Жанр: Боевик
Николас Линнер 2. Мико
...ченными фарами нагнал его на бешеной скорости. Он почувствовал сильный
толчок сзади, недоумевающе
вскрикнул: "Что за черт!" - и порадовался, что был пристегнут к сиденью. Зная,
что после этого тарана он инстинктивно
посмотрит в зеркало заднего вида, они тут же включили дальний свет. И начали его
убивать. Он понял по этой вспышке,
насколько они были искусны, так же как и то, что времени для овладения ситуацией
у него нет: он не был Джеймс Бонд, и
все это происходит не в кино. Поэтому он сделал единственное, что мог:
сконцентрировался на том, чтобы спастись.
В короткое мгновение перед новым ударом он приоткрыл дверцу со стороны
водителя и отстегнул ремни
безопасности. Его не волновало, что и как они собираются делать, он сейчас знал,
что должен думать только о своих
действиях, иначе ему придется распрощаться с жизнью.
Они выждали, пока обе машины войдут в правый поворот, и вторично
ударили его, как раз под нужным углом.
Слева, за низким дорожным ограждением, был крутой обрыв метров двадцати
глубиной. Земля там была не особенно
жесткой: недавние дожди сделали ее несколько пружинящей. Но какой от этого прок?
Это был самый опасный участок
дороги, особенно в такую бурю, и приблизительно через каждые десять футов мимо
него пролетали большие дорожные
знаки, помеченные рубиновыми отражательными кружками.
И вдруг как будто какое-то огромное существо вцепилось в машину. Ее
занесло вправо, и руль вылетел у него из
рук. Он бросил его, стараясь сохранить равновесие. Центробежная сила и инерция
удара мешали ему, а тьма лишала всякой
способности ориентироваться. Машина стала неуправляемой. Его рука метнулась к
приоткрытой двери, но он заставил себя
остаться на месте, несмотря на скрежет и визг металла и полную уверенность в
том, что сейчас он полетит вниз.
Он понимал, нельзя покидать машину раньше времени. Мощные фары задней
машины тут же выхватят его из
тьмы, и убийцы переедут его, совершенно беспомощного. Когда передняя часть
автомобиля врезалась в низенькое
ограждение и раздался скрежет разрываемого металла, он наклонился вперед и,
чтобы смягчить удар, уперся ладонями в
приборную доску, не забыв слегка согнуть локти, чтобы не переломать руки.
Нос автомашины все еще продвигался вперед, пружины сиденья угрожающе
скрипели. Дождь пробивался в
полуоткрытое окно, заливая и ослепляя его, и в этот миг в нем поднялось
паническое чувство страха, боязнь, что они всетаки
достанут его. Машина рванулась вперед, будто кто-то ударил ее сзади, капот
пошел вниз, а передние колеса завертелись
в пустоте, стараясь найти опору и не находя ее. Он давным-давно снял ногу с
педалей газа и тормоза, хотя скорость была попрежнему
включена. Ему не хотелось оставлять каких-либо следов того, как он
спасся, помогать следователям, которые
наверняка появятся здесь, если только раньше море не станет его гробом. Лучше
ему считаться мертвым.
Машину начало заносить. Он слышал шум обрушивающихся комьев земли,
заглушающих рев мотора, задние
колеса буксовали, его снова швырнуло так, что он ударился плечом о дверной
косяк. У него перехватило дыхание. Еще один
дюйм - и он вывалится из незапертой дверцы головой вперед и, лежа с переломанной
шеей, будет беспомощно смотреть
снизу вверх на бледные лица склонившихся над ним убийц.
Нет, так не пойдет. Он взял себя в руки, вокруг царила жуткая тишина,
только ветер свистел в полуоткрытое окно.
Потом машина неуверенно ударилась о крутой уступ. Один ее край ударился сильнее,
чем другой, и ее начало крутить. Он
знал: скоро это вращение станет настолько сильным - на четвертом или пятом
ударе, - что машина перевернется, и у него не
останется никаких шансов. Он уже не видел, что могло бы ему помочь. Он находился
в черном тоннеле, в стальном гробу,
когда полагаться можно только на ощущения, верить своему желудку, своим рукам,
ногам, сердцу.
