Жанр: Боевик
Левый берег стикса
... сказал Франц, стоявший у столика с напитками, - он всегда был
таким? Что будешь пить, Костя?
Краснов не ответил. Дитер сидел на краю стола, опираясь на одну ногу, и крутил в руках
бронзовый нож для разрезания бумаг с рукоятью из желтоватой слоновой кости. Франц молча
плеснул в массивный низкий стакан из чешского хрусталя грамм сто виски и поставил его
перед Костей, на стол. Краснов, не отрываясь, смотрел на кресло, в котором минуту назад сидел
Калинин. И взгляд его ничего хорошего не предвещал.
- Франц прав, - сказал Штайнц тихо, по-английски, чтобы Франц мог принять участие в
беседе, - выпей, Костя. Я бы на твоем месте - обязательно выпил. Как лекарство. Ничего
лучшего люди не придумали, можешь мне поверить. Выпей и езжай. Верши свое правосудие. А
можешь и не ехать. Он, все равно, не жилец. Партия не его уровня. Голову кладу, у кого-то еще
есть доступ к счету этого траста. Или доверенность на управление. У второго учредителя,
например. Он обязательно позвонит из машины, вот увидишь. Его распирает, ему физически
необходимо заявить о своем успехе партнеру. Обозначить позицию.
Костя пожал плечами, но стакан в руки, все-таки, взял.
- Дитер прав, - сказал Франц, - без тебя справятся. Есть кому.
Краснов опрокинул стакан в рот одним махом и почувствовал, как молт горячей волной
рухнул в желудок и ринулся по жилам, разгоняя сгустившуюся кровь.
- Спасибо вам, - сказал Краснов и встал. Резко, уже не колеблясь ни на йоту. - Я
всегда буду помнить то, что вы для меня сделали. Дальше я сам.
И пошел к дверям.
- Удачи, - сказал Штайнц ему в спину.
- Удачи, - эхом отозвался Франц.
В этом морге холодильники были современными. Никелированные дверцы, выдвижные
платформы, холодный блеск люминесцентных ламп, санитар или доктор, кто его разберет, но
важен по-докторски, в белом чистом халате. Инспектор Ланг, с сухим, как у мумии, лицом,
морщинистой черепашьей шеей, выраставшей из хрупкого, почти мальчишеского тела,
облаченного в строгий дешевый костюм похоронно черного цвета. С ним приехал переводчик
полицейского управления, пожилой мужик с нездоровым землистым лицом, смешно
семенивший на кривоватых, коротких ногах, как выяснилось из казахских немцев. Переводчика
звали Семён. Он страдал отдышкой, боялся покойников и тихонько матерился по-русски, пока
они шли по длинным, скупо освещенным коридорам - всю дорогу до морозильника. Калинина
он почему-то сразу начал называть на "ты".
- Ты откуда? - спросил он, похрипывая на ходу.
Михаил Александрович бросил на него косой взгляд, но решил не конфликтовать - мало
ли что может понадобиться, и ответил.
- С Украины.
- Киевлянин?
- Нет. Днепропетровск.
- Был, - просвистел больными легкими переводчик. - Ну, как Днепр, стоит?
- Куда он денется? - рассеянно проговорил Калинин, глядя в спину инспектора,
вышагивавшего в нескольких шагах впереди. - Город стоит, Днепр течет, люди живут.
- А в Мелитополе был? - спросил любопытный Семен.
- Был.
- И я был. Давно, правда. А во Львове?
Калинин понял, что Семен истосковался по условной бывшей родине и решил проявить
географические познания в полной мере.
- И во Львове был, - сказал он, уже предугадывая следующий вопрос.
Но тут они пришли, и Семен испуганно замолчал.
Несмотря на стерильную чистоту и немецкий порядок, запах тления все равно
присутствовал в помещении. Калинин не помнил точно, как пахнет формалин, но, похоже, что
сладковатый душок, витавший в воздухе, давал именно он. Еще пахло другими химикалиями и
спиртом, но совсем чуть-чуть.
