Жанр: Боевик
Левый берег стикса
...ые. Только, на тот момент, мало кто об этом знал.
Костя хорошо понимал, что сутью новой системы и есть видимое отсутствие системы. Как
иначе отгрызть от жизни свой кусок? Но этот хаос, на самом деле, сложный,
саморегулирующийся механизм, отсеивающий и беспощадно сминающий слабых и
неприспособленных. Этот хаос не знает жалости. Он не прощает ошибок. У него свои антитела
- в золотых цепях, кожаных куртках и турецких "адиках". И в мундирах при погонах, под
которыми те же золотые цепи. И эти "фаги" сжирают все, до чего могут дотянуться - жадных,
слабых, совершивших ошибку и просто оказавшихся рядом.
Поэтому главная цель - выжить. Удержаться. Не утонуть в этом мутном потоке. А, по
возможности, лавируя, ухватить свой кусок. И не превратиться в мутантов, которые, нацепив
красные пиджаки, нарезали круги вокруг банка днями и ночами, включая выходные дни и
общенародные праздники.
Тигр умер. Наступило время шакалов. Но самые удачливые и умные из них, со временем,
презрев законы эволюции, превратятся в тигров. Только тигров будет много и борьба за
вершину горы вступит в новую фазу.
- Ты упрощаешь. - Говорила Диана, сидя напротив него поздно ночью, на их кухоньке,
когда Марк уже давно спал и видел третий сон. Костя часто ужинал после полуночи - раньше
он домой не попадал. - Ты все упрощаешь, мой умный муж. У Алена Рене был когда-то такой
фильм... "Мой американский дядюшка", кажется. Видел?
- Не помню, малыш. Я после десяти вечера уже ничего не помню.
- Сейчас вспомнишь, если видел. Там люди, их жизнь, сравниваются с действиями крыс,
на которых проводят эксперименты. На уровне основных рефлексов. Вспомнил?
- Очень смутно. Что-то читал, кажется. Такие эксперименты и сравнения раньше были
очень популярны. Ну и?
- Если честно, то, на первый взгляд, очень похоже, что Рене прав, когда сравнивает
людей с животными. Выходишь - просто ошарашенный. Если не задумываться и не пытаться
противоречить. - Она прищурилась и хитро посмотрела на него, ожидая встречного вопроса.
Костя, естественно, игру поддержал.
- А если пытаться?
- Тогда - у людей все гораздо сложнее. Хотя суть - та же. Инстинкт самосохранения,
инстинкт размножения...
- Тогда в чем различие?
- В сфере эмоциональной. Отбрось её - и все наши действия чисто рефлекторны. Без
нее - мы животные - и всё!
- Понимаешь, Ди, я каждый день сталкиваюсь исключительно с рефлекторной схемой.
Идет борьба за выживание. Цель - власть, деньги, еда, выпивка, хороший секс. Вот все, что
интересует людей. Власть - всегда на первом месте. Остальное - тасуй, как хочешь.
Рефлексы, просто рефлексы! Причем всего хочется так сильно, что даже рефлекс
самосохранения отступает. Помнишь, в детстве были картинки-шарады - найди десять
отличий? Я не найду. Крысы, шакалы, обезьяны - назови, как угодно. Разница, наверное, тут
ты права - в эмоциональной сфере. Только самой сферы-то - нет. И не предвидится.
- А ты? Твоя компания? Тоже на уровне рефлексов?
- Сейчас? Наверное - да. Мне некогда задумываться. Я в гонке. И Артур. И Миша. И
Андрюша. Нам нужны безошибочные рефлексы. На терзания нет ни сил, ни времени. Мы -
машина для производства денег. Инструмент для скупки предприятий. Прачечная. Мы обязаны
быть предельно функциональны.
- Ты - и машина. Я думала, что это несовместимо. Разве я за машину выходила замуж?
- Считай, что у меня раздвоение личности. Для тебя и Марика я не машина. У крыс
бывают раздвоения личностей? Что там говорил твой Рене по этому поводу?
Он подошел к окну. Набережная была полутемной. За полосой бетона угадывался Днепр,
недавно взломавший зимний лед. Прорезав полумрак фарами, по дороге проехала машина.
