Жанр: Боевик
Николас Линнер 2. Мико
...нно отказывалась показать ему дочь, позволить взять
ее на руки, впервые обратиться к ней,
дать понять, что он - ее отец.
Икан испытывала огромное наслаждение от того, что не подпускала его к
Акико. Внешне она была внимательна,
исполняла все его желания, часто понимая Симаду без слов и предвосхищая его
просьбы. В конце концов, в этом
заключалось высшее искусство гейши. Но при этом в глубине души торжествовала,
видя, какую нечеловеческую боль
причиняет ему, и это еще больше привязывало их друг к другу подобно узам,
соединяющим садиста и мазохиста, или, во
всяком случае, приближало каждого к пониманию сущности другого.
Акико помнила только одну встречу со своим отцом; она произошла не по
сезону теплым весенним днем, когда
девочке исполнилось ровно три с половиной года. Поиграв с Юми, старой стряпухой,
она, как обычно, заглянула в комнату
своей матери, что неизменно делала в один и тот же час, но вместо матери,
которая обычно ждала дочь, чтобы расчесать ей
волосы, девочка увидела мужчину в костюме цвета шоколада, с чуть сутулыми
плечами, крупными чертами лица, тонкими,
как карандашная черточка, седоватыми усами и густыми жесткими бровями, похожими
на тучи. Он улыбнулся, когда
увидел ее, и Акико заметила его чуть желтоватые зубы.
- Акико-тян, - с поклоном сказал он.
Она тоже поклонилась. Девочка стояла достаточно близко и чувствовала
запах сигаретного дыма, ореолом
окутавший его. Она наморщила нос и потерла его пальчиком.
- Я принес тебе подарок, Акико-тян.
Он наклонился к ней и протянул руку. В его ладони пряталась изящная
резная нэцкэ, изображающая лошадку со
склоненной головой; ее передние ноги были подняты, словно для прыжка или для
отпора невидимому обидчику. Фигурка
была вырезана из тюльпанного дерева. Акико уставилась на нее, но не
пошевелилась, чтобы взять ее в руки.
- Это тебе. Ты что, не хочешь ее?
- Хочу, - прошептала она.
И тогда он потянулся к ней и вложил нэцкэ в ее маленький кулачок,
загнув пальчики девочки так, что они
сомкнулись вокруг прохладной фигурки.
- Теперь это строго между нами. Наша тайна.
Она кивнула.
- Большое спасибо.
Он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз, и взял девочку за вторую руку.
- Мы можем побыть вместе целый день.
Было время ханами, и он отвез ее на поезде в небольшой парк на окраине
города, разбитый на пологом склоне, где
рядами росли старые деревья сакуры.
Она помнила, что в поезде пахло всевозможными закусками, и через много
лет все еще ощущала себя в замкнутом
пространстве, стиснутой со всех сторон множеством людей. Симада крепко держал ее
руку, но она все-таки чувствовала себя
неуютно и беззвучно плакала, пока он не поднял ее на руки и не прижал к груди,
покачиваясь в такт движению поезда.
А в парке они остановились перед какой-то тележкой, с которой торговали
сладким тофу, и Симада купил им
обоим маленькие бумажные кулечки, полные этих сладостей. Небо было ясным и
ярким, оно так сверкало, что напоминало
Акико о кусочке зеленого стекла, который она нашла на морском берегу. Его края
были закруглены и отшлифованы
прибоем.
Симада показал рукой вверх, и она увидела оранжево-зеленого воздушного
змея в форме коробочки с
нарисованной на ней грозной тигриной мордой. Акико хохотала, глядя, как змей то
падает, то взмывает ввысь, влекомый
ветром. Она жадно ела сладости, а Симада вытирал ей щеки своим белоснежным и
очень мягким носовым платком.
Но больше всего ей запомнилось цветение сакуры. В парке было так тихо,
что Акико показалось, будто она слышит,
как парят легкие розовые лепестки в чистом воздухе. И она, и Симада как бы
застыли во времени, все движения
замедлились, мир словно подстраивался под дрожь колышущихся лепестков.
