Жанр: Боевик
Скорпион
...хал за ним?
По словам хозяйки, Наум за последние две недели взвинченным штопориком
ходил, неприятности, говорил, на работе; а ранец привез, дай Бог память, как дня
три назад. Не удивилась - у Карпова в дому свое местечко, там книжки, газеты,
патроны для ружья.
- Где это местечко?
- Там, - указывает на лестницу. - На втором этаже.
- А что он говорил, - напоминаю, - в последний раз?
- Что говорил? Еду, говорит, вызывают срочно.
- Куда?
- Да в Москву, - отвечает простодушная женщина. - Куда ж еще?
Действительно, в нашу белокаменную ведут все дороги. Это становится
интересным. Не найдем ли мы ответы на некоторые наши вопросы, взошедши на второй
этаж?
По крутой скрипучей лесенке поднимаемся наверх. Включаем свет - и...
Я готовился увидеть, что угодно, но обнаружить на высохших бревнах
глянцевые плакаты, рекламирующих неонацистское движение в России, проститепростите.
Крепкие фотогеничные "арийцы" в черной форме выбрасывали руки в
приветствии и с зоркой пристальностью всматривались в неопределенное будущие. За
их спинами то ли пылали радикальные мировые пожарища, то ли восходило солнце
нового порядка. Я выматерился: этого нам ещё не хватало для полного счастья -
коричневой чумы. На столе валялись книжечки идеологов этого движения от Гитлера
до некто Артура Барашкова с политическим памфлетом: "Как очистить святую Россию
от ..." далее шло перечисление народов и народностей, которые, как я понимаю,
мешали чернорубашечникам обустроить нашу державу для полного её процветания.
Комментарии, как говорится, излишни.
И ещё нами был обнаружен опус: "Истинные арийцы: опыт оккультной культуры"
такого же автора - Барашкова А.А.
Чтобы получить ответ на вопрос: к кому так поспешал со школьным ранцем,
набитым долларами, секьюрити, я и Полуянов провели в комнате около двух часов,
перерыв её, как старый комод. И ничего не обнаружили. Очевидно, Наум Наумович
придерживался законов строгой конспирации.
- Ладно, - сказал я, пряча в куртку книжульки Барашкова. - Артурчик нам
поможет.
Прибывшая по нашему вызову оперативно-следственная группа позволила мне и
Полуянову покинуть деревеньку, уже спящую в полуночной тьме. Кто мог подумать,
что зараза проникнет даже сюда, в эту таежную залежь? Единственное объяснение:
больное общество - больные идеи - больные люди.
Через два часа я знал практически все о господине Артуре Артуровиче
Барашкове. Был он выпускником Литературного института 1980 года, в годы застоя
публиковал в газете "Правда" этюды о родном крае, потом увлекся националсоциалистическими
идейками и, видимо, скоро посчитал, что высшей силой на него
возложена мессианская роль в качестве пропагандиста этих идей.
В четыре часа утра, когда меня все-таки поселили в гостиничном номере
"Снежинска", я лег на поскрипывающую койку и пролистал опусы страдальца за
русский народ. Я бы посмеялся над псевдонаучным бредом, утверждающим ярый
расизм, веру в превосходство славян и мистицизм, однако факт, что продукция с
агрессивной галиматьей расходится пятидесятитысячными тиражами, мешали мне в
этом.
Например, по утверждению автора, уничтожение людей, и прежде всего евреев,
в концлагерях - это было возрождение ритуала приношения человеческих жертв для
задабривания древнегерманских богов, что вполне отвечало требованию времени и
логическому дару великого фюрера.
Как надо относится к подобным выкладкам? Я закинул печатную ахинею под
кровать и, засыпая, решил, что наша встреча с гражданином Барашковым неизбежна,
как восход солнца.
До вылета в столицу нашей родины я вместе с Полуяновым успели посетить
городскую квартиру господина Карпова. Там проживала его болезненная
тридцатилетняя дочь с ребенком. На сообщение о гибели отца женщина с некой
задумчивой рассеянностью проговорила:
- Отмучился, сволочь. Теперь квартирка наша, - и поцеловала в лоб девочку,
похожую сморщенным рахитным личиком на обезьянку.