Сейчас или никогда.
Он подтянул ноги так, что колени оказались на сиденье, - нельзя, чтобы
ноги зажало, и быстро откинулся на спину,
ногами вперед к хлопающей двери.
И он выбрался. Перед глазами у него все кружилось; удар - и боль
превратила его в беспомощного зрителя: он
увидел, как его машина, подпрыгивая, врезалась в бурлящую воду и бесследно
исчезла в глубине.
Сейчас Бристоль уже не задумывался особенно о той ночи. Разве что
задавался вопросом, кто хотел убить его?
Поначалу он был уверен, что это Фрэнк, человек Рафаэля Томкина. Но это еще до
того, как он натолкнулся на монстров.
Теперь же он ни в чем не был уверен.
Он приехал в Ки-Уэст, чтобы отыскать Аликс Логан. Но, когда он ее
нашел, она была уже под прикрытием, вот над
этим он и ломал голову. Кто они такие, эти "монстры", которые никогда не
выпускали ее из виду? На кого они работают - на
Томкина? Не прикрывали ли они его во время убийства Анджелы Дидион? Этого
Бристоль не мог выяснить, не поговорив с
Аликс Логан. Еще в Нью-Йорке Мэтти Маус назвал ему ее имя. Бристоль знал, что
существует свидетель убийства, и, если
он собирался прижать Томкина, ему следует его отыскать.
Осведомитель назвал ему за немыслимые деньги имя и место. Но дело того
стоило. Теперь Бристоль знал, что
подобрался очень близко, и велел Мэтти Маусу на какое-то время убраться из
города. Он многим был обязан этому
человеку.
А в Ки-Уэсте, после своей мнимой гибели, подлечив сломанную руку, он
занялся наблюдением. У него была уйма
свободного времени, и ему ничего не оставалось, как только ждать, ничего не
делая. Движение или неподвижность. Тьма и
свет. Это все, что существовало для него. И еще Аликс Логан.
Глядя на нее, он часто вспоминал Гелду, хотя это и было совершенно
бессмысленно. Он никоим образом не мог с
ней связаться. Он обязан оставаться умершим, неслышным и невидимым, чтобы
находиться рядом с Аликс Логан. Следить
за кем-либо - задача вообще не из легких, а уж когда тебя пытаются убить - тем
более.
Да, Бристоль... Сколько раз в течение этих долгих часов ожидания он
повторял про себя это имя. Столь часто, что
его прежнее, его настоящее имя улетучилось, оно стало походить на изображение на
старой выцветшей фотографии из
альбома, сделанной давным-давно и далеко-далеко. Он стал Тексом Бристолем и
теперь думал о себе только так, как и те,
кто его окружал. Только один человек в мире знал, что он не погиб в ту ночь в
разбитой горящей машине, но этот человек
никогда его не выдаст.
У него оставалось достаточно денег, чтобы добраться до Сан-Антонио. Он
знал Марию с давних времен по НьюЙорку.
Тогда они были по разные стороны закона. А сегодня он затруднился бы
сказать, кто на какой стороне находится.
Она была умной и жесткой и всех знала. Мария оказала ему медицинскую помощь и
снабдила необходимыми
документами: свидетельством о рождении, карточкой социального страхования,
водительскими правами и даже паспортом,
слегка потрепанным, отмеченным несколько раз во время поездок в Европу и Азию.
Неплохая вещь, хотя вряд ли он когданибудь
ему потребуется. Тем не менее, паспорт он взял вместе с тридцатью
тысячами наличными.
Мария никогда не задавала вопросов, а он ничего не стал ей объяснять, и
она просто занялась другими делами.
Похоже, ей было даже приятно видеться с ним. Еще в Нью-Йорке им случилось
попробовать секс по-мексикански - стоя;
это было внове для них обоих, и обоим понравилось. Можно даже сказать, они посвоему
любили друг друга.