Она поднимала голову и громко смеялась от восторга, убегая от Симады и
снова возвращаясь к нему, цепляясь за
его штанины и увлекая за собой, неосознанно приглашая к танцу.
Она никогда больше не видела Симаду, и прошло много времени, прежде чем
она поняла почему. Пока она была с
ним, Акико даже не подозревала, что он был ее отцом. Разумеется, он и не
заговаривал на эту тему. И все-таки, вспоминая
его, она видела сквозь призму времени, что уже тогда сразу осознала его
непохожесть на всех других мужчин, которых она
встречала в своей короткой жизни прежде и встретила потом, в последующие годы.
Симада был особенным, как и ее
воспоминание, чистое и отчетливое, пронзавшее завесу времени. Но вот чего она
тогда не понимала: почему он покончил с
собой всего через сутки после того, как с улыбкой наблюдал за ее проказами в
саду, где уже отцветала сакура? Ей казалось,
что она никогда не сумеет простить его за это, но потом, узнав страшную правду,
Акико решила, что никогда не простит
этого себе.
Что же касается Икан, то после смерти Симады она необратимо изменилась.
Как цветок во время ханами, она
достигла пика своей красоты и, миновав его, уже не смогла вернуться назад.
Черная хандра, будто саван, окутала ее,
покрыла некогда совершенный лик сеточкой морщин; Икан пристрастилась к сакэ и во
время любовных свиданий падала
без чувств, как будто пребывать в сознании ей было невыносимо тяжело.
Содержатели фуядзё, естественно, встревожились, а когда состояние Икан
стало ухудшаться все быстрее, они
пришли в ярость. Ее могло бы хватить еще на много лет, и они чувствовали, что,
перейдя ту грань, за которой совокупление
уже не играло первостепенной роли, Икан могла бы раскрыть себя как самая
очаровательная наставница в их заведении,
воспитывать молоденьких женщин.
Но не судьба. Весной 1958 года, когда Акико было тринадцать лет, Икан
не смогла подняться с футона. Волна
страха, будто злой дух "ками", промчалась по фуядзё, и девушки сделались
нервными и вспыльчивыми. Все разговоры
сменились перешептываниями, когда прибыл врач и медленно пошел вверх по длинной
лестнице в комнату Икан.
Несколько девушек держали Акико, порывавшуюся подняться следом за врачом.
Жизнь покинула некогда роскошное тело Икан. Старый врач покачал
головой, поцокал языком, присел на краешек
футона. Он пристально вглядывался в это бледное лицо и думал, что никогда в
жизни не видывал в мире людей такой
величавой красы.
Под боком у Икан он нашел бутылку из-под сакэ и какой-то маленький
пузырек. Он был пуст, только на стекле
остался налет какого-то белого порошка. Врач сунул в пузырек мизинец, потом
лизнул его побелевшую подушечку. Он
опять покачал головой и поцокал языком.
Услышав сзади шорох, врач проворно спрятал пузырек в карман. Вероятно,
что-то следовало сделать, поэтому,
когда содержатели фуядзё спросили его о причине смерти, врач безвольно пожал
плечами и ответил, что Икан скончалась от
разрыва сердца, тем более что в каком-то смысле так оно и было.
Он не испытал никаких мук совести, солгав им и даже выписав ложное
свидетельство о смерти. По правде говоря,
этот поступок преисполнил его сознанием собственного благородства. Он читал в
газетах о скандальном самоубийстве
заместителя министра Симады и о найденных впоследствии уликах против него.
"Эта женщина немало перенесла, - подумал он. - Пусть же почит с миром и
от естественных причин, дабы не давать
воли злым языкам".
У хозяев фуядзё не было желания тратить время, объясняя Акико, что
произошло. И в конце концов она поняла,
какой будет ее жизнь отныне и до самого смертного часа. И умрет она, быть может,
точно так же, как умерла ее мать,
утратив волю к жизни. Сознавать это было совершенно невозможно.
