Жанр: Боевик
Николас Линнер 2. Мико
...ены трибунала
тщательно анализировали списки,
выискивая все новых и новых затаившихся преступников, образовался некий вакуум
власти, который вновь заполнили
экономические министерства.
Вскоре после того как Министерство торговли и промышленности было
очищено от сорока двух служащих - а это
еще был один из самых низких процентных уровней в рамках администрации - Тандзан
Нанги добился определенного
положения в "косан кёку", управлении полезных ископаемых. Это произошло в июне
1946 года. Синдзо Окуда, тогдашний
заместитель министра, взял его с удовольствием. Нанги обучался в надлежащих
школах и, что было не менее важно, на нем
не было пятен позора, если иметь в виду войну. Он никогда не занимал высокого
военного поста и не был замешан ни в чем
таком, что подпадало бы под компетенцию трибунала союзного командования. Перед
войной он работал в Корпорации
промышленного оборудования, откуда его призвали в армию.
У него ушло не так уж много времени на то, чтобы войти в курс дела.
Поскольку Макартуру посоветовали
придерживаться непрямой тактики, предполагающей использование существующего
японского правительства вместо того,
чтобы сместить его, это предоставляло практичным министрам-бюрократам способ
защитить себя путем чисто внешнего
подчинения. Окуда разъяснил все это Нанги, когда тот уже пробыл на этой службе
достаточно долго для того, чтобы
начальство могли впечатлить его деловые качества и оно начало ему доверять.
- То, что мы продолжаем делать изо дня в день, - сказал заместитель
министра, стоя в центре своего небольшого
кабинета, - это следование американским приказам - до тех пор, пока те не
выпустят нас из виду. Но стоит им зазеваться, и
мы ударим оккупантов под дых.
Окуда рассказал Нанги, что бюрократия уже миновала свою первую
кризисную точку.
- Однажды министр Хосидзима вызвал меня в свой кабинет. В волнении он
непрестанно расхаживал по кабинету -
взад и вперед, взад и вперед. "Окуда-сан, - сказал он мне, - Макартур угрожает
обратиться к народу, чтобы он утвердил этот
новый заграничный документ, ну тот, что американцы называют конституцией". Он
повернулся и посмотрел на меня. "Вы
знаете, что это значит? Мы не можем допустить прямого участия населения в
правительстве, если хотим сохранить нашу
абсолютную власть. Какой-то там плебисцит означал бы для нас начало конца. Мы
должны собрать свои силы и поднажать,
чтобы добиться немедленного принятия конституции Макартура".
Теперь Окуда улыбался.
- И это было сделано, Нанги-сан, именно таким путем.
В последующие месяцы Нанги стало ясно, что судьба японской бюрократии
определена навсегда. Прежде всего,
безотлагательная потребность страны в экономическом восстановлении обусловила
необходимость того, чтобы легион
бюрократов был расширен. Во-вторых, политические лидеры, которые сумели пройти
сквозь неупорядоченную и
нелогичную - во всяком случае, для японцев - систему "чистки", были абсолютно
некомпетентны. Оккупационные силы
вернули к власти многих политиков, которые не работали в этом качестве более
двадцати лет. Нанги то и дело сталкивался с
министрами кабинета, которые приводили с собой своих заместителей, - без них они
и шагу ступить не могли.
Ему также стало совершенно очевидно, насколько малой властью обладает
парламент. Именно в министерстве, где
работал Нанги, и определялась политика, и только после этого она представлялась
законодательному собранию для
утверждения.
На Нанги была возложена ответственность за проведение многих
политических линий министерства, за которыми
его замминистра при своей крайней занятости не мог уследить сам. Одной из таких
линий была добыча полезных
ископаемых. "Мородзуми майнинг" была одной из многих, едва оперившихся компаний,
нуждавшихся в полной
реконструкции, которые оказались в сфере его надзора. Почти все старшие
должностные лица компании были из нее
вычищены и впоследствии преданы суду как военные преступники первой степени, так
как "Мородзуми" с середины 40-х
годов была одним из ведущих производителей тринитротолуола для военных целей. Ее
тогдашний постоянный директор
был в 1944 году награжден несколькими медалями самим Тодзё за высокий уровень
продукции, выпускаемой компанией.
