Жанр: Боевик
Левый берег стикса
...о это вечно удивленное состояние, восхищение и есть то, на чем
построена материнская и отцовская любовь. И, возможно, несильно ошибалась.
На работу в Университет (Диана читала факультативный курс по английской литературе)
она вышла, когда Марику исполнилось два с половиной года. Не из-за денег - Костя
достаточно зарабатывал, а, просто, чтобы не терять форму. С сыном она часто и много говорила
на английском, и Костя тоже присоединялся, хотя Диану от его произношения невольно
передергивало. К тому же - Марик, в свои четыре, явно отдавал предпочтение Костиному
акценту, а мамин классический "бритиш" игнорировал.
Костя над этим посмеивался, говоря, что ребенок сам знает, что лучше и Диана от борьбы
отказалась. Марик болтал на английском бодро, безо всяких комплексов и усилий, а это,
собственно говоря, было куда важнее, чем правильный, гундосый и картавый прононс жителей
Туманного Альбиона.
В ее памяти уже изгладились воспоминания о вольном девичьем одиночестве. Она не
представляла своей жизни без сына и мужа - без семьи, без их чудесных субботне-воскресных
прогулок в парки и на Набережную. Без вечернего чая на троих в крошечной кухоньке, без их с
Костей любви на огромном раскладном диване в гостиной.
Без, без, без... Было много этих "без", ведь только когда понимаешь, что значит, что-либо
потерять, осознаешь истинную ценность этой потери. Некоторым необходимо эту потерю
пережить, но Диане вполне хватало силы ее воображения. Конечно, они с Костей иногда
ссорились, но кто не ссорится? Примирение следовало незамедлительно, перед отходом ко сну,
иначе и быть не могло. Они просто не могли улежать в одной постели - эта счастливая
особенность не оставила их после четырех лет супружества - их неудержимо тянуло друг к
другу, и какие уж тут обиды или ссоры могли их остановить?
Диану, как девицу воспитанную в относительной строгости, заботило, что именно секс
решает их незначительные разногласия, но эти мысли, каждый раз растворялись в ласках и
объятиях, как тает лед в солнечную погоду, пока не исчезли напрочь. Если секс решает
проблемы и помогает не обижаться друг на друга, то зачем же отказываться от такого
восхитительного рецепта? Не обращаться же по этому поводу в ООН, в самом деле?
Единственное, в чем они так и не нашли общего языка - это полное неприятие Дианой
политических споров. Она, как достойная жена, интересовалась Костиной работой, вникала в
его трудности и, даже обсуждала с ним некоторые экономические вопросы, проявляя к ним
интерес дилетанта. Но политика - увольте! Срабатывал блок, Диана раздражалась, сама не
понимая от чего. И Костя старался с ней на эти темы не разговаривать, довольствуясь
яростными стычками с приятелями на их регулярных сборищах. Диана чувствовала перед ним
определенный комплекс вины, но, что сделаешь, ей действительно было наплевать на
депутатские дебаты, напоминающие репортажи из Бедлама, на интриги Ельцина против
Горбачева и Лигачева, и Горбачева против всех остальных, на перестановки в Политбюро и
остальную мышиную возню. Она хотела только счастья и покоя для своей семьи и себя, хотя, в
глубине души, понимала, что связь между частным и общим есть, и она ведет себя, как страус,
прячущий голову под крыло. Но ничего с собой поделать не могла. Да и не хотела, если уж
быть до конца честной.
В марте девяностого года Костя стал Первым обкома комсомола и получил от
друзей-приятелей в лице Тоцкого, смешное и меткое прозвище - Вождь, рассмешившее Дину
до слез. Летом, они втроем уехали в Гурзуф и провели там прекрасные три недели, а в августе
1991 Диана впервые почувствовала, что политика, к сожалению, имеет влияние на личную
жизнь.
