку. - Идем, - его голос изменился. - Пусть "Тьма" и "Смерть"
навеки станут твоим вторым именем.
Они спустились с холма, и скоро туман целиком поглотил их.
Монстры никогда не сопровождали Аликс Логан сразу вдвоем, а поочередно
менялись. Каждый работал по
двенадцать часов. Того, мускулистого, который дежурил в дневное время, Бристоль
назвал Красным. Другого, худощавого и
жилистого ночного монстра с длинной шеей и крючковатым носом, он окрестил
Голубым.
Наткнувшись на них, он прежде всего спросил себя: "А не было ли их
тогда в машине?"
Прошло уже много месяцев с той темной ночи, полной дождя и дьявольского
ветра, пригибавшего чуть не до
самой земли высокие стройные пальмы Ки-Уэста. Он ехал по шоссе со скоростью
сорок пять миль в час, когда кто-то с
выклю
...Закладка в соц.сетях