В ту же ночь Акико собрала свои пожитки, почти так же, как это делала
Икан в ночь перед отъездом с фермы
родителей в далекой глубинке. Она захватила несколько вещиц своей матери,
которые она любила и не хотела оставлять в
фуядзё, где их присвоили бы местные мародеры. Запихнув все это в небольшой
побитый бамбуковый чемоданчик, она под
покровом ночи незаметно выскользнула из этого дома. Работа там была в самом
разгаре, и это помогло ей улизнуть
незамеченной.
Вскоре она пересекла узкую улочку и, завернув за угол, торопливо
зашагала по темному переулку. Она шла быстро
и уверенно, пока не оставила Ёсивару далеко позади. Она ни разу не оглянулась и
больше никогда не возвращалась туда.
Разумеется, за ней гнались. Они имели на это полное право. Акико была
очень ценным товаром, способным
приносить доход много лет. Заправилы фуядзё не имели никакого отношения к
якудза. Тем не менее, основатели "замка, не
ведающего ночи", были суровыми дельцами, и их потомки, унаследовавшие этот дом
терпимости, мало чем отличались от
своих предков. И хотя оккупационные силы разогнали Ёсивару и фуядзё,
естественно, был вынужден сменить адрес, его
заправилы восприняли бегство Акико весьма неодобрительно. Правду сказать, дни
хотели как можно скорее поставить все
на свои места и с этой целью отрядили двух головорезов, велев им возвратить
девочку туда, где ей надлежало находиться, а
в случае, если это окажется невозможно, самым суровым образом покарать ее за
вероломство.
Впервые Акико заподозрила, что ее преследуют, когда заметила две
движущиеся тени, одна виднелась впереди,
вторая - позади, на расстоянии двух домов. Она и вовсе не заметила бы этих
теней, ведь они двигались совершенно
бесшумно, если бы не кошка. Четверо крошечных котят прилипли к ее набухшим
соскам, когда Акико, спотыкаясь,
вступила на пятачок, который кошка считала своей вотчиной. Вздрогнув, кошка
вскочила, выгнула спину и зашипела на
незваную гостью, обнажив клыки; ее красноватые глаза сверкали в тусклом свете.
Акико вскрикнула, сердце ее болезненно сжалось и затрепетало; она
шарахнулась в сторону, спасая голову и плечи
от рассерженной кошки, а ноги ее тем временем скользнули по мостовой в
противоположную сторону. Тогда-то Акико и
заметила слаженное движение теней, и ее глаза расширились. Она прижалась к
какой-то холодной стене и посмотрела по
сторонам. Нигде никого. Тишина. Машин не было, и улица выглядела нереально.
Поблизости не оказалось и кобана -
полицейской будки.
Она все еще находилась в районе Асакуса, где царили древние нравы,
остатки Токио прошедших столетий. Дома
тут были маленькими и приземистыми, сделанными из дерева и вощеной бумаги, как
некогда во всей Японии. Никаких
башен из стали и стекла, как в других районах города. Акико, сердце которой попрежнему
колотилось, отошла от
ощетинившейся кошки. Теперь она была уверена, что длинная рука фуядзё уже тихо
тянется к ней. Но девочка решила, что
им не удастся вернуть ее в это ненавистное место. Она скорее умрет, но прежде
обязательно изувечит кого-нибудь.
Неистовая ярость захлестнула ее как волна, как испепеляющий жар,
который долго накапливался в ней и который
прежде она почти не осознавала. Акико быстро присела, уголком глаза заметив
какое-то черное пятно, мутное и размытое,
которое промелькнуло подобно бегущей туче, на миг скрывшей лик луны.
Она без колебаний открыла свой бамбуковый чемоданчик и достала оттуда
пистолет, совсем маленький, двадцать
второго калибра, с перламутровой рукояткой, хорошо смазанный и в полной боевой
готовности. Он был заряжен, и Акико
дважды проверила это, прежде чем забрать его из тайника под футоном матери.
Зачем Икан было нужно это оружие? Этого
Акико понять не могла, но в тот день, год с лишним назад, когда она нашла
пистолет, у нее достало ума никому об этом не
говорить, даже с матерью она не поделилась своим открытием. И сегодня она решила
не оставлять пистолет. Теперь она
поняла почему.