Диана подошла сзади и обняла его, прижавшись к спине Кости всем телом. Несколько минут
они стояли молча, глядя в ночь за стеклами.
- У крыс нет личности, Костя. И у шакалов нет. И у тигров, хоть они могучие и смелые.
Только у человека.
- Значит, я пока еще человек.
- Ты мой самый лучший человек. Ты сомневаешься, переживаешь, боишься, в конце
концов.
- Есть только две вещи в мире, которых я боюсь, Ди. Потерять вас. И потерять себя.
Он повернулся к ней лицом и посмотрел в глаза. Это был взгляд прежнего Краснова. Того,
которого она полюбила почти семь лет назад.
- Значит, - сказала Диана, - страхов у тебя добавится.
- Почему?
- Ты что, совсем ничего не замечаешь?
- Нет, - казал Краснов с недоумением. - А в чем дело?
- Господи, Боже мой, - подумала Диана, - ну, почему мужчины никогда не могут хотя
бы немного подумать о чем-то, кроме своих проблем?
- Дело в том, мой обожаемый муж, что мы уже десять недель ждем второго ребенка.
На то, что бы выносить и родить ребенка надо 9 месяцев. Иногда - меньше. Иногда -
чуть больше. На то, чтобы убить человека, нужно несколько секунд. Этому можно не учиться,
хотя этому учат. Без специальных знаний, это может быть сделано неэффективно, но на
конечный результат, все таки, не повлияет. Убить может каждый. Осознанно, случайно, в
порыве гнева, в состоянии аффекта. И каждый, конечно, может быть убитым - как кому
повезет. У людей прошедших специальную подготовку, шансов умереть по чужой воле
значительно меньше. Но никто из них не застрахован от случайности.
Тот, кого Диана окрестила Болеком, был профессионалом. За плечами у этого парня была
одна война, один региональный конфликт, служба в милиции и безопасности "СВ Банка". Он
был человеком бесконечно преданным лично господину Лукьяненко, недалеким и
малообразованным. В жизни его интересовал только спорт и, иногда, женщины. Лучше -
проститутки, хлопот меньше. И, чтобы не платить. Не платить он научился еще в ППС. Зачем?
Власть ни за что не платит.
Он любил свою мать, хотя видел редко. Почему-то, вспоминая ее, он всегда представлял
себе её руки. Большие, теплые и красные от стирки. И запах хозяйственного мыла. И вкус
вареников с вишнями и домашнего кваса. Слово "мама" означало слово "дом". Постель с
пуховым одеялом. Старый холодильник с пожелтевшей от времени эмалью. Дощатые полы со
скрипом.
К отцу относился равнодушно - что с него возьмешь. Работяга. Завод, пивная, дом, опять
завод. Не жизнь - каторга. Лошади так не живут. Он почти не вспоминал о нем. Незачем.
Убивать он не любил. Но приказ, есть приказ. Надо - сделаем. Жалости не испытывал.
Отвращения тоже. Это в первый раз, застрелив юношу-моджахеда в свои неполные 19 лет, он
блевал за стеной сакли до боли, до желчи.
Тогда он успел первым. Был - даже не переулок, так, проход между двумя мазанками.
Красная с желтым пыль, удушающая жара. И этот пацан с древней английской винтовкой
"Спрингфилд". Два метра расстояния и ни секунды на размышление. Ему повезло - короткий
"АК-74" более удобен в ограниченном пространстве, чем тяжелый, неповоротливый карабин.
Когда мозг выплеснулся на стену серой кашей, он даже не понял, что успел выстрелить.
Бой был коротким. Ночью ему снился убитый. Он стонал и метался во сне, пугая соседей
по казарме. Потом он убивал еще. Но такое с ним было первый и последний раз. Спал он теперь
крепко и без сновидений. И воспоминания его не беспокоили. Что поделаешь - такая работа.
А разве ж сегодня - это работа? Баба с детишками, толстый придурок с усами, как у
казака на пачке сигарет. Ну и хули, что она жена управляющего? Олег приказал - будет
сделано. Работа непыльная - сиди, стереги. Скажут прибить - сделаем. Скажет трахнуть -
трахнем. Не вопрос. По пятерке баксов - за три дня работы. Да за пять штук я воробья в поле
лопатой загоняю. Мне в Карабахе платили 700 баксов в месяц. Так там приходилось жопу под
пули ставить! А тут - пятерка ни за что. А потом - на две недельки к морю. Кайф! С телками.