В убогой комнатке, где проживал Наум Наумович, наблюдался солдатский
порядок и не было никаких признаков идей национал-социализма. Мы задали
несколько вопросов дочери и после безличных ответов удалились прочь.
- Нет, никого он сюда не приглашал, - сказала женщина. - Нет, ничего не
знаю.
И мы ушли в размышлениях о том, что совсем недавно господа Карпов и
Нестеровой обтяпали самую выгодную сделку в своих комковатых жизнях, толкнув за
общие пятьсот, наверное, тысяч долларов ядерный ранец, но не они нашли ни
душевного, ни телесного успокоения: один уже разлагается на столе мертвецкой, а
второй готовится к этому малопривлекательному действу с одной только разницей -
мечтает утащить за собой все человечество.
- Так, - рассуждал я, - если приезжал покупатель, то был он на машине.
- И что?
- И уехали они вместе, - предположил. - Три тысячи километров за трое
суток. Думаю, они уже в Москве.
- И что? - повторил вопрос Полуянов.
- Что-что?! - возмутился. - Они там, а я тут, крути веселее баранку,
шофер!
- А Мстислава? - вовремя вспомнил старший лейтенант.
- А что Мстислава, - пошутил я. - Пусть добирается на перекладных.
Конечно же, мы перехватили девушку у подъезда академического дома и
помчались на аэродром. Мстислава без эмоций созерцала таежный ландшафт и не
поддерживала разговор. Была серьезна и походила на абитуриентку, которая робела
перед экзаменами.
- Не бойся, - брякнул, когда мы прибыли в аэропорт. - Я с тобой.
- А я и не боюсь, - и посмотрела на меня так, что я почувствовал себя
полным олухом.
Не учусь на своих ошибках, вот в чем дело, не учусь и не хочу. По причине
самовлюбленности и собственного устойчивого критинизма. С какой кстати решил,
что нравлюсь девушке? Она мне - да, а я - ей?
- Счастливого пути, - пожелали нам у трапа. - Не упадите.
Я посмеялся: спасибо за такое своевременное пожелание, дорогой друг
Полуянов, уж постараемся как-нибудь долететь до родной до столицы.
Потом был полет у облаков, Мстислава отстраненно смотрела в иллюминатор.
На его фоне прекрасный профиль девушки был точно нарезан на стекле. И казалось,
что она недосягаема для меня, суетного охотника за призраками.
И только когда наш лайнер заметно клюнул носом, идя на посадку, Мстислава
спокойным и глуховатым голосом спросила:
- Можно остановиться у вас, Саша?
... Москва встречала нас теплынью "бабьего лета". Тяжелый и мощный гул
самолетов ниспадал гигантским звуковым парашютом в осенний день. На платной
автостоянке меня и юную спутницу поджидал джип, пятнистый от мокрых листьев.
- А я думала, они нарисованные, - заметила Мстислава.
Она не хотела останавливаться у тетки по той причине, что старая
родственница была необычайно сварливой и могла, кого угодно свести в могилу. По
утрам она прятала от домашних шоколад и сгущенное молоко - в целях экономии. И
очень нервничала по поводу постоянных кризисных ситуаций, как в мире, так и в
стране. И в результате нажила неприятную желудочную болезнь. Навестить тетку,
поговорить по душам, посочувствовать - это, пожалуйста, но проживать под одной
крышей какое-то время...
Не знаю, насколько была правдива девушка, но меня подобное развитие
событий устраивало. По дороге мы договорились, что я отвезу Мстиславу к
родственнице, там она побудет до вечера...
- Да, если вдруг задержусь на работе, - и передал ключ от квартиры. -
Смело въезжай и чувствуй себя, как дома.
- Да?