Они приближались. Акико быстро застегнула свой чемоданчик и стояла
спокойно, спрятав пистолет за спину.
Удивительно, но она не испытывала никакого страха. Она была рождена ночью, и
темнота не приводила ее в первобытный
ужас, какой испытывает большинство людей. Мир без света был ее родной стихией,
она наслаждалась своей невидимостью,
которую обретала среди теней. Ночами в фуядзё она нередко поднималась с футона и
бесцельно слонялась по
многочисленным комнатам, вырабатывая остроту ощущений и способность уверенно
двигаться ощупью; она украдкой
карабкалась по черным лестницам и проползала через вентиляционные отверстия,
чтобы подсмотреть, чем занимаются
парочки.
Один подошел. Гибкий и стройный, он так сливался с тенями, что она
почувствовала его приближение, только
когда он едва не налетел на нее. В невольном испуге Акико повернула голову,
сдавленно вскрикнула и выругала себя за то,
что не почуяла врага раньше.
- Чего вы хотите? - спросила она хриплым шепотом, тихим как ночной
ветерок, от которого шуршала крона
кипариса у нее над головой.
Человек промолчал, потому что звук мог выдать его. Акико почувствовала,
как ее сердечко трепещет от противного
страха. Ее глаза были широко открыты, зрачки расширились до предела, она
вглядывалась в темноту, стараясь уловить хоть
какой-нибудь отблеск света, который превратил бы его из привидения в нечто более
осязаемое.
- Я знаю, что вы там, - сказала она тихо, стараясь унять дрожь в
голосе. - Если вы приблизитесь, я убью вас.
Как она ни храбрилась, но все же начала дрожать. Она почувствовала, как
холод пронизывает ее до самых костей,
все вокруг казалось чужим и недоступным.
Акико едва не расплакалась, и это помогло ей решиться. Она знала, что
чем дольше будет ждать, тем с большей
вероятностью утратит самообладание. Дрожь уже пробегала по ее напряженным
мышцам, терзая ее, словно лихорадка. Или
сейчас, или никогда. Надо только положиться на свое зрение. Она не заметила,
чтобы он выходил из тени, в которой стоял.
Значит, он все еще там, совсем рядом. Все эти привидения и твари, способные
преображаться детские сказки.
"Я боюсь, - сказала она себе самым спокойным внутренним голосом, на
какой только была способна. - Но он убьет
меня, если я ему это позволю, или, по меньшей мере, притащит обратно в фуядзё,
что, разумеется, куда хуже смерти".
Она уже извлекла пистолет из-за спины, когда ощутила слева чье-то
присутствие, и подумала: "Второй!" Она
почувствовала, как что-то сдавливает ей горло, и машинально попыталась набрать в
грудь воздуха. Не сумев этого сделать,
она в панике вскрикнула и, подняв пистолет, нацелила его на какое-то смутное
пятно. Ее указательный палец давил на
курок. Она была готова на все, лишь бы набрать воздуха в изнемогающие легкие.
От грохота выстрелов она закричала в ярости и страхе. Звук ударил в ее
барабанные перепонки, и Акико
пошатнулась. Ее тошнило от резкой вони пороха и от испепеляющего жара,
источаемого чем-то непонятным, пронесшимся
мимо нее подобно деснице смерти.
Свет ослепил ее, и Акико вырвало на какую-то деревянную стенку, а потом
она сползла по ней вниз, потому что
ноги подогнулись. Что-то попало в глаза, она подняла свободную руку и вытерла
лоб. В мокрые спутанные волосы набился
песок, его крупицы скользили между пальцами. Ночью кровь казалась черной. Ее
запах, похожий на запах меди, наполнял
ноздри, заставляя Акико снова и снова давиться в судорогах, вытирать лицо.
Теперь она судорожно рыдала.