Однако у "Мородзуми" слишком хорошо были поставлены дела, чтобы эту
компанию можно было уничтожить
полностью, и после того как трибунал верховного командования союзников ободрал с
этого дерева все сучья, он предложил
Министерству торговли и промышленности заново укомплектовать штаты концерна.
Нанги сделал это с огромным
удовольствием, поскольку он получил возможность официально назначить Сэйити
шефом производства, на должность,
которая в лучшие времена могла бы показаться, мягко говоря, не подходящей для
молодого человека, которому только что
исполнилось 18 лет. Но Сэйити имел голову на плечах и был хорошо образован.
Более того, интуиция подсказывала ему, как
следует вести себя с теми, кто старше, и в результате его назначение прошло без
сучка и задоринки.
Оба-тяма отдала им антикварные чашки эпохи династии Тан, и на
вырученные от их продажи деньги (даже в
худшие из времен существуют люди, заботящиеся в меру своих возможностей о
национальных сокровищах) обоим
мужчинам удалось снять приличную квартирку в Токио. Сато знал, что его другу
была нестерпима сама мысль о том, чтобы
расстаться с такими редкостями: Нанги влюбился в эти старинные чашки еще тогда,
когда оба-тяма впервые показала их
ему. Но у них не было выбора.
А как только у них завелись деньги, Нанги послал Сэйити за бабушкой.
Незадолго перед этим ее дочь умерла, и
хотя оба-тяма любила свой маленький домик в спокойном Киото, но возраст есть
возраст, ей становилось все труднее жить
одной.
Как-то раз вечером, в начале 1949 года, Нанги вернулся домой
относительно рано. Оба-тяма, как всегда, открыла
ему дверь и занялась приготовлением чая, не обращая внимания на его протесты.
Вместе с крошечными чашечками она
принесла три только что приготовленных рисовых пирожка - по тем временам роскошь
немалая.
Нанги рассеянно наблюдал за ней, пока она тщательно совершала
изысканный чайный церемониал. Когда бледнозеленая
пена приобрела надлежащую густоту, оба-тяма убрала мутовку и предложила
Нанги чашечку напитка. Потом она
приготовила чай себе и, сделав первый глоток, сочла, что молчание слишком уж
затянулось и что ей пора вмешаться.
- Если у тебя болят ноги, я принесу тебе таблетки. Возраст сделал ее
более откровенной. В любом случае она не
находила ничего постыдного в том, чтобы утишить боль от ран, нанесенных войной.
Она была признательна, что он, по
крайней мере, уцелел, тогда как ее внук Готаро-сан, ее дочь и зять не выжили.
- Моим ногам, оба-тяма, не лучше и не хуже. Снаружи доносились звуки
уличного движения, замиравшие каждый
раз, когда наступало время прохождения колонны военных грузовиков, находящихся в
ведении оккупационных сил.
- Что же тогда беспокоит тебя, сынок? Нанги посмотрел на нее снизу
вверх.
- Мое новое министерство. Я работаю очень напряженно, предлагаю много
новых идей. И все-таки мне не светит
надежда на повышение. Оби-сан моложе меня более чем на год и не идет ни в какое
сравнение со мной в оперативности и
знаниях. И он уже начальник отдела! Его "сотомавари", как называют продвижение
по службе, началось еще на скамье
элитарного университета. - Нанги прикрыл глаза, чтобы скрыть навернувшиеся
слезы. - Это несправедливо, оба-тяма. Я
работаю больше всех остальных. Я предлагаю решения трудных проблем. Заместитель
министра обращается ко мне, когда
на чем-нибудь спотыкается, но он никогда не приглашает меня выпить вместе после
работы, никогда не доверяется мне. Я
какой-то отверженный в собственном отделе.
