Жанр: Боевик
Солдаты удачи 17: Провокация
...и вам гарантированы совершенно
ненужные неприятности,
— Мои солдаты не бьют пленных.
— Вы уверены, что и на этот раз они не отступили от этого весьма
благородного правила?
— Уверен. Я видел, как арестованного вели на гауптвахту. Караул смотрел на
него с уважением.
— Значит, так и поступим, — заключил Вайно.
Кейту сейчас было безразлично, как поступить с арестованным. Все это
осталось далеко позади. Но он понял, что у него появился хороший повод
обозначить свою новую роль среди этих высокопоставленных заговорщиков. Роль
равноправного партнера, а не послушного исполнителя. Поэтому он резко возразил:
— Нет. Прошу извинить, но это мое дело. И как поступить с арестованным,
позвольте решать мне.
— Как же вы намерены с ним поступить? — нахмурился Вайно.
— Он просидит на
губе
не до завтрашнего утра, а месяц. Да, месяц! И весь
месяц будет чистить сортиры! Я его научу уважать эстонскую армию! А потом пусть
жалуется хоть в ООН!
— Йоханнес прав, — решительно заявил Янсен, и Кейт понял, что сделал
выигрышный ход. — Это его дело. Он вправе поступить так, как считает нужным.
Закончили с этой темой. Переходите к главному.
Такой поворот разговора очень не понравился Вайно. От прихлынувшей крови
даже потемнела его крупная бритая голова, из чего Кейт сделал вывод, что у него
повышенное давление и даже есть, возможно, предрасположенность к апоплексии. Но
Вайно сдержался.
— Согласен, займемся главным, — сухо кивнул он и обратился к Кейту: — У
вас есть вопросы?
— Что может послужить толчком для резкого обострения обстановки в
республике?
— Не догадываетесь?
Кейт помедлил с ответом. Это был разговор, в котором имело значение каждое
слово. И он решил, что не стоит умничать, чтобы случайно не попасть впросак.
— Я чувствую, что это связано с Альфонсом Ребане, но каким образом — не
знаю. Во всяком случае, вряд ли таким толчком сможет послужить фильм Марта
Кыпса.
— Я вам скажу, что вызовет нужную нам реакцию, — проговорил Вайно, сделав
крошечный глоток арманьяка. — Фильм — чушь. Даже если Кыпс снимет шедевр, в чем
я очень сомневаюсь. Это всего лишь повод для того, чтобы поставить вопрос о
возвращении останков Альфонса Ребане в Эстонию. И о торжественном
перезахоронении их в Таллине. А вот это, согласитесь, не чушь.
— Торжественное перезахоронение эсэсовца?! — переспросил Кейт. — В наши
дни?! В Таллине?!
— Да, — подтвердил Вайно. — В наши дни. В Таллине. На мемориальном
кладбище Метсакальмисту.
Сама мысль о том, что сегодня, в конце двадцатого века, в столице
демократической Эстонии будут торжественно хоронить останки фашиста, показалась
Кейту дичью. Кино — черт с ним, кто сейчас ходит в кино. Но это...
Вайно по-своему расценил его замешательство.
— Вы правы в своих сомнениях. Если эта акция будет проведена
национал-патриотами, она вызовет митинги протеста, пикеты. Даже, возможно,
попытки сорвать похороны. И не более того. А если это будет государственное
мероприятие?
— Правительство на это не пойдет, — убежденно сказал Кейт.
— Добиться этого будет очень непросто, — согласился Вайно.
— Кабинет Марта Лаара на это не пойдет никогда, — повторил Кейт.
— Пойдет, — возразил Янсен. — Мы заявим, что в противном случае
Национально-патриотический союз выйдет из правящей коалиции. И кабинет
министров отправится в отставку. Март Лаар не захочет расстаться со своим
постом. Решение о перезахоронении Альфонса Ребане будет принято.