Какая-то тень нависла над ней, и она машинально подняла пистолет вверх,
теперь уже почти не целясь. Ствол
раскачивался из стороны в сторону. Она попыталась нажать на спусковой крючок, но
палец не слушался ее. А потом кто-то
вытащил пистолет из ее обмякшей руки, и она сдалась, все еще рыдая и причитая
сквозь слезы:
- Не отводите меня обратно, я не хочу возвращаться.
Ее подняли с мостовой, она почувствовала прикосновение ветерка к
разгоряченной щеке, потом услышала скрип,
хлопок, скрежет задвигаемого засова. Ее окутало тепло чьего-то жилища. Дом был
чужой, незнакомый, но сейчас она
сознавала лишь, что это не фуядзё. Ее голова опустилась...
Перед глазами возникло какое-то лицо, похожее на лик обитателя луны,
огромное, покрытое оспинами. Оно
приближалось сквозь хитросплетения голых ветвей, острых, как оленьи рога.
Акико закричала, пытаясь прикрыть лицо скрещенными руками. Она
почувствовала, что ее влечет вперед и вниз,
она кувыркалась, как листок на ветру, выдернутый из своего укромного жилища.
Какого жилища?
Человек с луны удалился, чувство было такое, будто с груди сняли
тяжелый груз.
- Так лучше? - Голос был мягким и певучим и произносил слова с сельским
выговором.
- Я не могу... дышать. - Ее голос напоминал писк какого-то грызуна, и
Акико поняла, что во рту и горле пересохло,
и даже слюнные железы не действуют.
- Со временем все сможете.
Мужчина с луны улыбнулся, или Акико так показалось. Она по-прежнему
видела все будто через оконное стекло,
исполосованное дождевыми струями.
- Вы как в тумане, - выдавила она сквозь спекшиеся губы.
- Когда вы перестанете плакать, - сообщил ей этот ласковый голос, - это
пройдет.
Потом она спала, скользя в каком-то головокружительном водовороте.
Тревожная дрема. Страх был ей поплавком,
не дававшим провалиться в небытие. Она была где-то на грани сна и яви, и ей
грезились битвы. Веки дрожали, ноги и руки
вздрагивали и брыкались, будто у спящей собаки.
Когда она наконец проснулась, снова вечерело, и чувство было такое,
словно время остановилось, хотя на самом
деле с тех пор, как она подверглась суровому испытанию на улице, минуло
восемнадцать с лишним часов.
- Где вы это достали?
Таков был первый вопрос, который задал ей человек с луны. Акико,
разумеется, знала ответ, но не могла даже
открыть рот. А уж выражать мысли словами и вовсе было выше ее сил.
Он поставил перед ней огромную пузатую деревянную чашу с лапшой и,
усевшись на татами подле футона, на
котором лежала Акико, взял ее за подбородок и принялся молча разглядывать.
Акико поднялась на локтях. Аромат дымящейся лапши заполнил всю комнату,
вытеснил все прочие ощущения и
мысли. И только наевшись, Акико увидела гладкий перламутровый пистолетик,
лежащий у нее под боком. Именно о нем-то
и спрашивал ее мужчина.
Акико оглянулась на помятый футон. Ткань его была тонкой, но темные
пятна цвета ржавчины сделали
прекрасный хлопок жестким и лоснящимся. От этого зрелища у Акико снова
заколотилось сердце, а в глазах, вероятно,
промелькнуло какое-то странное выражение, потому что сидевший напротив мужчина
улыбнулся и сказал:
- Вам нет нужды бояться меня, кодомо-гундзин.
Акико коснулась кончиками пальцев правого виска возле самых корней
волос. Теперь, заморив червячка, она
почувствовала мучительные спазмы боли и нащупала какую-то выпуклую повязку.
- Почему это вы назвали меня маленьким воякой?
- Возможно, по той самой причине, что вы носите с собой оружие, - тихо
сказал он, наклоняясь вперед и
подталкивая пистолет по татами в ее сторону.
Он поднял голову. Неудивительно, что поначалу она приняла его за
обитателя луны; Его лицо было таким же
круглым, как полная луна, с рябыми щеками и плоским носом, как у китайца. У него
были длинные тонкие усы, огибающие
уголки рта, но вот другой растительности почти не оказалось. Его лицо казалось
вылепленным из мягкого сырого теста.