Уезжая, Бристоль знал, что должен ей куда больше, чем когда-либо сможет
отплатить.
- Товарищ начальник?
Черные проницательные глаза сверкнули в бледном розовато-лиловом свете,
и тени кругами разбежались по голым
стенам, как погнавшиеся друг за другом котята.
- В чем дело? - Голос был более чем грубый; гортанное рычание
соединялось в нем с явным раздражением, так что
молодой лейтенант, вошедший в комнату, съежился, будто очутился в присутствии
чего-то нечеловеческого.
Тон был намеренно отработанный, но от этого не менее эффективный.
"Хитрость, - подумал человек, кивком головы пригласив лейтенанта, -
правит миром". Ежедневная тщательная
работа над своим голосом способствовала тому, что все шло гладко в этом надежном
доме.
По опыту он знал, что достаточно лишь немного припугнуть сотрудника -
будь то молодой честолюбивый
лейтенант или кто-нибудь из старой гвардии, - и все пойдет как надо. А сам
освободишься для более важных дел.
- Самая последняя информация "Сахова IV", товарищ начальник, -
обратился к нему юный лейтенант, подавая
пачку разграфленной бумаги.
- И сколько у нас совершено заходов, лейтенант? - спросил Виктор
Проторов, начальник Девятого управления КГБ.
- Чуть более полдюжины, товарищ начальник.
- Понятно. - Проторов опустил взгляд на пачку бумаги и почувствовал,
как человек, стоявший перед ним, слегка
расслабился. - Ну и что мне с этой хреновиной делать, лейтенант?
- Не знаю, товарищ начальник.
- Подойди-ка сюда. - Проторов поднял на молодого лейтенанта глаза и
побарабанил по стопке документов своим
довольно длинным ногтем. - Это новая партия весьма ценных данных с "Сахова IV",
который наше правительство
официально именует "компьютеризованным разведывательным спутником",
ориентированных на ту часть Тихого океана,
что располагается между Курилами и тем местом, где находимся мы - к северу от
Хоккайдо, на район, над которым мы
работаем уже... Сколько там месяцев?
- Семь, с того дня, как мы отбыли с аэродрома в Итурупе.
- Так-так... И если ты тщательно не просмотрел эти материалы,
лейтенант, то ты или глуп, или некомпетентен. -
Проторов откинулся в своем кресле. - Ну-ка, скажи мне, что к тебе больше
относится - первое или второе?
Молодой человек стушевался, и под пристальным взглядом своего
начальника стал покрываться потом.
- Вы меня ставите в затруднительное положение. Если я скажу "да", тогда
на моей карьере в Управлении можно
поставить крест. Если скажу "нет", то ясно, что я солгал своему начальнику, и
ничего хорошего можно не ждать.
- Естественно, лейтенант. Но если тебя когда-нибудь захватит наш
капиталистический враг, будь уверен, он не
станет с тобой церемониться и тоже поставит тебя раком.
Они разговаривали по-английски.
- Извините меня, товарищ начальник, - возразил лейтенант, - но быть в
затруднительном положении не всегда
означает стоять раком.
- Ты отвечай на вопрос! - рявкнул Проторов, приступая к просмотру
визуальных данных, полученных необычайно
мощной инфракрасной аппаратурой "Сахова IV". При мысли, что американцы могут
обладать таким мощным оружием, он
непроизвольно вздрогнул. Он знал, что антиспутниковые лазеры наземного
базирования его страны могут сбить вражеский
военный объект - и действительно недавно сбили, - но это его мало успокаивало.
Он перешел к третьей странице.
- Твое время истекает. Спорю, что американцы не позволят тебе так долго
раздумывать.
- Здесь нет того, что мы ищем, - сказал наконец лейтенант на одном
дыхании.
Взгляд Проторова пронзил его.
- Значит, ты это видел?