Я хотел было познакомиться с тетушкой и поспрашивать её о бывшем супруге
Карапове, вдруг сообщит нечто удивительное, да Мстислава отговорила - они не
живут вместе уже лет сто и не имеет смысла волновать больную.
Когда мы расстались у открытой двери квартиры любимой тетки, я прыгая по
лестнице через три ступени, как никогда был уверен в самом себе: вперед-вперед,
menhanter, все народы мира смотрят на тебя! Впрочем, народы мира меня
интересовали меньше всего, меня манили красивые глазища!
Боевые же действия начал с посещения квартиры господина А.А. Барашкова.
Проживал он у знаменитых трех вокзалах в шлакоблочной башне с одним подъездом,
из которого тянуло общественным сортиром. Маленькая испуганная женщина-пичужка с
пучком немытых волос, открывшая дверь, назвалась женой идеолога. Сам супруг
доблестно отсутствовал. Я продемонстрировал его мятые опусы и признался, что
проездом в столице и мечтаю получить автографы от Артура Артурьевича самолично.
- Поищите в типографии, - поверила жена почитателю таланта её мужа, -
кажется, "Красный пролетарий".
"Красный пролетарий" так "Красный пролетарий", сказал я себе, хотя на
самом деле черт знает что, если с его издательских машин выползает такая
макулатура...
Не буду подробно рассказывать о своих поисках неонацистского идеолога на
пролетарском предприятии. Такого количества книжных кирпичей сразу и в одном
месте я не видел никогда в жизни. Это была рукотворная лавина, которая в скором
будущем вот-вот обрушится на головы доверчивым читателям - почти в буквальном
смысле этого слова.
Маленького и тщедушного философа в очках и потертых джинсиках я обнаружил
на огромном складе комбината в укромном уголке, где он и два ещё таких же
заморыша вычитывали гранки очередного шедевра.
Убедившись, что передо мной тот, кого ищу, без лишних слов цапнул за
шиворот и, подняв на уровень своих глаз, поинтересовался в культурной форме, где
я могу найти руководителей движения?
- Не имеете права! - взвизгнул Артур Артурович, дрыгая ножками, как
ребенок. - Кто вы такой?
- Вышибу мозги, - перешел на более грубый тон. - Где ваши фюреры, козлы? -
И не обратил внимания, как один из пришибленных национал-социалистической идеей
сбежал с корректорской. - Так я не понял, козлы ещё раз, где найти ваших
фюреров! - продолжал наступление.
Придушенный любомудр Барашков трепыхался под моей рукой и ничего не мог
сказать внятного. Наверное, ему было трудно полемизировать в таком подвешенном
состоянии? Потом я услышал цокот подков по бетону: на помощь работникам
умственного труда спешили два чернорубашечника в форме военизированного
штурмового отряда SS. Они были крепкие малые, в них чувствовалась спортивная
выправка, но молодость есть молодость. Я решил, что одного из них можно временно
исключить из жизни.
Кинув Барашкова на пачки макулатуры, я прервал бег первого "наци" ударом
ноги в пах. Говорят, такая лечебная процедура часто бывает необходима в
экстренных случаях. От такого оздоровительного мероприятия боец скрючился до
эмбрионального состояния и рухнул на пол. Его товарищ по оружию не успел понять,
с кем имеет дело, и попытался ткнуть меня рукой. Я перехватил её и вывернул так,
что перед глазами моего оппонента, очевидно, поплыли кровавые рунические
символы, если судить по его вою.
Когда человеку больно, то он, как правило, готов к конструктивному
диалогу. Через минуту я уже знал, где куются атлетические кадры штурмового
отряда "Volf".
- "Волк", что ли? - уточнил я.
- "Волк"-"Волк", - подтвердил юнец, уже находящийся в моем джипе.
- Ну посмотрим, какие вы "волки"? - резюмировал я.
- А у нас старший Макс, - решил предупредить мой новый друг, - мастер
спорта по борьбе.
- Надо же и я мастер спорта, - усмехнулся. - Только по стрельбе.