Доктор прошел к дальней стене, где располагалось с десяток закрытых холодильников,
глазами поискал надписи на дверцах - на каждую была прикреплена напечатанная на
компьютере карточка, и сделал рукой приглашающий жест.
Калинин с переводчиком стали с одной стороны дверцы, инспектор с доктором - с
другой. Потом инспектор сказал что-то, обращаясь к Калинину, а Семен начал переводить.
- Господин Калинин, сейчас я предъявлю вам тело неопознанного мужчины, погибшего
в перестрелке 12 мая этого года. Вам предлагается в присутствии двух свидетелей,
находящихся здесь, сделать официальное заявление...
Семен не меняя интонации, сказал уже не по тексту оригинала, но не менее торжественно:
- Я не буду тебе всю эту белиберду переводить. Короче - если узнаешь - скажешь. Не
узнаешь - тоже скажешь. А то у него стандартного текста минуты на три. Ты кивай, что, мол,
согласен.
Калинин послушно кивнул. Процедура откровенно его тяготила. Тем более что
предстояло смотреть на изуродованную голову трупа, а Калинин, не то, что покойников, даже
увечных не переваривал на дух. Не боялся - брезговал, словно заразных больных.
Ланг закончил читать формулу и покрутил головой, словно ему тер воротник белой, не
совсем уже свежей, рубашки.
Доктор щелкнул замками и одним рывком выкатил из морозного чрева холодильника
массивную платформу из нержавеющей стали, на которой лежал черный пластиковый мешок,
застегнутый на толстую пластиковую "молнию". От мешка и его содержимого ощутимо
пахнуло холодом.
Доктор что-то сказал, инспектор ответил и повторил тот же вопрос Калинину.
- Он тебя спрашивает, готов ли ты? - перевел побледневший Семен. - Ты кивай, что
готов. Это я, блядь, не готов, - просипел он жалобно. - Вот же - херовая работа!
Калинин опять кивнул. Доктор ухватил замок "молнии" за язычок и открыл мешок с
противным трещащим звуком, одновременно разводя края, для того, чтобы показать тело.
Семен заскулил и опрометью бросился в сторону, подальше от платформы и страшного
содержимого мешка из черного пластика. На фотографиях все выглядело пристойнее. А вблизи,
с цветом и запахом, зрелище было не из приятных. Калинин сразу отвел глаза от лица -
смотреть там было не на что, не то, чтобы узнать кого-то, и переключился на тело.
Лежащий перед ним мужчина был похож на Краснова сложением, ростом, цветом волос и
даже прической. Возраст тоже подходил, но, одного взгляда, брошенного на руки - на пальцы
рук, уже хватило, чтобы Михаил Александрович сделал вывод - это не Костя. Краснов терпеть
не мог неопрятные ногти, как у мужчин, так и у женщин. Это не было манией, но об этой
особенности Кости знали все его друзья. У лежащего перед ним мужчины, ногти были, то ли
оборваны, то ли обкусаны, и их повреждения не скрыл, даже продолжающийся после смерти,
рост.
Стараясь не выдать себя выражением лица, Калинин двинулся вдоль тела, делая вид, что
внимательно его осматривает. На самом деле, в это время он напряженно думал, как правильно
поступить и куда, реально, подевался живой Константин Николаевич, если труп в морге не его.
На первый вопрос ответ был - тело надо опознавать, как хочет того полиция. Все равно, к делу
эту ложь не пришьешь, и если подлог обнаружится, всегда можно заявить об ошибке,
сделанной в состоянии аффекта. А вот со вторым вопросом дело обстояло хуже. Гораздо хуже.
Ответа на второй вопрос Калинин не знал. И даже предположений не имел. Конечно, то, что
перед ним был не Краснов, вовсе не означало, что Костя жив. Но сбрасывать со счетов такую
вероятность развития событий, Михаил Александрович права не имел. Сам факт ложной смерти
Кости не сильно влиял на дальнейшее развитие событий, более того, исчезновение Краснова и
денег, пошло бы делу на пользу гораздо больше, чем его случайная гибель, но вот -
неопределенность... Хуже неопределенности мог быть только скандал с использованием
реальных фактов. А фактов, тут Калинин был совершенно уверен, ни у кого не было, и быть не
могло. Были отклонения от нормы, был выход за прописанный сценарий, но пока не было
оснований для паники. Для беспокойства - были, а для паники - нет.