- Товарищ начальник, правила безопасности требуют, чтобы оперативный
отдел доставлял все горячие материалы
прежде всего ко мне для проверки.
Довольно ироничный термин "горячие" Проторов присвоил материалам
первостепенной важности, которые
циркулировали в Управлении.
- То есть шпионские донесения, - проворчал Проторов. Он поднял руку. -
Ладно. Думаю, что и с американцами ты
покажешь себя не хуже, когда придет твой день.
- Я больше боюсь вас, чем американцев, товарищ начальник.
- Тогда научись бояться и их, лейтенант. - Он снова поднял глаза. -
Потому что они намереваются уничтожить все,
что дорого нам с тобой.
Но он остался доволен этим молодым человеком; тот нашел единственный
выход из ловушки, подстроенной
Проторовым. Он даже заметил мнимую ошибку в речи Проторова.
Едва молодой лейтенант ушел, Проторов снова склонился над снимками,
полученными с управляемого
компьютером спутника.
И тут он вынужден был признать очередное поражение. Никакой аномалии не
наблюдалось. Опять! Вообще-то он
и сам точно не знал, что ищет, ему известно было только название - "Тэндзи". На
японском это означает "Небо и земля".
"Где же ты? - думал он, беспомощно уставившись на подробные фотографии,
разложенные перед ним. - Что ты
такое? И почему ты так важен для японцев?
"Тэндзи" начался в Москве, с обычного очередного доклада, который лег
на его стол. И с тех пор так мучил его, что
однажды он сам приехал сюда и погрузился в это море слухов, мнимых фактов и
невероятного вымысла. Из тех данных, что
он собрал, следовало, что "Тэндзи" - даже простое знание о нем - даст ему
наконец рычаг, необходимый для переворота в
своей стране.
Как ему горько было узнать, что Федорин - один из своих же кэгэбэшников
- оказался ничуть не лучше остальных
кадровых дипломатов, живших до него в Кремле. О да, вначале казалось, что
неповоротливый левиафан, каким была
Советская Россия, наконец зашевелился. Появились кое-какие перемены. Но вскоре
выяснилось, что все это - обычные
политические игры, цель которых (ее невозможно было долго скрывать) - очистить
коммунистическую иерархию от тех, кто
может составить конкуренцию новому лидеру.
Разумеется, Проторов не питал надежд на то, что Федорин или кто-то
другой из обладающих властью подберет
ключ к пробуждающемуся СССР, поймет характер этого странного зверя, поскольку
Россия - это не одна страна, а
разнородный сплав из разных России, каждая из которых рьяно отстаивает интересы
своей части Родины. Какое дело узбеку
или киргизу до того, что творится в Москве? А разве белоруса или азербайджанца
волнует, сколько ракет американцы
нацелили на Владивосток? А литовцы, эстонцы, грузины, не говоря уже о татарах,
башкирах, мордве, удмуртах и коми, -
разве им это точно так же не безразлично? Что может соединить их всех?
Проторов хорошо знал ответ. Ничего.
Первым шагом к тому, чтобы привести Советскую Россию в движение, должно
стать объединение всех ее народов.
Потому что, как только это произойдет, СССР невозможно будет остановить. Ни
одной нации на земле - ни коалиции наций
- будет не по силам остановить эту страну.
У Федорина был шанс совершить новую революцию. Но ему - как и всем
бюрократам, которые управляют этой
страной, - не хватило масштабности видения, чтобы совершить этот прыжок и,
перейдя рубикон, вступить на опасную и
неизвестную территорию. Он позволил этому ленивому великану снова впасть в
спячку.
Проторов хорошо знал, сколько времени может пройти до очередной смены
советских лидеров. Он не желал
дожидаться своей очереди - а может, будучи человеком достаточно умным, понимал,
что само собой это может никогда не
произойти. Поэтому он начал строить планы, как укоротить срок пребывания у
власти нынешнего лидера.