В субботу, когда Динины родители забрали Марика на дачу, и к Красновым пришли
гости. Над городом висело красное, засыпающее солнце и жаркое марево над раскаленным
асфальтом, заставляло дрожать воздух. Даже ветер с реки не освежал - он нес с собой запах
цвелой теплой воды, и заводского дыма - на гербе города не даром был изображен разливной
ковш. Дышалось тяжело. Пыльная листва на деревьях лениво шевелилась, на лавочках у
подъездов расселись всезнающие бабульки, из беседки в глубине двора доносился стук
костяшек домино - пенсионеры начинали вечер выходного дня.
Мужчины курили на балконе, а их жены с удовольствием подставляли лица под потоки
воздуха от вентилятора, работавшего в углу комнаты. Стол был накрыт, но есть не хотелось -
даже неутомимый в еде Комов потерял аппетит от удушающей жары. Не было ни обычных
споров и обсуждений, не ерничал разморенный Шурик, не изощрялся в злословии Тоцкий и,
что совсем убило Диану - Калинин снял с шеи галстук, что было для него равносильно
стриптизу в публичном месте.
Утром Красновы поехали к родителям Дианы на дачу. Сидели в саду, пили холодный и
вкусный домашний квас, купались в речке - в общем, вели растительную жизнь гостей на
дачном участке, беззаботных и ленивых. Диана вспомнила бунинских дачников и весь день
размышляла, как бы и где соблазнить собственного мужа, но, вероятно, в бунинские времена
дачи были больше, сады - гуще, а грядок с помидорами не было вообще.
По возвращению домой они с удовольствием выяснили, что ход мыслей у них совпадал,
выкупали, покормили и уложили спать, уставшего от свежего воздуха, Марка, а потом -
устроились в своей спальне и занимались любовью до полного изнеможения. Слабо гудел
вентилятор, трогая занавески, машины на улицах исчезли до рассвета, и только редкие ночные
троллейбусы нарушали густую ночную тишину за окнами. Диана легко и незаметно
провалилась в сон.
Звонок телефона раздался, когда небо уже розовело. Длинный, тревожный
междугородний звонок. Диана вздрогнула и проснулась с явным ощущением страха - скорее
стихийным, чем осознанным. Это было предопределено наследственностью - страх перед
ночными звонками - они приносили несчастье.
- Да. - Сказал Костя в трубку. - Краснов слушает. А это ты, Витя... Слушай, ты
знаешь который... Что? Да, нет... Нет. Тихо.
- Он встал с постели и подошел к окну, не выпуская телефона из рук.
- Я отсюда особо ничего не вижу. Слушай, неужели они решились? Это же безумие...
Пауза.
- Может быть, ты паникуешь?
Голос в трубке бубнил не переставая.
- М-да... Спасибо. Пока не знаю. Какая уж тут позиция. Они всех передавят, как крыс.
Да, я знаю твой телефон на ЦТ, но думаю, что он будет отключен или на кнопке. Да. Нет...
Буду тебе очень благодарен. Дай Бог.
Он замолчал. Потом вдруг сказал, охрипшим голосом:
- Нет... Не может быть...
Голос в трубке бубнил громче.
- Спасибо. Я прошу тебя, ты только не лезь в пекло. Хорошо. Вечером - если будем
живы.
Диана тоже встала и, набросив халат, подошла к Косте. Он стоял у окна, с трубкой в руке.
Лицо у него было чужое, незнакомое ей, жесткое. Глаза из-под бровей смотрели, как мертвые,
не мигая.
- Что случилось? - спросила она шепотом. - Что-то плохое, Костик?
- Звонил Витя Казаков, - сказал он.
Казакова Диана знала. Он учился на журфаке лет на пять раньше, чем она поступила в
Университет, и теперь был одним из популярных тележурналистов. Они с Костей бывали у
него, в Москве, и он приезжал к ним в гости несколько раз. Раньше они с Костей были дружны,
а теперь - просто поддерживали теплые отношения.
- В Москву вводятся войска. Ему звонили из Останкино. На телестудии - сотрудники
КГБ. Утром будет зачитан текст обращения к народу. Это государственный переворот, Ди.