— И оно будет означать переориентацию всей политики Эстонии, — заключил
Вайно. — Вдумайтесь, генерал: торжественное перезахоронение останков не
какого-то полковника никому не известного Эстонского легиона. Нет — командира
20-й Эстонской дивизии СС, штандартенфюрера СС, кавалера Рыцарского креста с
дубовыми листьями, высшей награды Третьего рейха.
— Это может вызвать очень сильный взрыв возмущения русскоязычного
населения, — признал Кейт. — Но не мало ли этого, чтобы разогреть обстановку до
ситуации гражданской войны?
— Мало, — кивнул Вайно. — В этой браге не хватает дрожжей. Они будут. Вы
совершенно правы, генерал: главная карта в нашей игре — Альфонс Ребане. Но
очень важен и его внук — Томас Ребане. Чрезвычайно важен. Почему? Объясню. Но
прежде скажу о другом. Членство Эстонии в НАТО — не самоцель. Это внутренняя
стабильность, безопасность иностранных инвестиций, интеграция в европейскую
экономику. Реализация разработанного нами плана чревата многими неприятностями
и даже бедами и для эстонцев, и для русских, которые, в общем-то, не виноваты,
что по воле истории оказались на нашей земле...
— Виноваты, — перебил Янсен. — Их никто не звал в Эстонию. Они ехали сами.
Они искали здесь сытой жизни. И чувствовали себя хозяевами. Но хозяева здесь
мы. Им придется с этим смириться. Раз и навсегда. Им придется смириться с ролью
бедных родственников, присутствие которых мы терпим. Но терпим лишь до тех пор,
пока они уважают наши законы, наши традиции и наш язык!
— Успокойтесь, Юрген, вы не на митинге, — заметил Вайно. — Никто не ставит
под сомнение вашу верность национальной идее. Мы все понимаем. И понимаем, что
без жертв не бывает побед. Мы приведем нашу родину к благополучию не через
десятилетия мучительного выползания из нищеты, а уже завтра. Это — цель,
близкая сердцу каждого патриота.
— Поэтому мы и обратились к вам, — закончил его речь Янсен. — Поддержка
всех патриотических сил нам гарантирована, но главенствовать должна армия. Нам
нужна, генерал, ваша решительность, ваш опыт, ваш авторитет военачальника. Мы
не сомневаемся, что вы будете с нами в этот ответственный для нашей родины час.
Если бы Янсен прямо спросил, согласен ли Кейт участвовать в заговоре, он
без колебаний сказал бы
да
. Но поскольку вопрос был неявным, Кейт решил, что
и его ответ может быть таким же неявным. И в случае, если эта гостиная
прослушивается, чего Кейт вовсе не исключал, никто не сможет обвинить его на
основании записи этого разговора в участии в заговоре.
Если заговор провалится.
Но он не мог провалиться. Когда идея отвечает внутренним потребностям
всего общества, от темных крестьян и люмпен-пролетариев до интеллектуалов, она
становится несокрушимой. И нужно быть бездарным организатором, чтобы ее
погубить. Генерал-лейтенант Кейт не считал себя бездарным организатором. И он
не видел сил, которые могли бы противостоять заговору.
Не было таких сил.
Но все же он не сказал:
Да
.
Он сказал:
— Я никогда не давал поводов усомниться в моем патриотизме.
— Другого ответа мы и не ждали. — Вайно поднял бокал с остатками
арманьяка. — За наше единство, друзья. Вижу Эстонию в составе Объединенной
Европы. Вижу ее расцвет. Вижу вас, генерал, представителем эстонских
вооруженных сил в НАТО. Да поможет нам Бог.
Он допил арманьяк, Янеен тоже осушил свой бокал.
Пришлось пить до дна и Кейту, хотя эти сто граммов были для него явно
лишними. Но не выпить было нельзя.
Ничего, отосплюсь
, — подумал он.
Но в эту ночь генерал-лейтенанту Кейту выспаться было не суждено. Когда он
под утро вернулся домой и провалился в тяжелый сон, раздался требовательный
звонок телефона спецсвязи. Кейт нашарил трубку на прикроватной тумбочке,
бросил:
— Слушаю.