Шашлыки. Только не бараньи. Я терпеть не могу баранину. Говно. Пусть черножопые жрут.
Пять - шесть кусков ароматной свинины, зажаренной до розовой корочки. С колечками лука.
Он зачмокал губами во сне.
И умер.
Он еще сидел в кресле, перед работающим телевизором, уронив голову на грудь, как
спящий, но из ушей и носа вытекали струйки крови.
Карпенко Николай Васильевич, по кличке Рыба, сержант запаса, двадцати семи лет от
роду, свои счеты с жизнью закончил окончательно.
Она убила его одним ударом бейсбольной биты, который получился очень сильным и
удачным, наверное, от отчаяния и страха.
Труднее всего было решиться. Она замерла, с занесенным над его головой оружием, не в
силах бросить его вниз, на коротко стриженый затылок. Но, Болеку снились продажные девки и
шашлык, он вздохнул и заворочался, в предвкушении. И Диана испугалась, что он проснется и
всему плану придет конец. Обмотанная кухонным полотенцем бита скользнула вниз, и Господь
подарил сержанту Карпенко легкую смерть взамен бессмысленной жизни. Звук удара был
глухим, словно на ковер упала книга.
Диана медленно опустилась на колени. Её вырвало, несмотря на то, что она зажала рот
рукой. Рвота была слишком обильной, чтобы сдержаться - хлынуло и через нос, и между
пальцами. Несколько секунд она была на грани обморока, но, опершись головой на
подлокотник кресла, в котором лежал труп, она, с трудом восстановив дыхание, беззвучно
заплакала. И ей сразу стало легче.
Она понимала, что с этого момента счет пошел на минуты. Те, кто отдыхал внизу, глядя
телевизор, те, кто караулил подъезды к дому, в любой момент могли подняться в верхний холл,
просто, чтобы поболтать, скоротать время во время ночного дежурства. Снизу, с кухни,
доносились голоса охранников. Громко работал телевизор - кажется, показывали футбол.
Пять, десять, пятнадцать минут - сколько у них есть?
- Господи, - подумала Диана, - прости меня за то, что я сделала. Прости и помоги.
Преодолевая отвращение, она откинула полу пиджака Болека и проверила карманы.
Удостоверение, бумажник из плохой кожи, ключи, сигареты, разовая зажигалка. Из
подмышечной кобуры она достала тяжелый пистолет. Все. Ни рации, ни запасной обоймы, ни
телефона. Внизу кто-то засмеялся в полголоса, перекрывая шум трансляции, и Диана
вздрогнула всем телом. Все.
Беззвучно, как тень, она скользнула в детскую и аккуратно закрыла за собой дверь.
Повернула ключ в скважине - какое счастье, что они не забрали ключи, все-таки лишние
несколько минут. Теперь - стул в дверную ручку, и вперед.
В свете ночника она увидела широко открытые глаза Марика - огромные от испуга на
мертвенно бледном лице. Спящая Дашка, свернувшаяся клубочком на кровати. Сидящий на
полу Гельфер, похожий на брошенного, на ковре у дивана плюшевого мишку. Белая змея, из
связанных большими узлами простыней, у балконной двери. Темнота за окнами, дышащая
запахами леса и реки. И запахом страха.
- Мама, - выговорил Марик тихонько, - руки... Мама...
Диана посмотрела на свои кисти. Правая рука, в которой был зажат пистолет, была
покрыта глянцевой, черной в полумраке, пленкой крови. Еще одно пятно расплылось по рукаву
ветровки.
- Быстро, - сказала Диана, свистящим шепотом. - Нет времени. Сынок, ты первый.
Простыни скользнули вниз. За ними, забросив за спину арбалет, исчез Марик. Диана
присела на корточки рядом с Артуром.
- Арт, надо спускаться.
Гельфер поднял на нее глаза, в которых была боль, был страх и отчаяние. Но не было
надежды. Никакой.