Ей стало холодно. От его голоса, и от этих слов.
- Приготовь кофе, пожалуйста. Я должен ехать. - Он вымученно улыбнулся. - Выше
нос, любовь моя. Это еще не конец.
Он вызвал машину, быстро умылся и оделся. Диана хлопотала на кухне, полумертвая от
волнения.
- Предупреди всех. - Он уже говорил по-военному, короткими, рубленными
фразами. - Позвони своим, моей матери, друзьям. На улицу сегодня - ни шагу. Пусть не
болтают лишнего. Здесь не Москва, здесь будут выжидать. Я буду у себя. Позвоню
обязательно. Держи телевизор включенным. И радио - по Би-Би-Си и "Свободе" будут
передавать сводки. Если не заглушат.
Он поцеловал ее.
- Не бойся, Ди. - И ушел.
Она обзвонила всех, кого могла, повторяя страшное известие. Сонные голоса мгновенно
преображались, Шурик от неожиданности выматерился, Комов тяжело дышал в трубку, отец
подавленно замолчал. Андрюша Тоцкий - присвистнул и сказал, неожиданно серьезно: "Что и
требовалось доказать!", Миша Калинин совершенно спокойно, будто бы она и не разбудила его
- поблагодарил и осведомился, где Костя.
Диана отчетливо представила себе, как от ее телефона катятся по городу волны тревоги,
множатся звонки, как круги от капель дождя, падающих в пруд, сначала одинокие, но, через
несколько мгновений, превращающие гладь воды в рябую, морщинистую поверхность. Она с
трудом дозвонилась к свекрови, долго ее успокаивала, сама не имея уверенности в том, что у
этой истории будет счастливый конец.
В шесть часов утра, диктор, с застывшим от испуга лицом, зачитал корявое и лживое, до
полного неприличия, обращение. От самого слова - "ГКЧП" - Дину просто перекосило - но
это были эмоции. А радио уже передавало о танковых колоннах кантемировцев, идущим к
Москве, о БТРах и спецвойсках на столичных улицах. О реакции мировой общественности, не
спящей или проснувшейся от испуга, на мнение которой, было, в сущности - наплевать.
Голос "Эха Москвы" вдруг мощно зазвучал через "бывшие" вражеские передатчики, по
Москве рассыпались телеоператоры и журналисты, народ вырвался на улицы, с экрана
телевизора лилась классическая музыка - нескончаемое "Лебединое озеро", прерываемая
только новыми потоками лжи. Диана подумала о том, что сейчас начнется в столице, и набрала
Костин номер телефона. Линия была занята. Диана перезванивала раз за разом, пока Костя не
снял трубку.
- Нет, Ди, у нас все спокойно. - Голос его звучал сухо. - Беспорядков нет. Буду
звонить, хорошо?
Ему сейчас не до нее. Она не обеспокоилась и не обиделась - просто отметила этот факт.
Весь день она отвечала на звонки, слушала радио и телевизор, звонила сама и никак не
могла представить себе баррикады на московских проспектах, искореженный танковыми
гусеницами асфальт площадей, горящие троллейбусы и огромные толпы людей - москвичей и
не москвичей, заполонивших улицы.
Янаев, Крючков, Павлов, которого Костя всегда называл любителем плюшек, бровастый,
как сказочный Бармалей, Язов - вся эта непонятная разбойничья ватага с диким и
неприличным, как матерное слово названием - ГКЧП, вызывала у Дины чувство
инстинктивного отвращения.
Особенно Янаев - с лицом записного алкоголика и повадками мелкого подхалима. Маска
диктатора "всея СССР" подходила ему, как фата - вокзальной проститутке. Дикторы
зачитывали телеграммы с поздравлениями и одобрением в адрес заговорщиков от
руководителей республик и областей - особо преданные спешили лизнуть начальственный зад
- от рабочих коллективов, групп лиц и руководителей дружественных государств
фашистского толка. А из динамика "ВЭФа" неслись совершенно другие слова и телеграммы,
кричали сорванными голосами корреспонденты с мест событий, многоголосо ревели толпы.