И ныне он свято верил, что "Тэндзи" - орудие, которое поможет ему
убедить воинствующую клику генералов и
офицеров КГБ немедленно начать действовать. Надо дотянуться до детонатора,
понимал Проторов. Он, Проторов, должен
стать мостиком между традиционно соперничающими КГБ и ГРУ.
С этой целью он затратил более шести лет на обработку молодого
полковника ГРУ. Сильный и амбициозный
Евгений Мироненко скоро тоже станет мостиком между этими фракциями. Потому что,
только объединив эти два
бронированных кулака, Проторов мог быть уверенным в успехе своего заговора. Без
них он пропадет. А без него пропадет
Россия. Ему недоставало только одного звена в цепи, благодаря которому все они
оказались бы у него в кулаке.
И этим звеном был "Тэндзи".
На столе у него, как разозленное насекомое, зажужжал телефон внутренней
связи и на миг отвлек внимание
Проторова. Он дотронулся длинным пальцем до кнопки.
- Да?
- Объект готов.
- Хорошо. Введите его. - Он потянулся и выключил розовый свет. Кабинет
погрузился в абсолютную темноту. В
нем не было окон, а вход - лишь один, через стальную дверь толщиной в добрую
четверть метра.
Проторов откинулся на спинку кресла и подавил жгучее желание закурить.
Сцепив пальцы, успокоил свои
неугомонные руки. И тут послышался шум. Толстая дверь, издав пневматический
вздох, открылась, и три человека
переступили порог. На мгновение яркий свет из коридора высветил черный
прорезиненный пол, потом дверь захлопнулась,
и вновь темнота поглотила все.
Проторов, не глядя, уже знал, кто вошел: молодой лейтенант, доктор и
объект. Уже почти три дня Проторов и
доктор, специалист по наркофармакологии, бились над этим парнем. Проторов
отдавал ему должное - американец оказался
крепким орешком. Он не раскололся, и, честно говоря, Проторов этого от него и не
ожидал. Он ожидал, что тот умрет.
Проторову стало его даже немного жаль, когда он услышал
нечленораздельный лепет - результат множества
инъекций, которые доктор вогнал в этого объекта. Негоже современному воину,
захваченному врагом, попадать в такую
ситуацию, когда он оказывается насильственно ввергнутым в быструю смену дня и
ночи, когда недели прессуются в часы, и,
согласно современной теории, измученное тело, разблокировав мозг, само должно
делать их работу.
Ничему этому Проторов не верил. В наше время есть способы не дать
агенту заговорить, когда он того не хочет:
гипноз, электронные имплантанты. А если и это не поможет, у него всегда
оставалась возможность самоликвидироваться.
Громкие животные звуки все усиливались, и печаль переполнила сердце
Проторова. Нет, не так должен кончать
человек их профессии! Лучше уж погибнуть в жестоком рукопашном бою, когда тобой
движет единственное животное
побуждение - любой ценой избежать гибели.
Мысленно Проторов вернулся к тому дню, когда он в первый раз
почувствовал холод. "Почувствовать холод" -
нелепая фраза, бытовавшая в Управлениях КГБ для обозначения убийства. Этот самый
первый раз навсегда отложился гдето
в уголке его сознания.
В то время он, Проторов, был совсем еще зеленым лейтенантом. Получив
приличную подготовку в школе КГБ под
Севастополем, он возомнил себя неким суперменом, которому все нипочем.
Оперативной работы, которая определяет
истинную цену специалисту, он тогда еще и не нюхал.
Его отправили в отдаленный район Северной Сибири, где проводилась серия
сверхсекретных экспериментов по
использованию постоянно дующих там сильных ветров. Стало известно, что этими
работами заинтересовались
американские секретные службы, внедрившие туда своего агента.
Проторов выследил его и заставил выскочить из своей норы. Началась
безумная погоня. От Верхоянска, самого
холодного места на земле, они мчались один за другим по насквозь промерзшей
тундре, в сторону бескрайних ледовых
полей.