- Он мертв, - подумала Диана. - Он уже мертв. Боже мой, Арт, ты уже не веришь в то,
что сможешь выжить.
- Я попробую, - проговорил он, не отрывая от нее взгляда. - Если... - он сглотнул, и
начал фразу сначала. - Если что случиться... Со мной, Диана... Если, что-то случиться,
позаботьтесь о Машеньке и детях.
- Кончай умирать, - сказала Диана твердо, и сжала его плечи изо всех сил. - Ты еще
жив, Артур! Пока ты жив - ты можешь бороться. Некогда болтать. Я передаю Дашку Марку,
спускаюсь. За мной ты. Сможешь?
- Я отдохнул, - он улыбнулся невесело. - Попробую.
Диана подняла на руки сонную дочь, быстро обвязала ее, упряжью, сымпровизированной
из банных полотенец, упряжью, и спустила Дашку в темноту под балконом, прямо на руки
Марику.
Набросив на плечи лямки рюкзачка, шагнула через перила и, охватив материю руками и
коленями, проклиная мысленно свои слабые руки, спустилась на клумбу. Предплечья заболели
мгновенно, словно руки пытались выдернуть из суставов. Марик держал Дашку на руках, и она
спала, положив похожую на одуванчик, кудрявую головку, на плечо брата. Диана невольно
улыбнулась - настолько умилительна была поза детей. Но и настолько же неуместна - здесь
и сейчас.
Через перила балкона грузно перевалился Гельфер, сдавленно покряхтывая от натуги,
начал спуск, но не удержался и рухнул вниз мешком, метров с двух. Мягкий газон принял его
тело почти беззвучно, во всяком случае, звук громко работающего телевизора перекрыл звук
удара о землю, но она явственно услышала в тишине хруст рвущихся связок. Или сломавшейся
кости - с таким звуком могла сломаться нетолстая ветка. Гельфер не закричал. Трудно
представить себе, как он сдержался, боль, наверное, была страшная, но он не издал ни звука.
Диана склонилась над ним, и увидела в неверном ночном освещении, что побелевшее лицо
Арта покрыто крупной испариной, словно дождевыми каплями. Из закушенной нижней губы
вниз, по подбородку, побежали две черных струйки крови.
- Открой глаза, открой глаза, - зашептала Диана ему в ухо, - Арт, миленький, я тебя
прошу, открой глаза...
Но когда он попытался это сделать, Диана чуть не закричала от страха. Под
поднявшимися веками в темноте блеснули два бельма. Гельфер был на грани потери сознания,
и, судя по закатившимся глазам, было бы лучше, что бы он его потерял.
Он выдохнул, почти не слышно, подбородок его задрожал.
- За что? - подумала Диана. - За что его так?
Она, почему-то, именно в этот момент, представила себе Артура, идущего по
центральному проходу зала театра на Таганке, в спектакли которого Арт безумно влюблен еще
со школьных лет и не пропускал ни одной премьеры с "семьдесят лохматого года". Такого
толстого, неуклюжего, но, все равно, элегантного в своем сером костюме и сверкающих черных
туфлях. Узнаваемого публикой театрала-завсегдатая, будущего мецената. Со своей фирменной
улыбкой под рыжими усами. С круглыми, чуть навыкате глазами. Как он идет, кивая направо и
налево, раздавая улыбки, благожелательный и вальяжный. Хрупкую Машеньку Гельфер, и
Аркадия с Наташкой, рыжих, словно солнышко, идущих сзади него. И, неожиданно ясно,
поняла, что все это уже было. И любовь к театру, и любовь к жене, и любовь к детям. Теперь
уже - только было. В прошедшем времени. Вчера. И все кончилось. В тот момент, когда к
нему подошел человек с добродушным лицом молодого Харона и пригласил пройти с ним,
проследовать, мать его так, с ним, для выяснения некоторых вопросов.
Всего на минуточку, как обычно. Всего лишь навсегда.
- Надо вставать, Арт, - тихонько проговорила она. - Надо идти.
Как же тяжело лгать. Как же тяжело говорить то, во что не веришь. Надо бы просто
сказать: "Прощай, Арт". И на этом - все. Ей не дотащить Гельфера до реки. Ей не дотащить
его даже до пляжа.