В истории ее страны разыгрывался очередной трагический фарс. Клоуны рвались к
власти, народ валил на улицы и к Белому дому, а начавшийся под вечер ледяной, несмотря на
август, московский дождь размывал на мостовых кровь первых жертв путча. Стрелка весов
качалась из стороны в сторону. Члены ГКЧП провели первую пресс-конференцию и, отчаянно
смелые оператор и режиссер, транслировали на всю страну трясущиеся, как в абстиненции,
руки нового диктатора. Крупно, на весь экран. Диана просто не могла поверить, что эти
перепуганные и надутые индюки, могут осуществить задуманное. А Янаев - тут она сразу
сделал вывод - явное подставное лицо, обычная марионетка. Дерьмо. В заплывших глазах ни
воли, ни силы, ни ума не было. А руки - руки говорили больше, чем все произнесенные
путчистами слова. Они кричали: "Я боюсь!". Они и давали настоящую пресс-конференцию.
Костя приехал к десяти вечера, почерневший лицом и страшно голодный. Марк спал, а
они с Диной сидели на кухне, за ужином, и Костя рассказывал.
- Они не знают куда деваться, куда бежать, в кого стрелять, кого арестовывать. А решать
- нужно. Приказов конкретных - не поступает. Присоединяться страшно, а вдруг Горбачев
выиграет? Не присоединяться - тоже страшно, а вдруг победят ГКЧПисты? Крючков и Пуго
не помилуют, это точно. Вот и заготовили наши партийцы две телеграммы, одну за, одну
против и сидят, как мыши. Войска в готовности, милиция на улицах, а они - в засаде. Они то
все - "за", а все равно боязно. А, вдруг, выйдет "нет"?
- А тебе?
- Мне?.. - он ухмыльнулся. - И мне, Ди, тоже страшно... Но я уже свое решение
огласил. Личное. И письменно его удостоверил. И отослал. И уже получил от Первого старшего
брата по шее. Он, понимаешь, мою телеграмму перехватил и приказал не высовываться.
- А ты, Костя?
- Я дозвонился до Казакова полчаса назад... Он передаст мое заявление куда следует и
как следует. В эфире.
Диана тихонько охнула.
- Что поделаешь, Ди, - сказал Костя, - когда-нибудь я бы все равно это сделал. Они
уже убили людей, там, в Москве. И убьют еще - если победят. Но, думается мне, им не
победить. Я их видел сегодня - они проигравшая команда. Горбачева все равно сместят.
Скорее всего, новый герой - Ельцин, а у него с родной КПСС - свои счеты. Рухнет все, как
карточный домик. Я завтра сдам партбилет. Хватит с меня - сыт по горло. Они сегодня деньги
спасали, партийную кассу. Тайно. Я-то знаю как и что прятать - сам так делал последние пару
лет... Сколько через подставных владельцев вложено в СП, в банки коммерческие. Но остатков
еще много. Они сегодня хотели и комсомольские деньги прибрать к рукам, но их я увел, не
дотянулись. Завтра собираю актив области. Пусть лучше им, чем этим сусликам.
- Костя, это опасно...
- Это не более опасно, чем выжидать. Это наши деньги и с их помощью можно сделать
многое. Похоже, Ди, мне придется менять профессию. Комсомольского вождя из меня не
получилось. Придется переквалифицироваться в управдомы.
- По-моему, ты был неплохим вождем. Что будет дальше, Костя?
- Будет плохо, Ди. - Он покачал головой. - Гораздо хуже, чем было. А, может быть, в
чем-то лучше, если Бог даст. Но так, как было, уже не будет никогда. Это очень плохое слово
- никогда, но это правда, Ди. Можешь мне верить.