Калинин до сих пор не мог определить, что случилось с группой Лукьяненко, и куда
делась Диана с детьми. В начале были подозрения, что Олег начал собственную игру. Не
политического, а чисто материального характера - денег никогда не бывает достаточно,
особенно, когда обычный порученец начинает считать себя Александром Македонским.
Подозрения, собственно говоря, и оставались по сию пору - просто было непонятно, почему
Лукьяненко до сих пор молчит.
Потом вся эта катавасия с Тоцким, Гельфером, (упокой Господь их души, кто же знал, что
так получится?), не вовремя обнаруженной бойней на даче Краснова, где среди трупов
"бойцов" Лукьяненко, были найдены уж совсем неожиданные тела. Самого Лукьяненко и
заложников, как корова языком слизала. Это путало карты, причем основательно. Человеческий
фактор, черт бы его побрал. Никогда нельзя предугадать все. Из стройной, красиво задуманной
операции, получилось - хер знает что - перекособоченное, хромое, увечное, непонятно как
плетущееся к концу, но, на счастье, к задуманному концу.
Досаднейшая ошибка с переводом, конечно, могла сильно подпортить дело, но, с задачей
он справился с блеском. Чек - это больше, чем ожидалось. Чек - это подарок судьбы. И не
надо особого ума, чтобы замести следы. Акции, мена пакетов, продажа - и чистые деньги на
счет. Расписка, которую придется оставить, конечно, вещь опасная, но на контракте подпись
Краснова, а он действовал, как исполнитель, от лица банка - ухватить трудно. Жаль - траст
надо будет прикрыть, но он и открывал его для разовой операции. Расходы на открытие и
прочие потери - ерунда в сравнении с суммой, которую он сегодня получит. А, что касаемо -
поделиться, так тут ничего не поделаешь - придется. За все в этой жизни приходится платить.
Как он и предполагал, шрама на бедре у трупа не было. Почерневший кровоподтек от
удара был, а шрама не было, и быть не могло.
Стоявший поодаль Семен, зажимая себе ладонью рот и нос, проскулил что-то невнятное,
из чего Калинин разобрал только слово "побыстрее". Казахскому немцу явно было не по себе.
Михаил Александрович, наоборот, с обстановкой свыкся - он со всем мог свыкнуться, при
необходимости. А спешить было нельзя - доктор откровенно скучал, а вот инспектор Ланг -
нет. Глядел внимательно своими черными, навыкате, глазами, с хорошо знакомой, ментовской,
хваткой. Калинин вернулся к изголовью, понурил голову и закрыл глаза ладонью. Потом
посмотрел на Ланга полными грусти глазами и кивнул, опуская взгляд.
- Это он, - сказал Калинин, дрожащим от горя голосом.
Ланг прокаркал следующий вопрос, не дожидаясь перевода.
- Он спрашивает, ты уверен? - пробубнил измученный Семен.
- Да, - сказал Калинин, не отводя взгляда, - я уверен. Это мой друг, Константин
Николаевич Краснов. Я, конечно, могу ошибаться, но вряд ли. Это он.
Из уголка его глаза соскользнула крупная слеза, прочертила по превосходно выбритой,
обильно умащенной дорогим лосьоном "Шишейдо", щеке, влажную дорожку и ринулась по
резко очерченной скуле, на шею, за воротничок рубашки.
Ланг, почему-то, смутился и, отведя глаза в сторону, что-то сказал доктору. Затрещала
закрываемая молния. Непроницаемый для света черный пластик скрыл размозженный череп и
окаменевшее от холода тело. Платформа с легким позвякиванием, нырнула обратно, в
холодильник.
Все было кончено. Пусть не официально, но для Калинина это была финальная точка.