Она попыталась приподнять его, но безуспешно. В тишине было слышно, как орет
телевизор на первом этаже. А лес был безмолвен, только один раз пронзительно вскрикнула
какая-то ночная птица.
Диана, пригибаясь, выглянула из-за угла. На подъездной дорожке, между горящими в
полнакала матовыми шарами светильников, вышагивала долговязая фигура часового. Свет,
лившийся из окон первого этажа, создавал резкую тень между освещенной и неосвещенной
частью участка и, если не шуметь, то, пользуясь темнотой, можно было добраться до пляжа
незамеченными. Но без Гельфера.
Диана оглянулась на детей, почти невидимых в густой тени дерева, на лежащего навзничь
Артура и приняла решение окончательно.
Гельфер, приподняв голову, ждал ее возвращения.
- Артур, - начала она.
- Помолчи, Ди.
- Я...
- Послушай меня, пожалуйста. Мне трудно говорить.
Диана замолчала. Артур перевел дыхание и продолжил.
- Ты сейчас уйдешь. С детьми.
Если он и ждал, что она будет противоречить, то ничем не показал этого.
- Оставишь мне пистолет.
Он попытался привстать на локте и тихонько застонал. Левая нога Гельфера лежала под
неестественным углом к корпусу, сломанная в колене.
- Ты только помоги мне добраться до угла дома. Если.... Если они увидят, что вас нет,
они выйдут... Много я не обещаю, но одного - двух я подстрелю. По крайней мере, я задержу
их. На некоторое время.
Она молчала. Что можно было сказать?
- Ты передай, пожалуйста, и Маньке, и детям, что я их очень люблю.
Он остался лежать, в густой тени полувековой сосны, в десяти метрах от крыльца дома,
опираясь спиной на шершавый, липкий от смолы, ствол. Она отдала ему пистолет и поцеловала
колючую от отросшей щетины щеку. Он придержал ее за руку, совсем легко, касанием,
почему-то, холодной и сухой ладони и, прикрыв глаза припухшими, ставшими похожими на
черепашьи, веками, проговорил одними губами:
- Спасибо, - потом пушистые, рыжие ресницы поднялись, и он посмотрел на нее своим
обычным, совиным взглядом круглых, внимательных глаз. - Это, оказывается, совсем не
страшно, Ди. Глупо, заканчивать дорогу так, но совсем не страшно. В постели было бы
страшнее.
- Там предохранитель... - зачем-то сказала Диана.
- Я умею стрелять. Уходи. Постарайтесь выжить. - Он улыбнулся одним углом рта. -
Будет обидно, если все зря...
Он переложил пистолет в правую руку.
- Прощай, Арт, - сказала Диана и скользнула в темноту, подхватив на руки дочь.
Одетый во все темное Марк бесшумно двигался сбоку, в метре от нее и чуть впереди.
Диана почувствовала, что лицо у нее совершенно мокрое от слез, хотя она не понимала, что
плачет. Та, вторая женщина, внутри нее, рыдала навзрыд, а она, сосредоточенная и
целеустремленная, не имела такой возможности. Хотя, как хотелось, Боже мой, как хотелось,
зарыдать в голос. Некрасиво, по-бабьи, размазывая тушь. И смыть с рук, засохшую уже, кровь.
Потом. Все потом.
Под ногами зашуршал песок. Они взяли влево, ближе к кустам - там начиналась
тропинка вдоль берега, и оттуда можно было переправиться на другую сторону, оставаясь
невидимыми из дома - обзор перекрывала старая, рассохшаяся ветла, склонившаяся к самой
воде. И тут Марк резко остановился, настолько резко, что Диана чуть не налетела на него, и
медленно-медленно присел.
Сквозь удары сердца, звучавшие в голове, как барабаны, Диана услышала звук падающей
в воду струи. А еще через несколько секунд, когда глаза привыкли к темноте, на фоне черной,
глянцевой поверхности реки, различила у самой кромки воды, как раз у ветлы, куда они
стремились дойти, черный силуэт человека.