- Этот ваш Оби-сан, - спросила старуха, сидя в позе Будды, - он окончил
Тодай, как и ваш заместитель министра?
Нанги кивнул головой.
- А ты, сынок, какой университет кончал?
- Кэйо.
- Ага. - Оба-тяма кивнула, словно он дал ей ключ к прочтению надписей
на Розеттском камне. - Этим все и
объясняется. Ты не из их стаи. Неужели ты так быстро забыл историю, которую ты
так хорошо знаешь? Положение
самурая-чиновника всегда зависело только от императорского назначения, а не от
качества работы. - Она еще отхлебнула
чая. - Так с какой же стати сегодня это должно быть иначе? Неужели ты думаешь,
что какие-нибудь "итеки" способны так
уж сильно изменить нас? - Она насмешливо фыркнула. - Ты должен научиться
работать в этой системе.
- Я делаю все, на что способен, - сказал Нанги срывающимся голосом. -
Но не могу же я плыть против течения.
Кэйо - не слишком известный университет. В нашем министерстве я знаю только
одного человека оттуда. Он моложе меня
и учился на другом курсе. Какой от него прок?
- Перестань хныкать, Нанги! - оборвала его оба-тяма. - Не будь
ребенком. Я не потерплю таких постыдных сцен в
этом доме, ясно?
Нанги вытер глаза.
- Да, оба-тяма. Извините меня. На какой-то миг мое разочарование
показалось мне слишком сильным, чтобы его
перенести.
Оба-тяма снова фыркнула, а Нанги вздрогнул: она смеется над ним!
- Что ты можешь знать о способности переносить боль, разочарование и
страдания? Тебе всего двадцать девять лет.
Вот когда ты доживешь до моего возраста, у тебя, может, и появятся некоторые
догадки на этот счет, храни тебя от этого
Будда. - Она расправила плечи. - А теперь пораскинем мозгами, вместо того чтобы
лить слезы по поводу несправедливости
системы, которой вынуждены придерживаться все молодые люди. Ясно, что "гакубацу"
- это первая и, во всяком случае
среди министров, сильнейшая из групп, которые могли бы тебе помочь сделать
карьеру. Положим, это исключено для тебя,
но есть и другие! Придется исключить и "дзайбацу": эти связи основываются на
деньгах, а у нас их сейчас не густо.
Стало быть, остаются "кэйбацу" и "кёдобацу". Насколько я знаю, ты не
связан - ни по крови, ни через брак - ни с
каким министром или замом, и шансов на то, что женишься на чьей-либо дочке в
ближайшем будущем, похоже, нет. Так я
говорю?
- Да, оба-тяма, - тихо сказал Нанги. Взрыв его копившегося месяцами
разочарования не принес облегчения. Скорее
он вызвал тягостную депрессию.
- Выше голову, Тандзан-сан! - сказала старуха. - Я хочу видеть твои
глаза, когда говорю с тобой. - Нанги
повиновался. - Ты уже сложил крылья, словно уже все потеряно, а это не так! - Ее
тон чуть-чуть смягчился. - Ты рассказал
мне, как много делаешь для министерства. Теперь надо потрудиться и для себя
самого. Насколько я понимаю, чтобы
получить повышение, каждый молодой чиновник должен иметь протекцию со стороны
кого-то старшего. Скажи мне, кто
твой сэмпай?
- У меня пока что нет никакого, оба-тяма.
- Ага. - Старуха отставила чашечку и сложила на коленях свои
испещренные крапинками руки. - Теперь мы
добрались до самой сути. Тебе нужно найти сэмпая. - Она нахмурила брови, ее
глаза как бы пересеклись в
сосредоточенности, как у актеров театра "Кабуки" или в изобразительном
искусстве. - Первые три группы мы не берем, но
вот как насчет "кёдобацу"? Нет ли у вас, часом, какого-нибудь заместителя
министра, который происходит, как и ты, из
префектуры Ямагути?