В последствии, она много раз спрашивала себя, как бы поступил ее муж, не разглядев в
участниках Государственного Комитета по Чрезвычайному Положению, проигравшую
команду? Что подсказал бы ему, давно ставший второй натурой, прагматизм? И не смогла
найти однозначного ответа на этот вопрос. Тогда, в августе 91-го, он поступил так, как
поступил. И поступил, как порядочный человек. И только это имело значение.
Они провели ночь у приемника. Телефон не умолкал до утра.
Двадцатого Костя осуществил задуманное - к двенадцати дня сдал партбилет, и положил
Первому на стол заявление об уходе. Он еще оставался в своем кабинете пару дней, но уже по
инерции. К вечеру стало ясно, что ГКЧП неизбежно проиграет, и из обкома партии, в Москву,
полетела телеграмма с поддержкой защитников Белого дома и Президента, запертого с семьей
на даче, в Форосе.
На Садовом кольце еще дымились, под мелкой моросью, догорающие троллейбусы, еще
ждали сигнала верные путчистам военные части и спецподразделения, но колесо истории уже
повернулось. Со Старой площади отдавались последние, в истории СССР, приказы.
Перемещались по миру, со счета на счет, партийные деньги, кормившие досыта десятки
режимов и сделавшие десятки революций.
Партия собиралась нырнуть в подполье, поменять лицо, спрятаться от тех, кого мучила и
обманывала семьдесят четыре года. И только дальновидные люди, а Костя Краснов относился к
таковым, понимали, что происходящие перемены не коренной перелом, а рокировка,
спасающая фигуру в сложной шахматной партии.
Ключевые посты в демократических, только по названию, правительствах, останутся за
бывшими коммунистами, они сядут в плюшевые кресла в новых Советах и Парламенте, свято
сохраняя старые, надежные связи и отношения.
Они же, тайно или явно, возглавят совместные предприятия, фирмы, банки, станут
новыми нуворишами в этой стране, и никогда не откажутся от власти. А кто и когда
отказывался от власти добровольно? Под удар фактически безвластной, но шумной
демократической волны, попадут только ортодоксы, не сумевшие принять новые правила игры,
а умные люди, сменив цвета знамен, притаившись в тени, опять будут строить рай на этой
земле.
Но не для всех. Как всегда - не для всех.
- Береги спину, - подумал он. - Она сказала "Береги спину..."
Что за черт? Еще вчера он и подумать не мог о подобном, а сегодня стало явью то, что он
всегда считал досужим вымыслом дешевых писак. Детективный сюжет - жена банкира
становится заложницей у мафиозных структур. Потрясающе свежо. Было бы просто глупо, если
бы не было правдой.
Банковский "Мерседес" мчал его по восточной части Берлина по направлению к бывшей
Стене - чудовищному шраму, рассекавшему город надвое. Водитель тщательно выбирал
дорогу - центр был перегружен транспортом и пробираться по боковым улочкам было легче.
Он все еще был в состоянии "ступора" и отдавал распоряжения чисто автоматически -
какая-то его часть его разума продолжала действовать холодно и расчетливо, может быть
потому, что он понимал необходимость действия и опасность, которую несла его семье
растерянность и малейшее промедление.
С ним приехало двое - только двое, один из которых вне подозрений. Второй -
сотрудник охраны - Костя плохо его знал, парень был из новых, как его зовут, дай Бог памяти.
Ах, да... Сергей. И фамилия такая смешная - Катенькин. Кто мог представлять опасность
здесь? Кто-то из людей Франца? Вполне возможно. Предположительно - это может быть кто
угодно. Хоть бы и сам Франц. Или Дитер. Страшно подумать, но может быть и сам Дитер.
Лично. Слишком большие деньги на кону. Сорок миллионов долларов могут изменить любой
менталитет. Ай да Лукьяненко, ай да сукин сын! Серый ты наш кардинал, мыслитель сраный.
Основа нашей безопасности.
Костя почувствовал, как от злости у него спирает дыхание и начинает колотиться сердце.