Завтра самолет унесет его в Киев. Потом, на несколько дней - под жаркое южное солнышко,
но по делам, только по делам. Впрочем, еще день другой он может себе позволить прихватить.
Теперь он не просто богатый, он очень богатый человек. Но не праздный, отнюдь, не праздный.
А что касаемо человеческих слабостей, то у кого их нет. Женщины там хороши. Особенно -
креолки. Смугловатые, сговорчивые, пахнущие морем и сладким потом - экзотические. И не
очень дорогие.
А потом - работа. Новая, перспективная работа. Билет в клуб стоил дорого, но не было
цены, которую он бы за это не заплатил.
Они вышли из здания морга во внутренний двор.
Калинин выслушал очередные соболезнования от Ланга, попрощался с Семеном и, выйдя
на улицу, неторопливо направился в сторону ожидающего его лимузина. Вдалеке, за углом,
прогремел по рельсам трамвай, из магазина CD-дисков вырвалась наружу громкая музыкальная
фраза, закружилась по улице, и захлебнулась в надсадном клекоте моторчика обшарпанного
"Трабанта", который местные жители называли "местью Хоннекера".
Калинин шел не торопясь, смакуя теплый майский вечер, вкус хорошей сигареты, аромат
молотого кофе из открытых дверей кафе. И совершенно потрясающее ощущение внутренней
свободы, пусть чуть преждевременное, но прекрасное, как предчувствие романа, который еще
только предстоит пережить.
Он сел на заднее сидение машины, захлопнул за собой дверцу и, с наслаждением
откинулся на кожаную подушку, прикрыв глаза. В лимузине было прохладно и сумеречно.
- Ну и как? - спросил Краснов из противоположного угла просторного салона
совершенно спокойным, ровным голосом. - Я надеюсь, что ты меня опознал?
Щелкнули замки, закрывая двери, и "Мерседес" тихонько урча мощным двигателем,
отчалил от тротуара, неторопливо и степенно, непроницаемый для посторонних взоров, как
глыба черного льда.
- Это, наверное, будет звучать смешно, - произнес Калинин после короткой паузы, -
но я рад видеть тебя живым.
Он умел держать удар. Краснов не мог этого не отметить. В первый момент лицо Михаила
Александровича стало белым, как лист мелованной бумаги - это было видно, несмотря на
тонированные стекла, приглушавшие свет. Но только в первый момент. Он произнес ответную
фразу, еще не открыв глаз, не вздрогнув и не растерявшись, как опытный актер подхватывает
сымпровизированную реплику партнера - не задумываясь, на одном ощущении момента.
- Действительно смешно, - подтвердил Краснов серьёзно. - Я должен был остаться в
ресторане, да, Миша? Или в яме, в лесу, несколькими днями позже.
- В мои планы это не входило.
- Я и встретился с тобой, чтобы понять, что именно входило в твои планы, - сказал
Краснов. - И почему ты это сделал. Знаешь, мой старый друг, есть вещи, которые выше моего
понимания. Я, например, не могу найти, даже в мыслях, такую вещь, из-за которой можно
сделать то, что сделал ты.
- Если я скажу, что никто не должен был пострадать - ты все равно мне не поверишь?
- Не поверю.
Калинин задумался на мгновение.
- Наверное, ты прав, Костя. Кто-то бы все равно пострадал. Невозможно не пострадать,
попав под такую машину. Но убивать я никого не собирался. Просто, в какой-то момент
ситуация вышла из-под контроля.
- Из-под твоего контроля?
Михаил Александрович засмеялся своим бархатным, благозвучным смехом. Вполне
искренне рассмеялся, без страха и нерва в голосе, будто бы услышал смешной анекдот.
- Ты меня, похоже, демонизируешь. Костя, один человек просто не в состоянии
руководить такой масштабной акцией. Даже координировать что-либо в таком бардаке - и то
невозможно.
- Слишком много игроков?
- Ты верно ухватил суть - слишком много игроков - и всем вы поперек горла. -
Сказал Калинин.