Нанги задумался.
- Единственный чиновник на столь высоком посту - это Ёитиро Макита. Он
родился в Ямагути, чуть дальше моего
дома по той же дороге.
- Вот и хорошо.
- Но Макита-сан был министром военного снаряжения во время войны.
Теперь он преступник класса А и отбывает
срок в тюрьме Сугамо.
Оба-тяма улыбнулась.
- Ты так усердно трудишься у себя в министерстве, что совсем не читаешь
газет. О твоем Маките-сан недавно
сообщалось в новостях. Ты же знаешь, что министр военного снаряжения Макита-сан
был введен в кабинет министров
самим Тодзё.
Взгляд Нанги прояснился. Он будто пробудился ото сна. Что у нее на уме?
- Когда американцы в сорок четвертом году захватили Сайпан, Макита-сан
публично выразил свое убеждение в
том, что война для Японии закончена и что мы, мол, должны бросить оружие и
сдаться. Тодзё пришел в ярость. Да и как
ему было не возмущаться? В те дни само слово "сдаться" было изгнано из языка.
Это и понятно: мы все были ярыми
патриотами.
- Но Макита-сан был прав, - сказал Нанги.
- О да! - Она кивнула седой головой. - Разумеется. Но Тодзё устроил ему
нагоняй. Министр не должен вести
подобных пораженческих разговоров. В качестве руководителя "кэмпэйтая" он ведь
мог бы и казнить Макиту-сан. Но Тодзё
этого не сделал. Как оказалось, у этого министра был ряд влиятельных друзей в
Управлении императорского двора, в
парламенте, даже среди бюрократии, и они были достаточно сильны, чтобы
остановить руку Тодзё! - Оба-тяма взяла свою
крошечную чашечку и подлила себе еще чая. - Это стало известно только теперь. На
прошлой неделе статус Макиты-сан был
изменен: обвинение в военном преступлении класса А с него сняли, и уже
раскручивается механизм, чтобы оправдать его! -
Темные глаза внимательно наблюдали за Нанги поверх ободка изящной чайной
чашечки. Оба-тяма отпила большой глоток
и сказала: - Ты же знаешь, сынок, что Макита-сан был заместителем министра
торговли и промышленности в трех
кабинетах, а в четвертом сам был министром. Ну как, годится он на роль сэмпая? -
Оба-тяма лукаво улыбнулась. - А теперь
ешь рисовые пирожки, сынок. Я испекла их специально для тебя.
Тюрьма Сугамо производила тягостное впечатление. У тюрем, разумеется,
есть для этого все основания, но Сугамо
была из ряда вон. Это никак не было связано с самим зданием - оно было обычным.
По сути дела, в таком помещении, если
оно не приспособлено под тюремные камеры, вполне могло бы разместиться любое из
бесчисленных министерских
управлений, разбросанных по всему городу.
Равнодушие тех, кто управлял Сугамо, возможно, потрясло Нанги больше
всего другого. Конечно, там не обошлось
без "итеки", как назвала бы их оба-тяма. Однако Нанги показалось, что
повседневное управление этой тюрьмой передано
японцам, и именно их поведение повлияло на Нанги так сильно. Все до единого они
как бы символизировали тот позор и то
унижение, которым подвергли их оккупационные силы, заставив держать в тюрьме
свой собственный народ. Ежедневный
ужас раздачи пищи, физических упражнений, слежки и - больше всего прочего -
наказаний военных преступников - все это
отражалось на их лицах столь отчетливо, словно это была татуировка, покрывающая
тело якудза.
У Нанги ушло три недели на поиски проходов сквозь бюрократические
лабиринты, преграждавшие вход в Сугамо.