В Верхоянске безраздельно властвовал холод. Человек здесь ничего не
значил - он был всего-навсего крошечной
точкой в огромных заснеженных просторах. Снег и лед, земные недра, скованные
намертво вечной мерзлотой... Снег слепит
глаза, ветер захватывает дыхание, его леденящие объятия наводят на мысль о
смерти.
Проторов, однако, мог позволить себе одну-единственную мысль о задании,
первом после выпуска. Что из того, что
он не понимает его значения? Неотступно и целеустремленно он гнался за своей
жертвой, не упуская ее из виду.
Но вот настал момент, когда они столкнулись на льду, сцепились, падая и
скользя, съезжая по снежному склону.
Вокруг них вихрем взвилось снежное облако.
Проторов сглупил и взял в дорогу пистолет с глушителем и складной нож.
На морозе, однако, смазка застыла - хоть
плачь, хоть смейся. Пистолет не действовал, нож не открывался. Приходилось
драться голыми руками.
Минут тридцать они барахтались и кувыркались в снежном сугробе. Тяжелая
одежда мешала рукопашному бою,
связывала движения; мороз отнимал силы. Уже после лейтенант понял, что одержал
верх исключительно благодаря своей
выносливости. Он не был ни хитрее, ни сильнее, ни изворотливее своего
противника. Ничего из того, чему его учили в
центре подготовки, здесь не пригодилось. Просто он дольше продержался.
Проторов вдавливал темноволосую голову американца в розовый от крови
снег до тех пор, пока его дыхание не
замедлилось, а потом и вовсе прекратилось. Возникло нечто вроде чувства
удовлетворения при мысли о том, что вот он,
Проторов, еще жив, хотя грудь сдавило, во рту пересохло, кровь молотом била в
виски, а к горлу горьким и едким комком
подкатывала желчь.
Вдруг его охватила неудержимая дрожь, будто из него разом ушло все
тепло. Он тупо уставился на скрюченное
тело, на котором сидел верхом. "А ведь это был живой человек..." - мелькнуло у
него в мозгу. Этого человека называли
врагом государства.
- Да, - прошептал он, - это был враг...
- ...времени больше нет, - услышал он, пробуждаясь от воспоминаний. Не
желая, чтобы его рассеянность была
замечена, он переспросил подчеркнуто резким тоном:
- Что вы сказали?
- Мы израсходовали все время, какое оставалось в нашем распоряжении,
товарищ, - снова повторил доктор.
- И что же мы получили? - Проторов хотел знать положение дел. - Есть у
нас хоть что-нибудь?
- Магнитофон зафиксировал каждое слово, - ответил доктор, а Проторов
подумал: "Так же, как и твое, товарищ".
- Один положительный момент у нас есть.
Проторов внимательно посмотрел на молодого лейтенанта. Ему казалось,
что тот чем-то похож на него самого в
юности.
- Мы теперь знаем, что американцы подобрались к "Тэндзи" не ближе, чем
мы. Я бы даже рискнул предположить,
что на данный момент мы их несколько опередили.
Проторов принял это во внимание. Лейтенант, конечно, был прав. Но
Проторов знал, что был и второй
положительный момент - сам объект. Или, точнее, те, кому объект принадлежал.
- Ладно, - сказал Проторов своим обычным непререкаемым тоном. -
Заверните тело и доставьте обратно в его
конуру, на Хонсю. Я хочу, чтобы американцы уже сейчас поняли, какой они
допустили провал.
Оставшись снова один в своей необычной комнате без окон, он включил
мощные кондиционеры, чтобы очистить
воздух, насыщенный запахами наркотиков и смерти. Потом закурил и сел к столу.
При свете настольной лампы Проторов еще раз просмотрел распечатки,
полученные с "Сахова IV". Сейчас он
ближе к "Тэндзи", чем когда-либо прежде. Он чувствовал это. Глаза скользили по
согнутым листам. Неужели это здесь?
Почему же в таком случае он ничего не видит?
Он со злостью швырнул бесполезные бумаги в воронку стоявшего у стола
резака и нажал на кнопку. Неприятный
металлический лязг и вой заполнили помещение.