Он мочился в воду, и именно этот звук - к их счастью, услышал Марк. Еще несколько
метров - и они бы налетели на него с разбегу. Но и сейчас ситуация была немногим лучше.
Если человек повернется, то их шансы быть обнаруженными будут 50 на 50. Звук бьющейся о
воду струи стал чуть тише, потом прервался несколько раз и затих. Человек у воды несколько
раз характерно передернул плечами. Звук закрывающейся "молнии". Мужчина, посвистывая,
пошел вдоль берега, подсвечивая себе фонарем.
И тут Диана увидела, что Марк, припав на колено, держит его на прицеле арбалета.
Молча, почти не шевелясь, разворачивая корпус, как учил его Костя, вслед за перемещающейся
вдоль кромки реки, фигурой. Охранник остановился, сунул фонарик подмышку. Щелкнула
зажигалка, и в темноте затлел огонек сигареты. Теперь Диана различала профиль сына -
склоненная к легкому прикладу, голова - серый силуэт на черном фоне. Она поняла, что не
видит выражения его лица, и, мысленно, поблагодарила судьбу за это. Ей, почему-то, совсем не
хотелось запомнить его таким. Марк ждал. Еще пять-шесть шагов и они, оставаясь
невидимыми, скользнут в заросли, на узкую неприметную тропку. Шаг. Еще шаг. Спина
часового исчезала в сумраке безлунной ночи. Дашка у нее на груди дышала глубоко и
спокойно, словно лежала в своей кроватке, уткнувшись носом в подушку и выпятив вперед,
чуть капризно, губки.
- Ну, - подумала Диана, - давай же, иди. Иди, сукин сын!
Но он обернулся, не дойдя до камышей на той стороне пляжа, и двинулся в их сторону,
напевая что-то себе под нос. Луч фонаря скользнул по кустам в полутора метрах от них. Плясал
в воздухе, надвигаясь, огонек сигареты. Дистанция сократилась до десятка метров. Сердце
билось у Дианы в горле. Но двигаться, до той поры пока был хоть один шанс не выдать себя,
было нельзя. Восемь метров. Луч фонаря белым пятном скользит по песку. Шесть. В мире не
осталось ничего, кроме шуршащего звука песка под ногами идущего, гудения комаров и плеска
воды. Свет упал на них внезапно. Замер. Тонко тренькнула тетива. И это был единственный
звук, прервавший гармонию ночи.
Луч медленно опустился на песок. Потом фонарик с глухим стуком упал охраннику под
ноги. Человек остался стоять и сигарета в его губах, по-прежнему, горела в ночи маленькой
красной звездочкой. А, еще через секунду, он, кучей тряпья, осел на землю. Сначала
подогнулись ноги, а потом тело медленно и беззвучно завалилось на бок. Так падает тряпичная
кукла. Так складывается марионетка, брошенная кукловодом. Так падает труп. Живой человек
не может так упасть. И, еще до того, как луч лежащего фонаря упал на лицо человека, Диана
знала, что он мертв. В желтом, от подсевших батарей, электрическом свете она узнала убитого.
Это был Лёлек, на тридцать минут переживший своего напарника - Болека. Он тоже умер
мгновенно. Из его правой глазницы торчало оперение короткого арбалетного болта. Диана с
ужасом посмотрела на сына. Он по-прежнему стоял на одном колене, опустив арбалет.
- Сынок, - выдавила из себя Диана и сама не узнала своего голоса.
- Я в порядке, мам, - прошептал он.
Она слышала, что он не в порядке. Совсем не в порядке.
Он качнулся и упал лицом в песок. Руки Дианы были заняты Дашкой, она неуклюже села
рядом с сыном. Он лежал, дрожа всем телом, как от лихорадки - то ли плакал, то ли
истерически смеялся - но при этом, не издавая ни звука.
Диана чувствовала, что время, отведенное на побег, уходит, как вода, сквозь пальцы.
Сколько еще есть? Минута? Десять минут? Пять? Она тронула сына за плечо, переворачивая на
бок. Он всхлипнул и уткнулся головой ей в колени - угловатый, ищущий защиты подросток.
Что она могла ему сказать? Чем утешить? Что объяснить? Что можно объяснять в нескольких
шагах от тела человека, которого Марк только что застрелил из подаренного отцом арбалета?