Он именно так и сказал - "вы", четко обозначив грань, за которой теперь находился. И
продолжил, с несколько вымученной иронией:
- Если ты не собираешься меня казнить прямо сейчас - можно я закурю? Оружия у
меня нет, а сигареты в кармане пиджака, так что не дергайся, если можешь.
- У меня оружия тоже нет, - отозвался Краснов с той же, безжизненной интонацией в
голосе. - Зачем нам, друзьям, хоть и бывшим, оружие, правда, Миша? Оружие есть у Камена.
Кури, если хочешь.
Водитель, сидевший за перегородкой, обернулся и весело, но недобро осклабился,
сверкнув зубами.
В свете пламени зажигалки, Калинин рассмотрел, наконец, и лицо Краснова - оно
разительно отличалось от обычного Костиного, с живой мимикой и блестящими глазами.
Может, в этом был виноват плохой свет, а, может быть, Калинин действительно увидел то, что
увидел: вместо глаз - два черных колодца на окаменевшей маске.
Зрелище это было не из приятных. От этого взгляда и от белозубой улыбки шофера,
Михаилу Александровичу стало по настоящему страшно. Значительно страшнее, чем стало бы
от криков и угроз. Но виду он не подал - сказалась школа. Он постарался привести в порядок
мысли, заметавшиеся было в панике, как перепуганные мыши в амбаре. Благо, первые
несколько затяжек давали ему необходимую паузу в разговоре. Очень нужную паузу в
совершенно ненужном ему разговоре. И не только ему ненужном.
Калинин подумал, что Краснов допускает ту же ошибку, что и герои голливудских
фильмов. Он, на месте Кости, не стал бы устраивать бессмысленную игру в вопросы и ответы.
Обычно, такие игры плохо заканчиваются. Если решил стрелять - надо стрелять. Но ему
повезло. Костя человек с принципами. Вот только насколько ему повезло, и, насколько далеко
простираются Костины принципы после всего, что произошло - еще предстояло понять.
- Куда мы едем? - спросил Калинин, затягиваясь. Теперь сигарета казалась ему
абсолютно безвкусной.
- Прокатиться, - сказал Краснов. - Прокатимся, поговорим. Нам с тобой есть, о чем
поговорить. Например, о том, как ты продал всех Кононенко. Или о том, как погиб Гельфер.
Или о том, как Лукьяненко чуть не убил мою жену и детей. О Марусиче, очень кстати
погибшем в автокатастрофе. О пропавшем Андрюше Тоцком. У нас много тем для разговора,
как видишь.
- Причем здесь Марусич? - спросил Калинин с неподдельным удивлением. - Я знаю,
что МММ погиб, но я то здесь причем? Наши интересы не пересекались! Он, вообще, не имел
отношения к делу. Никакого.
- К сожалению - имел. Знаешь, что удивительно? Что у истоков всей этой истории
стоял ты, но даже ты сам понятия не имеешь, каких демонов выпустил на свободу. Тебя, Миша,
играли в темную. А ты думал, что двигаешь фигуры.
Они замолчали. Калинин почувствовал, что в груди закипает злоба. Это было настолько
неожиданным, сильным чувством, что Михаил Александрович, который умел ненавидеть с
холодным сердцем или, вообще, без него, даже удивился. Это ложь! Гнусная ложь! Играли в
темную? И кого? Его, того, кто все это придумал, предложил заинтересованным сторонам и
осуществил. Как он смеет судить? Этот мудак, не понимающий всей красоты замысла,
неспособный осознать его почти макиавеллевского размаха, смеет судить!
- Ты сдал нас Кононенко, - продолжил Краснов, глядя прямо перед собой, почти в
затылок Камену. - Сдал с потрохами. Ты еще полтора года назад наладил с ним контакт, когда
улаживал наши взаимоотношения в конфликте вокруг Васильевки. И получил от него выгодное
предложение. Предложение, от которого нельзя отказаться.
Ты прекрасно знал, за что нас можно ухватить. У каждого банка есть грешки, Миша, а ты,
как юрист, как доверенное лицо, очень хорошо знал наши грешки. И знал, что наказывают
всегда не того, кто виноват, а того, кто попался. Но каждый банк умеет защищаться, когда надо.