Атлетический клуб по интересам находился в небольшом уютном районном
стадиончике "Авангард". По ещё травяному полю метались юные футболисты. В
секторе для прыжков пружинили молодые спортсмены, похожие на кенгуру. Лозунг на
кирпичном здание утверждал, что спорт и молодость есть грядущее России.
С этим я был согласен, и поэтому предупредил нового друга, что его будущее
находится в его же руках. Меня прекрасно поняли, и мы поплелись в помещение
стадиона. Там было безлюдно, пахло искусственной кожей, фальшивыми кубками и
пылью на спортивных стягах. Пройдя по коридору, остановились у двери с табличкой
"Тренерская".
- Макс, меня убьет, - сказал мой спутник.
- Не успеет, - пошутил, - это лучше сделаю я, - и чужим телом открыл
дверь.
"Тренерская" соответствовала своему названию: дешевенький стол, ряд
стульев, полки с алюминиевыми и стеклянными кубками, на стене карта Московской
области. За столом находился упитанный увалень в полтора центнера весом. Ничего
не указывало о его принадлежности к современным "наци", разве только маленькие
усики "а la Hitler". Сказать, что Макс удивился, это не сказать ничего. Его
челюсть отпала и он был похож на борца "сумо" против которого вышел на ковер
орангутанг во фраке. Чтобы не возникало никаких иллюзий касательно меня, я
ребром ладони срубил своего молоденького спутника, а затем, совершив балетноспецназовский
оборот вокруг себя, нанес удар ногой в голову с гитлеровскими
усиками.
Хлюпающая кровью туша обвалилась подобно тому, как обрушиваются поселки
городского типа.
- Эй, старшой, ты готов к диалогу? - поинтересовался, когда мастер спорта
по борьбе начал подавать признаки жизни.
- Сука, я тебя сделаю, - нет, не был готов.
- Макс, будь проще, - участливо обратился к дуралею. - Меня интересует
информация, тебя - не только твое здоровье, но и жизнь твоих будущих детей.
Выбирай, - и навел на пах туши пушку "Стечкина". - Отстрелю! Считаю до трех!
Что там говорить, трудно найти желающих лишиться природного богатства -
без анестезии. По этой уважительной причине Макс согласился на сотрудничество,
признавшись, что он только мелкая сошка в Движении. Его дело готовить молодые
спортивные кадры к борьбе за чистоту расы. Основные же силы Движения находятся
на спортивной базе "Трудовые резервы", что в пятидесяти километрах от столицы, и
показал отметку на карте Московской области. И назвал фамилию "оберфюрера" -
Рюриков.
Посоветовав на прощание мастеру спорта из "Авангарда" забыть обо всех
неприятностях, я выехал в областной "штаб партии", где надеялся обнаружить следы
господина Нестерового, которого, без всяких сомнений, национал-социалисты решили
использовать в своих корыстных целях.
Джип уверенно летел над скоростным шоссе. Я чувствовал, что дальнейшие
события будут развиваться стремительно, как праздничный огонек по бикфордовому
запалу.
Редко ошибаюсь в своих предчувствиях, вот в чем дело. Увидев ржавую
трафаретку "Спортбаза "Трудовые резервы" - 2 км." вырулил внедорожник под
тяжелые лапы елей. Проверил АКМ и боекомплект к нему.
Меж деревьями бродила тишина с осенне-рыжеватым свечением. Плавал запах
теплой ещё земли и древесины. То ли вечная природа благоприятно действовала, то
ли предчувствие ближнего боя волновала кровь, но чувствовал себя превосходно.
Вперед-вперед, без страха и упрека, menhanter!
Короткими перебежками приблизился к зоне повышенной опасности. Пал в
траву, пропахшую полынью и солнцем. На флагштоке обвисал, как трусы, черный стяг
с руническими символами.
У кирпичного здания молодые люди в защитной форме готовились, кажется, к
соревнованиям по стрельбе. Курсировали автомобили. Во всей атмосфере этого
подозрительного спортивного уголка чувствовалась некая нервозность. Скоро часть
отряда загрузилась в джипы и укатила выполнять поставленные боевые задачи.