Он удавил бы его собственными руками. Если бы он просто предал - полбеды. В конце -
концов, склонность к предательству одно из обычных человеческих качеств. Инстинкт
подобный инстинкту размножения. Или даже рефлекс. Но сделать это так, как сделал
Лукьяненко, прикрывшись женщиной и детьми - нечто большее, чем просто предательство и
заслуживает большего.
Это тебе не просто воровство - такое уже случалось. Где - то год назад один из
высокопоставленных клерков пытался провести подобный трюк, но шила в мешке не утаил и не
успел отмыть ни цента из украденной суммы. Деньги вернули, а клерк расстался с уютным
кожаным креслом.
Сейчас все гораздо сложнее. И сумму он переведет. Деваться некуда. Ставить в
известность Интерпол пока нельзя. За ним присматривают, и это может плохо кончиться для
Дианы и детей. Поднять людей дома? Ни в коем случае. Лукьяненко завязан с половиной
милицейской и СБУшной верхушки города. О его звонке станет известно через несколько
минут.
Костя с размаху ударил кулаком по кожаной подушке сидения. Сидевший впереди
охранник с недоумением оглянулся через плечо.
Это нельзя, то нельзя. Похоже, ему оставили узкий коридор, в рамках которого он может
действовать как запрограммированный автомат. Старший брат смотрит на тебя... Ну и? До
офиса - минут пять езды. Сегодня он отдаст распоряжения, может быть, свяжется с
Лукьяненко по мобильному телефону и перешлет копию платежки по факсу. Хотя на ситуацию
это не повлияет. Они будут удерживать Диану, как можно дольше. Им нужно связать ему руки.
Не дать начать противодействовать. Ведь он может попросить трассировать деньги или просто
заявить в Интерпол, а дальше будут действовать их банкиры. А банкиры там совсем не плохие.
Значит, надо держать его руки. Или, как сказал Лукьяненко, за яйца. И для этого у них есть все.
Вопрос один - зачем? Они кто угодно, но не наивные первоклашки. Поднаторели за пару
лет работы. Что они могут сделать с деньгами? Глупо надеяться, на то, что в случае
необходимости заинтересованная сторона не проследит "трассу". Даже если суммы будут
сняты наличными в разных странах или на них будут куплены "боны" на предъявителя, следы
останутся. А если оффшорный банк? Или использованный ими вариант - банк плюс
трастовый фонд? Тогда что? Известны люди, которые за операцией стоят. У них есть фамилии
и имена. Но для этого есть паспорта на чужое имя. Невелика проблема.
Внешность? Внешность можно, конечно, изменить. При больших деньгах это проще
простого. В Европе полно высококлассных хирургов, которые за сравнительно небольшую
сумму выкроят тебе новое лицо, и даже новые отпечатки пальцев, хоть это и посложнее. Но для
всего этого нужно время. А для того, что бы у них было время - им нужно его молчание, и
есть только два способа его получить. Держать в заложниках семью или убить его. Третьего не
дано.
Лукьяненко хорошо знает, что на сделку он не пойдет, а полагать противника дураком -
признак собственной несостоятельности. Если они начали операцию - значит все
спланировано и рассчитано на десять ходов вперед. Или на двадцать. Планировать - это
азбука контрразведки и сыска. В этом Лукьяненко ас. Он, предположительно, посчитал каждый
его шаг, как возможный, так и невозможный. Четко, логично, как настоящий профессионал.
Стоп... Но и он сам не профессионал в этих вопросах. Достаточно легко можно
предугадать его действия по блокировке счетов или системе противодействия "отмывке" денег.
Но предугадать его поступки не связанные с банковскими делами - задачка трудная, хотя и
невыполнимой ее не назовешь. Действовать на опережение - его козырь. Прежде всего, нужно
определиться с тем, кто присматривает за ним здесь. Уйти из-под контроля, исчезнуть,
пробраться поближе к дому и отбить у них Диану и детей. И ни в коем случае не делать
отправку суммы.