От мыслей о холодном и страшном грузе, который вскоре доставят к порогу
противника, Проторов вернулся к
сомнениям по поводу системы "Сахов IV". Несмотря на все ультрасложное
оборудование, он считал ее катастрофической
неудачей. Что ни говори, это всего лишь машина, она делает только то, что
запрограммирует человек, и ничего сверх того.
Но, возможно, где-то в недрах огромной дорогостоящей системы попросту вкралась
ошибка?
Не важно. У Проторова был свой собственный "спутник" - человек, и
работал он до сих пор безупречно.
- А теперь отбивайся. - Голос Акутагавы-сан донесся откуда-то из
тумана. - Начали.
- Но как? - спросил Николас. - Я ничего не вижу.
- Разве в "рю" Канзацу ты никогда не тренировался с завязанными
глазами?
- Конечно, да. Но только в додзё, в четко ограниченном пространстве, не
загроможденном деревьями, камнями и
подлеском, расположение которых мне неизвестно.
- Этот туман, - продолжал Акутагава-сан, оставив без внимания слова
Николаса, - похож на тьму, но в нем гораздо
труднее действовать. В темноте тебя может вести белая дорожка едва показавшейся
луны, отсвет фонаря возле дома, даже
мерцание звезд. А здесь нет ничего, кроме тумана.
- Я не вижу даже вас.
- Но ты можешь слышать.
- Да. И очень хорошо. Мне кажется, что вы находитесь слева от меня, но
я делаю скидку на особенности акустики.
- Никогда не делай этого, - сказал Акутагава. - Лучше постарайся понять
звуки, и тогда они станут еще одним
оружием в твоем арсенале.
Николас ничего не ответил, но попытался сконцентрироваться и
использовать то, чему научился в долине Ёсино. В
конце концов он решил, что, если бы не сэннин, он потерпел бы полную неудачу.
- Думаю, ты слышал, что "кудзи-кири" основано главным образом на
"дзяхо". Скажи мне, Николас, ты веришь в
магию?
- Сэнсэй, я верю в то, что существует, и не беру в расчет того, чего
нет.
На некоторое время воцарилось молчание.
- Очень мудрый ответ для столь молодого человека. А теперь слушай
внимательно. У всех людей есть некая
срединная область восприятия, пограничная между сознанием и подсознанием. Там
властвует воображение. Там возникают
эмоции, зарождаются страхи. Там живут наши каждодневные тревоги.
Это не магия и не экстрасенсорика. Происхождение этой области сознания
гораздо древнее. Нашим далеким
предкам она была нужна для того, чтобы они могли выжить в борьбе против диких
животных, банд других первобытных
людей, мародеров, которые охотились за их женщинами или захватывали их пещеры.
Тогда еще жили в пещерах - вот о каких далеких временах я сейчас
говорю. Но с приходом так называемой
цивилизации необходимость в этой срединной области разума стала постепенно
отпадать. Да и какая от нее могла быть
польза, когда дома и квартиры стали закрываться на замки и запоры, а человек
получил безраздельное господство над всеми
другими формами жизни на планете?
И все-таки она не хотела отмирать совсем. Она начала создавать мелкие
страхи: тревоги на работе, страх перед
увольнением, муки отвергнутой любви, мелкая зависть по отношению к коллегам, - и
все это в преувеличенных размерах,
чтобы заставить человека все время быть начеку, действовать весь день с
максимальной отдачей сил. И тем не менее
выживание перестало быть злобой дня. Произошли изменения, острота восприятия
сгладилась, сменившись тревожной
озабоченностью. Это - болезнь нашего века.
Повторяю тебе, Николас-сан, что в этой сфере нет ничего мистического.
Она не связана с медитацией. Речь идет не
о святости, ибо ни ты, ни я, разумеется, святыми не являемся. Оба мы - мирские
люди, и у нас нет ни времени, ни
склонности освободиться
...Закладка в соц.сетях