Парадом командовал крикливый коренастый мужичок в форме штурмовых отрядов. Я
понял, что это и есть господин Рюриков в звании "оберфюрера", который сможет
помочь мне.
Когда наступило сравнительное успокоение: по дорожкам бродили только два
ленивых бойца, я начал движение. Петляющим шагом приблизился к первому
чернорубашечнику. Запах грошового одеколона-уникса буквально сбивал с ног.
Пришлось задержать дыхание, а после резким движением прихватить шею врага
удушающим приемом. Он хрипнул от удивления - хрустнули коралловые шейные
позвоночки... Его товарищ оказался также неспособен защитить не только великие
идеи нового порядка, но и свою малокалиберную жизнь.
Потом пробираюсь по стенке к двери, проникаю в здание, легким быстрым
шагом прохожу по длинному коридору. Звуки телевизора в предбаннике "Дирекция"
привлекают внимание: штурмовик с мощным бритым затылком с увлечением смотрит
детский сериал о животных и жует яблоко.
Фруктовый витаминизированный шар оказался последним в его мимолетной и,
точно, неправедной жизни: жестокий удар приклада АКМ выплеснул из затылка
мозговую кашу, похожую так на яблочную жижицу, которой хлопотливая мама кормила
когда-то любимого и обожаемого бэби.
Предсмертная судорога пробивала тело охранника, а я уже рвался в кабинет,
где проходило как бы производственное совещание. Только вместо ручек и
карандашей у присутствующих обнаруживалось автоматическое оружие. Обстановка
вынуждала работать в режиме максимальной жестокости и расстреливать всю живую
силу противника. Времени и возможности проводить просветительскую беседу на
эстетические темы у меня не имелось.
Обработав плотным свинцовым огнем пространство кабинета, я
предусмотрительно сохранил жизнь "оберфюреру" Рюрикову, сидящему по центру
стола.
И пока из пяти соратников по общей борьбе чавкала кровь, я задал ему
несколько вопросов. Увы, мой собеседник находился в шоковом состоянии. Пришлось
нанести ему удар в голову, а после подхватить обмякшее тело и волочь на себе,
как мешок с картофелем.
Мое отступление прошло благополучно: желающих вести бой не встретил,
возможно, их уже и не было? Запеленав Рюрикова, я кинул его на заднее сидение
джипа. Полдела было сделано, теперь оставалось только разговорить "оберфюерера".
Главное, чтобы не был чересчур идейным. С такими много мороки: молчат, пока всю
кровь не попортят своим доброжелателям.
Проехав несколько километров по трассе в глубину области, я нашел удобный
спуск к дикому бережку местной речки - удобный для душевного разговора. Когда
вытащил из джипа живой куль, увидел, что "оберфюрер" Рюриков настроен весьма
агрессивно: он корчился на земле и требовал к себе внимания. Что такое? Я вырвал
из его глотки кляп и услышал такой мат-перемат...
Чтобы успокоить оппонента, уронил его, надрывающегося в оре, в речку. И
воды с примесью ртути, серной кислоты и свинца объяли последователя фашистской
идеологии. После того, как он поплавал лицом ниц вместе с золотыми рыбками, я
задал интересующий меня вопрос о ученом, прибывшем из далекого городка Снежинск.
Знает ли он его? Если не знает, тогда кто может знать?
- Да, пошел ты...
Как и подозревал: напоролся на идейного. Пришлось проверять его
мировоззренческую закалку ударом приклада АКМ по коленной чашечки - левой. Это
больно и неприятно даже для фанатиков лучезарной идеи "ледяного мира" и "полой
Земли".
- Ну? - спросил я, когда строптивец прекратил кататься по бережку. - Не
слышу положительного ответа?
- Что надо, сука? - прохрипел.
Я повторил вопрос, пропустив мимо ушей оскорбление. Когда человек
находится в таком критическом положение между небом и землей, то ему не до
высокого слога, это правда.
- Ничего я не знаю, - взвыл "оберфюрер". - Ни про кого.