Они будут искать его, и не тронут семью, пока он им нужен. Для того чтобы
сымитировать платеж большого ума не надо - ошибка в букве или цифре - и деньги
вернутся, как ошибочно отправленные. Все зависит от того, кого они к нему приставили.
Скорее всего, какого-нибудь гоблина-молотобойца. А если нет? Если тот, кто приглядывает за
ним хоть немного в курсе дела, значит, степень риска возрастает непредсказуемо. В конце -
концов, для того, что бы сравнить платежку с тем, что записано у тебя на бумажке крупными
буквами, не нужно быть Спинозой. Десяти классов хватит с головой.
Прежде всего, Лукьяненко абсолютно уверен, что в этой ситуации платеж, все-таки, будет
произведен. Он явно контролирует счет в банке-получателе или транзитный корсчет в
Германии, через наш банк в Днепре. Он ведь вполне мог купить или запугать кого-то в банке,
кто имеет доступ к этой информации.
Но, сейчас - почти четыре по местному времени и, официально, банк платежи прекратил.
Для него это не проблема, но если не упирать на срочность, то платежку оформят сейчас, а
исполнение отнесут на утро, что даст почти шестнадцать часов зазора, а реально - даже
больше. В худшем случае - двадцать, в лучшем - сутки. Это уже что-то.
Нужно выяснить, кто сейчас приглядывает за ним. И заставить их нервничать. Вы ведь не
любите, когда что-то идет не по плану, не так ли, господин Лукьяненко? Одно "но"... Придется
кому-нибудь довериться. И решиться на это придется прямо сейчас - на раздумья и колебания
- просто нет времени. Это тот случай, когда один в поле не воин.
"Мерседес" затормозил у входа в банк, и охранник распахнул перед Костей дверцу.
После развала Союза, когда стало ясно, что обратного пути нет, и деньги партии и
комсомола бесследно исчезли в полугосударственных и кооперативных банках, СП и фирмах с
неясным прошлым и обеспеченным будущим, Костя уже был готов к подобному развитию
событий и начал действовать, подключая связи, полученные еще в бытность комсомольским
"вождем".
Но дело упиралось не только в связи. Идеей Кости была организация коммерческого
банка, а для реализации такого проекта одних связей не достаточно. Нужны были деньги - и
деньги немалые. И для уставного фонда банка, и для благодарности тем, кто будет бумаги
подписывать. У Кости таких денег не было. Но была идея, талант организатора и умение
убеждать.
К тому времени, в городе уже существовала тонкая прослойка тех, кого через несколько
лет будут называть "новыми русскими", и Краснов сделал единственно возможный шаг -
привлек в банк частный капитал. Этот шаг можно было бы считать рискованным - само
понятие " частный капитал " действовало на всех власть предержащих, как на быка красное, но
Краснов рисковал осознанно - на первое время это давало ему некоторые гарантии
независимости, которых в государственной структуре не было по факту. Хотя трудно говорить
о независимости, добровольно надевая на шею поводок. Расчет строился на том, что поводок
затянется только тогда, когда банк станет настолько выгодным и раскрученным проектом, что
отцы-учредители захотят "порулить" им самостоятельно. До тех пор, пока управлять такой
структурой будет хлопотно, Краснов может чувствовать относительно спокойно.
Полугосударственные, акционерные банки были от природы структурами
неповоротливыми, коррумпированными, обросшими запретами и полностью подчиненными
государственной машине - им мог приказывать высокопоставленный чиновник. А то, что
задумал он, требовало мобильности и самостоятельности. Костя прекрасно понимал, что те, кто
вложит деньги в "СВ-банк" (название Краснов придумал с помощью Дины - просто "Свой
Банк" - и все) тоже возьмут его на "поводок", рано или поздно, но их целью будут, прежде
всего, иметь инструмент. Сугубо утилитарный инструмент для того, чтобы делать деньги, а на
счет этого Костя не беспокоился. Деньги будут. И инструмент будет подобающий. Пусть
"поводок". Пока он свободен. Дальше будет видно.
...Поділитися у соцмережах