- Меня зовут. Сунь Сюнь, - сказал он, поклонившись. - Как я могу
называть вас?
- Так вы ведь уже нарекли меня, разве не так? Кодомо-гундзин.
Он кивнул.
- Как пожелаете.
Акико подалась вперед и взяла с татами пистолет. Теперь он показался ей
очень тяжелым. Не глядя на мужчину,
она заговорила снова:
- Что произошло... минувшей ночью?
Сунь Сюнь уперся локтями в колени.
- Вы застрелили того... ну, мужчину, который держал вас. Одна из пуль
попала ему в левый глаз, раздробила
надбровную дугу и застряла у него в мозгах.
- Он... мертв?
- Мертвее не бывает.
Она с трудом проглотила слюну.
- А другой?
- Он набросился на вас, когда появился я. Полагаю, он собирался вас
убить. Мне пришлось остановить его.
Акико открыла было рот, чтобы задать следующий вопрос, но спохватилась.
- Они могут послать кого-то еще, - сказала она. Сунь Сюнь пожал
плечами.
- Возможно.
Она положила палец на спусковой крючок и подняла пистолет.
- Я их тоже застрелю.
Сунь Сюнь несколько секунд молча смотрел на нее. Он не спросил, что это
за человек, способный послать по ее
следу новых головорезов, и не поинтересовался, почему вообще была погоня.
- По-моему, это было бы весьма неразумно.
Она дерзко взглянула на него.
- Почему? Это же спасло мне жизнь.
Он встал и молча ушел, предоставив Акико усваивать ее первый урок.
Жизнь Акико спас вовсе не пистолет, а
неожиданное вмешательство Сунь Сюня. Осознав это и уразумев разницу, Акико
поднялась и отправилась на поиски
хозяина.
Он был на улице, возился в маленьком милом садике, где росли карликовые
деревья в кадках, Акико остановилась
с краю, будто великан, вломившийся в Лилипутию.
- Я хочу учиться, - тихо сказала она.
Фонарь из рисовой бумаги висел на черном железном крюке, его свет падал
на плечи усердно работавшего Сунь
Сюня. Он не повернулся, никак не дал Акико понять, что слышит ее и знает о ее
присутствии.
- Я хочу, чтобы вы обучили меня тому, что знаете сами.
Она опустила глаза и посмотрела на пистолет, который держала в руке.
Его форма, его тепло внушали странное
ощущение безопасности. Кроме того, это была вещь, принадлежавшая ее матери.
Медленно и осторожно она пробралась
между крошечными, словно выточенными ваятелем деревцами и подошла к мужчине,
который работал, стоя на
четвереньках.
- Пожалуйста, - прошептала она, опускаясь на колени на узкой,
выложенной камнем дорожке и сгибаясь в низком
поклоне. Она протянула ему пистолет на ладони. - Возьмите его как плату. Это
все, что у меня есть.
Сунь Сюнь отложил в сторонку свой блестящий инвентарь и медленно
повернулся. Он поклонился ей и, взяв
пистолет с ее ладони, прошептал:
- Большое спасибо, кодомо-гундзин.
Той ночью, убив головореза, она едва не угробила и себя. Вот почему у
нее на лбу была повязка. Когда она в конце
концов сняла ее, под повязкой оказался красноватый рубец, который постепенно
превращался в маленькую белую складку
на коже. Пуля, которая убила ее врага, оставила отметину и на ней. Слишком
близко они стояли. Акико радовалась, что
отдала пистолет Сунь Сюню.
Первый же этап обучения принес сюрпризы. Она встала в пять утра.
Ученица и сэнсэй начинали свои упражнения
в темноте с постановки дыхания, укрепления сердечно-сосудистой системы. С
первыми рассветными лучами переходили к
тай-чи-чуань - медленным движениям, помогавшим сохранять равновесие и улучшить
координацию, подобно фигурам
балета.