- А кто может знать?
- Что знать?
- Что-нибудь знать?
- Не знаю.
Я понял, надо мной издеваются и нанес процедурный удар по коленной чашечки
- правой. Для гармоничного развития личности. Все тем же прикладом АКМ.
Да, не каждый день выдается таким плодоносным на кровоточащие и визжащие
тела. Меня можно обвинить в жестоком обращении к животным. Однако выбирать не
приходиться: вспухнуть на ядерном облачке перспектива малопривлекательная. Хотя
в нашей современной истории такое однажды уже случалось лет десять назад. И что?
А ничего: народ встретил уникальный эксперимент первомайскими демонстрациями,
песнями, детьми на плечах, плясками под каштанами и здравницами в честь
державных естествоиспытателей. И это правильно - если не мы, то кто? Перевернет
вверх тормашками заплесневелый мирок сопливого филистерского счастья. Не привык
наш человек жить в раскормленном благополучии, скучно ему, душа болит и ноет, и
хочется залить её родной да отколоть такую феерическую крамолу...
- Ну как жизнь? - поинтересовался здоровьем своего недруга, клацая
затвором автомата.
Ничто так не бодрит, как монокль дула автомата ижевского самородка
Калашникова. Вдруг появляется страстное желание: жить и жить, и верить, что тот,
кто готов спустить курок, человек милосердный и с ним можно договориться.
Вероятно, "оберфюрер" наконец понял, что со мной лучше заключить договор и жить,
чем плавать питательным кормом для рыбок.
И признается, что на все мои вопросы ответ получу от партийного казначея
Шпеера. Как-как, удивляюсь я. Шпеер, это такая фамилия, а что такого? Нет,
ничего, говорю, посмеиваясь такой нелепицы: "Шпеер", а заведует партийной кассой
исступленных антисионистов. Ну и ну, чудны дела твои, Господи!
Точный адрес партийной кассы мой очередной друг Рюриков не знал, но
признался, что однажды посещал подозрительную квартирку и, кажется, помнит её
местоположение. Приятно иметь дело с человеком, идущим тебе навстречу. Правда,
возникли проблемы именно с движением "оберфюрера", он жаловался на боли в
суставах и делал вид, что разучился ходить вовсе. Короче, решил воспользоваться
удачной ситуацией. Пришлось прийти ему на помощь и тащить в машину. Впрочем,
человек я сострадательный и часто помогаю тем, кто нуждается в сочувствии.
В город возвращались уже в приятных сумерках, скрывающих нашу печальную
обыденность. Мой спутник забылся и его голова качалась как неживая. Профессия
menhanter иногда сталкивает с такими лицами, что только диву даешься. Плодородна
ж наша землица, если на ней прорастает столько сора.
По утверждению господина Рюрикова, партийный казначей проживал на старом
Арбате в квартире бывшего заместителя министра рыбного хозяйства, которого
расстреляли лет пятнадцать назад за должностные злоупотребления.
Эта квартира постоянно охраняется двумя бойцами из Движения, к тому же
оборудована сигнализацией и металлической дверью. Я поразмыслил над информацией
и, когда мы закатили в старенький арбатский дворик, воспетый поэтами, то
приказал спутнику стащить с себя униформу. А почему бы и мне не сыграть роль
"оберфюрера"? Все мы в какой-то степени актеры на подмостках театра Жизнь.
- И галифе тоже? - смирился с позором Рюриков.
- Что галифе?
- Снимать.
- Не надо, - буркнул я, поправляя китель. - Черт, маловат: жмет
подмышками.
- Какой есть.
- И кто ты, в смысле я, по званию?
- Лейтенант.
- М-да, никогда тебе, лейтенант, не быть капитаном, - пошутил я, переврав
песенную строчку, и поинтересовался: - А кто у вас самый-самый? - А, услышав
ответ, искренне рассмеялся: как-как, не может быть?
- Правду говорю, - обиделся "оберфюрер" Рюриков. - У него папа шведский
подданный, а мама урожденная фрейлина фон...