Некоторую помощь оказал его заместитель министра, хотя сам он и понятия не имел
о том, что его подпись на каком-то там
документе, отпечатанном в трех экземплярах, помогла Нанги разрубить гордиев узел
и пройти через бронированные двери
этой тюрьмы.
Запах скорее поражения, нежели безысходности наполнял атмосферу внутри
Сугамо. Повсюду бросались в глаза
решетки, и после проведенных там нескольких часов полосатый солнечный свет начал
казаться Нанги нормальным.
Поскольку Макита-сан перестал считаться преступником класса А и
находился в процессе оправдания, ему
позволили сидеть напротив Нанги без обычно устанавливаемой между узником и
посетителем стальной сетчатой
перегородки. Нанги припомнил, что видел Ёитиро Макиту всего один раз, на какойто
фотографии в газете, где сообщалось
о его назначении министром военного снаряжения. Тот мужчина был крепок и плотен,
словно китаец, у него было приятное
широкое лицо и сильные развернутые плечи. Макита, который появился теперь перед
ним, имел совершенно другой вид.
Он потерял большую часть своего веса, и плоть на его сравнительно ширококостном
теле была истончена до предела, как
говорят, кожа да кости. Нездоровая бледность придавала ему вид больного
желтухой.
Однако, что было самым странным, его лицо не лишилось своей округлости.
Пожалуй, даже эта его луноликость
необъяснимым образом увеличилась - настолько, что его черты казались
расплывшимися и глаза, казалось, утонули в
мягких складках кожи.
Нанги ни тоном, ни жестом не выразил и намека на свое беспокойство.
Представляя себя, он ограничился
формальным поклоном, Макита рассеянно кивнул:
- Очень любезно с вашей стороны, что вы пришли. - Как будто он в
точности знал, с чего это вдруг появился Нанги.
- Сейчас время для моих упражнений! - Он неопределенно махнул рукой. - Я
надеюсь, это не причинит вам чрезмерных
неудобств, если вы составите мне компанию снаружи.
В Сугамо вариант "снаружи" представлял собой узкую полоску внутреннего
дворика между двумя зданиями,
сложенными из кирпича и обнесенными заборами. На одном конце была кирпичная
стена, слишком высокая для того,
чтобы человеческое существо могло взобраться на нее, но все равно увенчанная
спиралями колючей проволоки. На другом
конце стояла остекленная сторожевая башенка. Гудрон, по которому они
прогуливались, был жестким и неподатливым.
- Пожалуйста, извините мне мое молчание, - сказал Макита. - Я тут отвык
разговаривать - не с кем, разве что с
самим собой.
Он прогуливался с руками, сцепленными за поясницей; его огромная голова
была опущена вниз, глаза смотрели на
кончики тюремных ботинок. Он уже начал по-стариковски шаркать ногами.
Нанги был теперь ни в чем не уверен. Могла ли эта выжженная изнутри
оболочка человека стать его сэмпаем?
Теперь, когда он вошел в физический контакт с этим мужчиной, это выглядело
маловероятным. Казалось, что его лучшие
дни уже позади. Нанги уже собирался извиниться за свою ошибку и смириться с
потерей лица как с кармой, когда Макита
повернулся к нему.
- Так что же во мне такого, что побудило вас разыскивать меня здесь, в
глубинах преисподней, молодой человек?
- Я ищу свой путь в новой Японии, путь канрёдо! - Нанги произнес это
слово автоматически, почти не думая.
- В самом деле? - Голова Макиты приподнялась. Они снова начали ходить,
и Макита спросил: - В каком
министерстве вы работаете?
- В Министерстве торговли и промышленности, Макита-сан, в управлении
полезных ископаемых.
- Гм... - Казалось, Макита утонул в мыслях, однако Нанги заметил, что
это уже не тот шаркающий ногами старик,
каким он был в начале их прогулки. - Я скажу вам, что я об этом думаю, Нангисан.