— Докладывает оперативный дежурный. На связи капитан Кауп. Требует
немедленно соединить с вами.
На Кейта словно бы вылили бадью ледяной воды.
— Соединяйте, — приказал он.
В трубке раздался голос командира отряда
Эст
:
— Господин генерал-лейтенант, у нас ЧП!
Бывают ситуации, когда требуется проявить изрядную изворотливость ума,
чтобы найти оптимальное решение. А бывает и так, что нечего и мозги сушить:
решение уже найдено до тебя, остается только грамотно его применить.
Артист вполне наглядно показал, как можно проникнуть в расположение
противника. И хотя нам предстояло инфильтроваться не в бутафорский укрепрайон,
охраняемый бутафорскими эсэсовцами с заряженными холостыми патронами
шмайссерами
, а в реальную воинскую часть спецподразделения
Эст
с
соответственно вооруженной охраной, опыт Артиста вполне мог сгодиться и тут.
В половине первого ночи, когда лагерь
Эста
, гудевший от начальственного
разгона, как потревоженный пчелиный улей, немного утих, мы с Мухой отогнали
мазератти
километра на два от базы
Эста
и припрятали ее в придорожном
березнячке, закидав сеном из похудевшего за зиму стога. Все документы выложили
из карманов и спрятали за обшивку багажника, а ключи от тачки положили под
правое заднее колесо — на тот случай, если придется возвращаться поодиночке.
Никакого оружия у нас не было и быть не могло, а бинокль мог пригодиться.
Самое досадное, что у нас не было никакой подходящей одежды, кроме тех
приличных костюмов и плащей, что были на нас. А камуфляжки нам сейчас очень не
помешали бы. Но кто знал. В Европу ехали — развлекаться, вести светскую жизнь!
Мы заперли тачку и бодрой рысцой по подсушенному ночным морозцем асфальту
и хрустящему под ногами песку обогнули базу
Эста
и вышли с тыла на левый
фланг эсэсовского укрепрайона, линия которого четко рисовалась в темноте
цепочкой фонарей, подвешенных на шестах.
Мы рассуждали так. Если рыжий режиссер Кыпс не врал, что у
тигров
полный
боекомплект и что на позиции доставлен тол, которым все оборонительные
сооружения при отходе эсэсовской дивизии будут взорваны, то там наверняка
выставлена охрана. Ну мало ли — чтобы не забрел посторонний или алкаши из
соседней деревни не открутили башню у танка на предмет сдать ее в металлолом.
Не знаю, правда, как здесь, а в России этот промысел сейчас в ходу. И охрана
эта не может быть слишком серьезной — человек пять-шесть, вряд ли больше. И
рассредоточена она почти на полкилометра: от крайнего
тигра
до штабного
блиндажа. И если все это так, то на первом этапе наша задача: незаметно
отключить двоих, переодеться в их камуфляж, а уже потом, под видом своих,
разоружить и запереть в штабном блиндаже и остальную охрану, обрезав им все
средства связи. А там можно будет переходить и ко второму этапу.
Мы залегли за пригорком, Муха настроил бинокль и почти сразу сказал:
— Один есть. Полюбуйся. Лежит на танке.
Я посмотрел в бинокль. Действительно, на корме
тигра
, второго с фланга,
в свободной позе расположился боец
Эста
. Лежал он на спине, закинув руки за
голову, нога на ногу,
калаш
рядом. Его поза показалась мне странной. И только
потом я сообразил, что это как раз тот
тигр
, на котором Артист вывез
языка
.
Его все-таки сумели вернуть на позицию, и разогретая от бешеного напряжения
двигателя броня еще хранила тепло.
— Во дает! — сказал Муха. — Часовой! Часовой должен прежде всего охранять
себя. Потом — вверенный ему объект. А этот валуй кого охраняет? Или решил, что
не от кого? Опасное заблуждение!
Но меня интересовало другое.
Один. А где остальные? Больше никого не было видно. Я осмотрел всю позицию
и передал бинокль Мухе. Но и Муха никого не увидел. Он даже расстроился:
— Вот засранцы! Нам же две камуфляжки нужно, а у нас, получается, будет
только одна!.. А! Нет. Вот и вторая идет. Идет, голуба, идет!