Я отмахнулся: мне бы ваши проблемы, господа. А в чем дело, занервничал мой
спутник. Я объяснился. "Наци" почернел, как униформа движения, к которому он
принадлежал.
- Я же помогал, - заныл, - от всего сердца.
Он был плохим психологом и не понимал, что убивают без предупреждения. О
чем я ему и сказал. И пока "оберфюрер" приходил в себя от счастья я нанес по его
бритому темени удар рукояткой пистолета - в целях профилактических..
Я уже позабыл, когда натягивал военизированный китель и поэтому чувствовал
себя, точно в панцире. Благопристойно пройдя по сумеречному дворику, зашел в
подъезд. Поднимаясь по старой мраморной лестнице на третий этаж, навинтил на
пистолет глушитель.
На лестничной клетке пахло кошками, жареным луком, свечами и жирной
ваксой. Я остановился перед единственной дверью в металле с мутным глазком и
принял позу непобедимого арийца: ноги на ширине плеч, левая рука за спиной,
правая - готова вскинуться для приветствия. Я рассчитывал на свой внешний эффект
и на разгильдяйство наших доморощенных националистов.
И не ошибся: сначала мою выдрессированную фигуру изучили через глазок,
потом голосом поинтересовались причиной моего появления здесь и после моего
ответа раздался хруст замочных запоров. Какие же были произнесены волшебные
слова? Я гаркнул, выкинув правую руку в приветствии:
- Слава России! Фельдъегерь Штольц. С секретным предписанием от
штандартенфюрера Бергмана, - именно это имя сообщил мне руководитель молодых
неофашистов, битый по нежным коленным чашечкам.
Тогда я посмеялся, но затем решил воспользоваться этим "ключиком", чтобы
проникнуть в святую святых национал-социалистической партии - проникнуть в кассу
и там намотать кишки кассиру Шпееру.
Итак, тяжелая дверь начала приоткрываться, из щели наполовину проявился
охранник - у него был крупный лоб, удобный, как мишень в тире летнего парка для
культурного отдыха.
Бесшумная пуля, оставив червоточину между бровями, застряла в
пластилиновом глупом мозгу секьюрити, который, не успев осознать перехода в
менее комфортабельное состояние, улыбался мне благожелательной улыбкой.
- Тсс, - сказал я трупу и усадил его на пуфик у зеркала, где мир живых
искажался в неверном свете чадящих в канделябрах свечей.
Второй охранник выходил из домашнего туалета, застегивая ремни кобуры с
выступающей рукояткой газового пугача. Пуля пробила висок и боевик исчез,
припав, по-видимому, навсегда к миниатюрному ниагарскому водопаду в фаянсовом
обрамлении.
Я быстрым и легким шагом прошел по коридору. В полутемной гостиной (в углу
уютно и тихо мерцал экран телевизора) дремал старик плотного борцовского
телосложения. Его выбритый череп казался сработанным природой из слоновьей
кости. Мне даже почудилось, что я вижу свастику на этом черепе - потом понял:
игра теней. Нос горбатился, а трапецевидная челюсть доказывала, что её владелец
при удобном случае готов перемолоть весь мир в крошку. Всем своим обличьем
спящий казначей неонацистской партии походил на старого филина.
- Эй, Шпеер, хенде хох, - позволил себе пошутить. - Просыпайся, смерть
твоя пришла.
Хозяин квартиры приоткрыл глаза, наполненные тусклыми старческими
сновидениями. Чувствовалось, что не воспринимает происходящее адекватно - и даже
зевнул. Пришлось ткнуть пистолетный глушитель в его зевающую пасть с крупными
зернами искусственных зубов из фарфора. Господин Шпеер скосил глаза в
недоумении, потом поднял их на меня и уяснил, что происходящее не дурной сон.
- Не сон-не сон, - подтвердил я. - У меня две новости. Одна хорошая,
другая плохая. С какой начинать?
- Ыыы, -
...Закладка в соц.сетях