И, как известно, за каждым банком кто-то стоит. А завалить систему, в существовании которой
заинтересованы влиятельные люди, непросто. Очень непросто. Стандартными наездами тут не
обойдешься.
И тут ты проявил ум и смекалку. Еще бы, опираясь на плечо самого Ивана Павловича,
можно мыслить с размахом. Ты задумал ударить так стремительно и мощно, чтобы никто не
успел действенно отреагировать на агрессию. Со всех сторон - одновременно. Со стороны
силовиков, прессы и телевидения. Так, чтобы единым махом заполучить в руки и
доказательную базу, и общественное мнение, и свидетелей обвинения, и виновных. А главное,
быстро и с видимым соблюдением законности, отобрать все, что можно у нас отобрать -
деньги, ресурсы, собственность, права на управление государственной собственностью. И
главное - возможность защищаться. И, даже, оправдываться.
Что нужно для этого? Админресурс, позволяющий управлять силовиками и действиями
СМИ, одновременно. Это раз.
Обезглавить саму систему, хотя бы на короткий срок - на неделю, две. Это два.
Сформировать общественное мнение под давлением стихийных волнений, чтобы не
нашлось желающих вмешиваться со стороны. Это три.
Задействовать правительственный аппарат, для быстрого решения проблем с переходом
прав. Это четыре.
Думаю, что есть еще и пять, и шесть, но тебе лучше знать - сколько и чего нужно для
достижения цели.
Ты покупаешь Лукьяненко - деньгами и будущими почестями, наверное, делаешь его
своим капо, и он формирует собственную команду. У него старые связи. Он привлекает к
операции своих друзей из органов, договаривается с "шестеркой" и СБУ. Но ты не учел, что
уже на этом этапе Кононенко тебя переигрывает. Лукьяненко уже тогда начал работать и на
него - не бесплатно, естественно. Думаю, что он стал посредником между силовиками и
Иваном Павловичем, и повел свою собственную партию, а на показ, для виду, - служил тебе.
Именно через Лукьяненко Иван Павлович корректировал твои планы, относительно нас. Но ты
ведь и сам не верил в то, что все удастся осуществить бескровно? Я никогда не замечал в тебе
такой наивности.
Веки Калинина начали набрякать, наливаясь кровью. В висках стучало и самым большим
желанием стало вцепиться в горло Краснову, чтобы заставить его замолчать. А Краснов, не
замечая изменений в настроении Калинина, а, может быть, не обращая на них внимания,
продолжал говорить:
- Момент был выбран превосходно. Хозяева в отъезде. Народ добр после выпитого и
съеденного, и сильно потратился за выходные. А наш народ так легко разгневать с похмелья!
Страна продолжает праздновать Первомай. Расслабуха. Я лечу в Берлин, Диана одна, с детьми,
остается дома. Артур с семьей в Москве - приглашен на премьеру. Все сходится. Информация
собрана, армия в состоянии боевой готовности. Ты даешь отмашку, а Кононенко командует -
фас. Но ты и тут на высоте - предусмотрительный ты наш! Ты начинаешь действовать чуть
раньше, чтобы обеспечить теневую сторону операции. Не станут же люди, а их было много,
работать за "так"? И Кононенко не тот человек, чтобы не попытаться, даже с полным ртом,
куснуть еще кусочек. И второстепенная задача тоже должна быть решена, чтобы потом, в
спешке, не искать виноватого - смешать меня с дерьмом, превратить в вора в глазах всех.
Краснов усмехнулся одной половиной рта и медленно повернул голову в сторону
Калинина, впиваясь в него взглядом.
- За два дня до того, как прозвучала команда, Лукьяненко и его орлы захватывают Диану
и детей. Вторая группа, в которой полно чекистов, бывших - для профессионального
исполнения, и действующих - для прикрытия акции, похищают Гельфера. После этого,
банальным шантажом, меня вынуждают сделать перевод денег с корсчета банка на оффшорный
траст. И готова кульминация - я должен тихо выйти в тираж. Это, скорее всего, твоя идея.