Американцев сейчас интересуем не мы,
не проигравшая войну держава - они больше всего боятся роста всемирной
коммунистической угрозы. Когда главное
командование союзников впервые открыло здесь тюрьму, они были непреклонны в
одном: они заявили, что поскольку мыде
сами навлекли на себя наши экономические беды, то союзники, мол, не обязаны
отвечать за это и не собираются ставить
нас обратно на ноги.
Это весьма любопытно, Нанги-сан, потому что как только они обнаружили,
что подобная политическая линия
может привести к полному крушению нашей внешней торговли и вызвать здесь
коммунистическую революцию, они
сменили свой курс на сто восемьдесят градусов и стали настаивать на том, чтобы
государство получило полный контроль
над всеми экономическими мероприятиями.
Это хорошо для нас, кто идет по пути канрёдо. Но более того, они
выдернули самый опасный шип на нашем пути -
"дзайбацу". Как вам известно, Нанги-сан, эти гигантские картели были нашими
главными противниками перед войной и во
время ее. Они похищали экономическую власть у нас, чиновников, при первом
удобном случае. Однако этим самым они
подготовили свою собственную погибель. Главное командование оккупационных войск
справедливо решило, что за нашу
военную экономику ответственность лежит на "дзайбацу", и они были запрещены.
Министерства теперь набрали силу,
будто вступили на землю обетованную.
Сейчас Япония воспринимается как своего рода оплот Америки против
будущего распространения коммунизма в
этой части мира. До моего сведения дошло, что основной приоритет верховного
командования союзников состоит в том,
чтобы сделать нашу послевоенную экономику жизнеспособной! - Макита остановился и
повернулся к Нанги. - А известно
ли вам, молодой человек, как именно они предполагают сделать это?
- Боюсь, что нет!
- Внешняя торговля, разумеется. - Они снова начали прохаживаться взадвперед
под пристальными взглядами
охранников. - В этих условиях мне кажется очевидным, что Министерство торговли и
промышленности изжило себя.
Наступила пауза. Нанги показалось, что за пределами тюремных стен
поднимается ветер. Солнце закрылось густой
темно-серой тучей. Нанги сглотнул, сознавая, что барометр падает. Надвигалась
гроза.
- Все в Министерстве торговли и промышленности расколоты на два лагеря,
- сказал Нанги. - Одна половина верит
в реконструкцию через производство и ориентацию на наращивание тяжелой
промышленности. А другая половина
выступает защитниками контроля над инфляцией и ориентации на легкую
промышленность, что должно принести
немедленные выгоды благодаря нашему огромному и дешевому рынку труда.
Макита засмеялся.
- И какой же стороны придерживаетесь вы, защитник канрёдо?
- По правде говоря, никакой.
- Вот как? - Макита остановился и всмотрелся в лицо Нанги, затемненное
сумерками. - Объяснитесь, молодой
человек.
Нанги собрался в комок. Это была одна из тех идей, которые он
сформулировал, но не мог поделиться ими ни с кем
в своем министерстве. И теперь он хотел посмотреть, была ли права оба-тяма,
направляя его к Маките.
- Мне кажется, что мы должны посвятить себя расширению тяжелой
промышленности, если бы только не высокая
стоимость конечного продукта. Однако игнорировать валютную реформу было бы, по
моему мнению, серьезной ошибкой.
Если инфляции позволить расти бесконечно, то уже не будет иметь значения, какой
вид промышленности мы начнем
создавать. Все рухнет, как стены дома при землетрясении.
Макита стоял прямо, и у Нанги возникло впечатление, что тот смотрит на
него так, словно видит впервые. В
наступившем молчании можно было отчетливо различить грохотание грома,
приглушенное высокими стенами. Однако
стоило попасть сюда ветру, как гром начинал отдаваться неясными сдвоенными
колебаниями, будто звучал храмовый гонг,
обращающийся к богам с мольбами. Стало уже совсем темно, преждевременный вечер
готовился перейти в раннюю ночь.
Глаза Макиты неистово сверкали во мраке, подобно алмазам на дне колодца.