Примерно с девяти до двух она оставалась одна, читая по заданию Сунь
Сюня выдержки из книг, которые он
приносил. Акико была великолепным читателем, с прекрасной памятью и большим
словарным запасом. Она была
прилежна, временами учение просто поглощало ее.
Когда Сунь Сюнь возвращался из своих ежедневных походов за пределы
района, они снова уединялись в
маленьком саду, независимо от погоды. Оба брали блокнот из рисовой бумаги,
кисточку из собольего меха и горшочек с
чернилами. Поначалу Акико было нелегко. Ее сердце пылало от ярости, часто она
содрогалась от избытка адреналина в
крови. Ее голова гудела от переполнявших ее назойливых чувств, тогда Акико
вспоминала ту ночь, и страх разом
улетучивался, сменяясь холодной, подчиненной разуму ненавистью, разраставшейся
подобно сорной траве в неухоженном
саду.
Поэтому Акико отказалась от живописи. Она еще могла смириться с
довольно мягким тай-чи, с долгими часами
зубрежки, но это... это было уже чересчур.
Так она и сказала, когда ей впервые вручили этот альбом и кисточку. А
Сунь Сюнь посмотрел на нее сверху вниз и
ответил:
- Кодомо-гундзин, я боюсь, что дал тебе слишком хорошее имя. Прежде чем
учиться боевым искусствам, надобно
постигнуть науку невозмутимости.
- Но живопись... - Она произнесла это таким тоном, будто говорила о
поприще мусорщика.
Сунь Сюнь молча поразмыслил, не дал ли он маху. Интересно, можно ли
обучить это необузданное юное создание
самой трудной науке - науке терпения? Он мысленно пожал плечами. Это должна
определить ее собственная карма, а его
карма - обучать ее. А уж потом...
- Прежде чем мы сможем приступить к изучению обороны, твое сердце
должно очиститься от ненависти, - сказал
он. - А для этого тебе потребуется некий канал. Я прикладываю эту пиявку к
внутренней стороне твоего предплечья, и она
высасывает из тебя кровь.
- Но они скоро опять начнут искать меня!
- Ты ведь больше не одинока в этом мире, кодомо-гундзин, - сказал он,
ставя рядом с ней горшочек с чернилами.
Она отвела от него глаза и посмотрела на необъятный белоснежный простор
бумажного листа, лежавшего у нее на
коленях.
- Но я даже не знаю, как рисовать, - сказала она с жалобными нотками в
голосе.
Сунь Сюнь с улыбкой взглянул на нее сверху вниз.
- Тогда давай начнем с основных правил.
Через несколько месяцев уроки живописи стали ее любимым
времяпрепровождением, она наслаждалась, слыша,
как сэнсэй поворачивает ключ в замке, в один и тот же час каждый день. Подняв
голову, она выглядывала из окна, чтобы
увидеть солнце, заливавшее бамбуковую ограду крошечного садика, и убеждалась,
что такое освещение лучше всего
подходит для занятий. Исполненная пыла, она нетерпеливо захлопывала книги,
хватала этюдник и встречала сэнсэя в
фусума, трепеща в предвкушении нового урока.
Поначалу она огорчалась, когда шел послеполуденный дождь, потому что
яркого освещения не было, и им
приходилось заниматься другими уроками вместо живописи. Но со временем, когда
Акико кое-чему научилась, она с
нетерпением ждала этого дождя, потому что они просто сидели в открытых фусума,
где было тепло и сухо, и при
рассеянном свете рисовали косые скрещивающиеся дождевые струи.
Да разве могла Акико когда-либо прежде помышлять, что скверная погода
будет так радовать ее? Пока остальное
человечество медленно брело по домам слякотными улицами, сгибаясь под тяжестью
своих пожитков, дрожа под порывами
ветра, мокрое до нитки, она спокойно обмакивала кисточку в чернила и прикасалась
ею к бумаге.
И вот мало-помалу, так плавно, что Акико этого и не заметила, ненависть
покинула ее сердце, утекла по тому
самому каналу, которым Сунь Сюнь счел нужным обеспечить ее. Картины Аки
...Поділитися у соцмережах