- У нас не было другого выхода, сынок, - прошептала она. - Выхода не было. Или он
нас, или мы его. Спасибо, что спас нас, сыночек. Спасибо тебе.
Она подумала о том, кто остался сидеть в кресле, у телевизора, на втором этаже их дома.
Вспомнила звук биты, ударившей в основание черепа, кровь на своих ладонях.
- Нам никогда не быть прежними, - подумала она. - Сколько бы времени не прошло, я
все равно буду помнить этот глухой стук и вкус собственной рвоты. И то, что отобрала чью-то
жизнь. Ради детей, ради Кости, но отобрала. Я - убила. Но это - мой выбор. А он? Наш
мальчик? Наш сын? У него был выбор? Убить человека прежде, чем поцеловать девушку в
первый раз - это его выбор? Чем мы заслужили такую судьбу?
За ее спиной, в зарослях, опять пронзительно закричала ночная птица. Марк перестал
дрожать, но не отрывал лица от ее колен. Наверное, не хотел, чтобы она видела его слезы.
Дашка заворочалась в своем глубоком, лекарственном сне.
- Надо идти, Марик, - сказала Диана. - У нас совсем нет времени. Подержи Дашу, я
должна его обыскать.
У Лелика, в плечевой кобуре, тоже был пистолет, только какой-то более плоский и легкий,
и запасная обойма к нему. Остальное Диана не трогала. Фонарь и оружие. Она еще раз бросила
взгляд в сторону дома. Где-то там, в темноте, справа от крыльца, остался Артур. Он ждал, пока
откроется входная дверь. Ей не хотелось думать, что будет дальше.
Мирно светились окна первого этажа. Мерцал голубым светом телевизионный экран на
втором. Матовые шары на подъездной дорожке. Как говорил Костя? Загородное гнездо?
Она вернулась к детям, подхватила Дашку на руки и свободной рукой опять обняла
Марика.
- Ты готов?
- Да, мам. Ты не волнуйся. Я уже в порядке.
- Ну, вот и хорошо.
На тропинке было темно. Гораздо темнее, чем на открытом пляже. В неверном
электрическом свете они двигались медленно и осторожно. Метров через тридцать тропа пошла
влево, потом резко вправо и вывела их к воде, а сама запетляла дальше, мимо камышовых
зарослей.
Диана надула Дашкин жилетик и круг для плавания, а Марк обмотал круг скотчем
несколько раз, так, что получилось импровизированное сидение. Потом они молча разделись
догола.
Диана упаковала вещи и обувь в пакет, завязала его липкой лентой у горловины, так что
внутри остался воздух, как в воздушном шаре. Уложив Дашку и рюкзачок сверху, на надувной
круг, она, увязая ногами в липкой грязи у берега, первая вошла в воду. Марк с пакетом и
арбалетом в руке, скользнул в воду вслед за ней.
Вода была холодна. В лесных реках с глубоким руслом и подводными ключами, вода
никогда не бывает теплой, как молоко. Только у поверхности и то, в самые жаркие дни. А уж в
мае и ночью - тем более. Ноги моментально онемели, благо до другого берега было не более
двадцати метров, но это напрямую. Там на берег не выйдешь, следующий разрыв в сплошной
стене камыша был ниже по течению метров на пятьдесят. Костя с Мариком плавали туда
наперегонки прошлым летом.
Главное, чтобы не было судороги. Толкая перед собой круг с Дашкой, Диана выплыла на
середину реки. Марк, чуть слышно пофыркивая, плыл сзади. До этого дня она никогда не
купалась в реке ночью, и, не только потому, что боялась входить в черную прохладную воду.
Она, вообще, не очень хорошо плавала - так, могла держаться на воде, не более. А сейчас,
ощущение жгучего холода, вид склонившихся к воде ветвей и касание водорослей к коже,
вызывали чувство первобытного ужаса, от которого у Дианы перехватывало дыхание. Но, как
ни странно, именно этот ужас заставлял ее упорно плыть к противоположному берегу, вместо
того, чтобы заскулить и начать шлепать по воде руками и ногами, в попытках выбраться на
сушу. В
...Поділитися у соцмережах