- Довольно интересная теория, Нанги-сан. Да. Но для того чтобы провести
ее в жизнь, нам будет необходимо
министерство, которое выходит за рамки Министерства торговли и промышленности,
например, торговая палата или какоенибудь
другое из существующих сейчас. Вы согласны? - Нанги кивнул. - Нам
понадобится большое министерство с более
широкими полномочиями, основными функциями которого будут внешнеторговые
операции! - Его голова развернулась,
как у огромного хищника. - Вы понимаете это, Нанги-сан?
- Да, согласен!
- Почему?
- Все будет зависеть от американцев, - быстро проговорил Нанги. - Если
у них возникла настоятельная потребность
в том, чтобы мы снова превратились в жизнеспособную страну и защитили их фланг
на Дальнем Востоке, нас должна будет
вытянуть наверх их внешняя торговля. Ничто иное не сработает так быстро и так
полно.
- Да, Нанги-сан. Именно американцев мы и должны сделать своими
ближайшими, хотя и не подозревающими
этого союзниками в этом рискованном начинании. Главное командование
оккупационных сил поможет нам создать
министерство, способное держать в руках меч самурая. С предоставлением нам
подобного статуса мы сможем подчинить
своей воле и правительство, и промышленность.
И тут хлынул проливной дождь, причем почти без ветра - из-за узости
пространства. В считанные мгновения оба
промокли насквозь, но никого из них, казалось, это не волновало. Макита
придвинулся поближе к Нанги и сказал:
- Мы с вами из одной префектуры, Нанги-сан. Это все равно что кровные
узы. И даже больше. Если уж я не смогу
доверять вам, тогда я не смогу доверять никому, даже собственной жене.
Вообразите, ее троюродная сестра вышла 'замуж за
одного из моих главных противников не более чем пару недель назад! - Он был вне
себя от злости. - Впрочем, довольно
разговоров о семейной лояльности.
Дождь барабанил по гудрону, смачивая их носки, заливаясь в ботинки,
хлюпающие при ходьбе.
- Итак, есть две неотложные проблемы. Одна состоит в том, что, находясь
здесь, я недостаточно хорошо
информирован. Возвращайтесь на свою службу в Министерство торговли и
промышленности, Нанги-сан, и в свободное
время собирайте досье на всех министров и их заместителей - сколько сможете
охватить. Я знаю, где вы сидите - чуть
дальше по коридору от главной картотеки.
Вторая проблема также заключается во мне. Мое дело "очищает" самый что
ни на есть сложный человек, большая
шишка в оккупационном командовании, английский полковник по фамилии Линнер. Это
очень дотошный парень, и его
занудное внимание к деталям задерживает мое освобождение. - Макита улыбнулся. -
Но я заставлю его расплатиться за
продление моего тюремного заточения! - Он доверительно коснулся руки Нанги. -
Когда в конце концов я выйду на
свободу, будьте уверены, что этот "итеки" передаст мне ту информацию, которая
нам понадобится, чтобы пополнить наши
картотеки и начать наш собственный мабики - процесс "пропалывания сорняков".
Торговая палата, о которой упомянул Макита, была замечательным
учреждением. По условиям Потсдамской
декларации, которую Япония приняла в качестве части своей капитуляции, ни один
японец не мог заниматься внешней
торговлей как частное лицо. Все должно было проходить через оккупационное
командование. Поэтому оккупационные
силы создали японскую организацию, занимающуюся учетом и распределением
импортных товаров, ввозимых союзным
командованием. Эта организация должна была также передавать союзному
командованию товары, произведенные
местными промышленниками и предназначенные для экспорта.
Нанги никогда не имел прямого отношения к торговой палате. До того как
Макита упомянул о ней, он по сути дела
почти не знал о ее существовании. Он вернулся на службу в Министерство торговли
и промышленности, еще не зная, что
торговой палате суждено сыграть важную роль
...Закладка в соц.сетях