Чувствую по пафосу. По заголовкам оплаченных газетных статей. "Бесследно исчезнувшая с
деньгами "СВ банка" семья Красновых!" "Банкир бежит от народного гнева!" Но происходит
осечка в ресторане. Исполнители паникуют и открывают пальбу. Я, к общему облегчению,
погибаю в перестрелке. Это, конечно, хуже, чем внезапное исчезновение, но тоже, на крайний
случай, сойдет. Тем более, что в запасе остается Диана. И Гельфер, очевидно, тоже должен был
сбежать? В ту яму, в лесу, куда его потом уложил Лукьяненко, но один, без семьи. И ты,
конечно, не знал, и даже не догадывался, что его разрежут на куски? Откуда тебе было знать,
что делают с трупом, когда надо, чтобы его не опознали?
На заклание публичное - ты оставил Андрея. Он и его бизнес, от которого и ты, кстати,
регулярно получал свою долю - идеальны для судилища. А в том, что в камере его сломают,
ты не сомневался ни на минуту - методы тебе известны. За месяц - два можно взять на себя и
убийство Кеннеди. Но одного ты не учел, что Андрей парень смелый, мыслящий не по
стандартам, и разбирается, что, кому и когда надо говорить. И знает слишком много такого, что
может вызвать не просто скандал - его информация, как кусок дерьма в вентиляторе -
покроет всех ровным слоем. Не отмоешься. Поэтому, в качестве свидетеля или подсудимого, он
для силовиков - самый страшный ночной кошмар. Его просто никто не хотел арестовывать, во
всяком случае - быстро, как надо было тебе. И для "шестерки", и для СБУ, лучше было, чтобы
он сбежал, и никаких показаний никому не давал. Вот они ему и давали для этого и
возможность, и время. Внезапно потеряли из видимости в Киеве, накануне событий, например.
Но кто-то, заинтересованный в скандале, слил СБУ информацию, где и когда может появиться
Андрей. Кто бы это мог быть? Ты, случайно не знаешь этого человека? Что молчишь, Миша?
Неужели нечего ответить?
Калинин хмыкнул, скривив рот, но ничего не сказал. Лимузин уже вырвался за пределы
города и набирал ход по загородной трассе, направляясь на северо-восток.
- И вот тут-то и вступил в действие пресловутый человеческий фактор, - сказал
Краснов. - Ты предусмотрел почти все, но разница межу гением и ремесленником и
заключается в этом почти. Миша, те, кого ты тасовал, подставлял и предавал - люди, а не
куклы. Со своими характерами, достоинствами, недостатками и амбициями. Их не уложить в
схему, нарисованную тобой на досуге. Диана не стала покорно ждать, пока эти гоблины сочтут,
что она больше не нужна. Не думаю, что ты считал ее способной на сопротивление. Ты всегда
относился к женщинам свысока, и это тебя подвело.
- Она жива? - спросил Калинин, холодно.
- Да. И она и дети.
- Ну, что ж, значит ей и тебе - повезло.
- Можно сказать и так, - подтвердил Краснов. - Повезло. И мне, и ей - помогли. И
друзья, и малознакомые люди, и вовсе незнакомые. Кто по приказу, кто из собственных
меркантильных интересов, кто по зову сердца. А вот Лукьяненко не повезло. Фатально не
повезло. И это здорово изменило ход событий.
- Ты хочешь сказать, что твоя жена уложила Олега? - Михаил Александрович резко и
зло хохотнул, мотая головой. - Костя, я тебя прошу, не надо сказок! Он профессионал, а его
команда, его орлы, как ты их называешь, может и без принципов - принципы им ни к чему,
зато с опытом. Твоя профессорская дочка их пилкой для ногтей резала? Не смеши. Олег,
конечно, мог начать свою игру, он человек сложный...
- Нет, - сказал Костя, задумчиво, перебивая монолог Калинина, - Диана не убивала
Лукьяненко. И Гельфер его, к сожалению, не убил. И Марк. Знаешь ли, Миша, твое
предательство открыло для нас
...Поділитися у соцмережах