К
тигру
неторопливо приблизился второй спецназовец, забрался на танк,
пристроился рядом с первым. Мы еще немного выждали. Больше никого не было.
— Пора, — кивнул я.
Муха наскреб подмерзшей грязи, растопил ее в ладонях, умылся ею, скользнул
в кустарник и исчез в темноте. Я тоже прошелся по физиономии грязью и взял
левее.
И все исчезло. Не было ни времени, ни пространства, ни воздуха, ни земли.
Я сам был воздухом, землей, пространством и временем. Я словно лежал на месте,
а все наплывало на меня: обступали холмы, изрытые траншеями, надвигались сверху
осветительные фонари, вырастали темные туши
тигров
. Иногда я оказывался на
пути зарослей ивняка или орешника и тогда просто отклонялся в сторону, чтобы не
мешать их движению, пропускал их мимо себя. Муху я не видел и не мог видеть, но
точно знал, где он в какую секунду. И он знал, где в любую секунду я.
Вот и левая гусеница
тигра
приблизила траки вплотную к моему лицу.
Вот сверху донеслась мягкая эстонская речь с ее протяжными гласными и
дифтонгами.
И вдруг все движение прекратилось. Это означало: начали.
И мы начали.
Я сбросил ближнего ко мне спецназовца с брони, подхватил его автомат и
сунул ствол в его раскрытый от неожиданности рот.
— Спокойно, — негромко сказал я. — Все в порядке, ты у друзей.
Не знаю, что в это время происходило с правой стороны танка, но через
десяток секунд раздалось натужное пыхтение, Муха приволок на мою сторону своего
клиента, потом сходил за его
калашом
. Вернувшись, объяснил:
— Больно уж здоров. Пришлось отключить.
По мысли создателей спецподразделения
Эст
, оно должно было выполнять
антитеррористические и полицейские функции, поэтому в штатное снаряжение
каждого бойца входила пара австрийских наручников. Что было для нас очень
кстати. Мы сковали браслетками руки наших пленников и посадили рядом, прислонив
спинами к гусеничным каткам. Клиент Мухи уже пришел в себя, только все время
вертел головой, будто шею ему сдавливал слишком тугой галстук. А мой все
отплевывался, хотя ствол
калаша
, который он некоторое время держал во рту,
был чистый. Ну разве что в смазке. А если в смазке, сам виноват, личное оружие
после чистки и смазки нужно протирать досуха. Вот теперь и отплевывайся.
— Где остальные? — спросил я моего клиента, рассчитывая, что он оценит
деликатность моего с ним обращения: все-таки я не применил к нему почти ни
одного болевого приема. Но он не оценил. Он гордо поднял голову и что-то
произнес по-эстонски.
— Говори по-русски, — попросил я.
— Не понимаешь по-эстонски?
— Не понимаю.
— Тогда тебе нечего делать на эстонской земле!
Муха ласково похлопал его по щеке и проникновенно сказал:
— Я турист, понял? И очень плохо воспитан. Дурное влияние улицы, знаешь
ли, трудное детство. Туристы не обязаны знать эстонский. А будешь в...ться,
схлопочешь. Имя?
— Валдис Тармисто, заместитель командира второго взвода третьей роты
отдельного батальона спецподразделения
Эст
, — отрапортовал клиент, верно
угадав за проникновенностью Мухи его мгновенную готовность перейти к методам
допроса, не предусмотренным Женевской конвенцией.
— Хватит, хватит, — остановил его Муха. — Никогда не говори больше того, о
чем тебя спрашивают. А то выдашь военную тайну. А ваши тайны нам на хрен не
нужны. Тебе, Валдис, задали вопрос: где остальные? На него и отвечай. Ты понял?
— Так точно, понял. В блиндаже. Они в штабном блиндаже, — поспешно ответил
Валдис.
— Сколько их там?
— Четыре человека.
— Сколько всего в охране?
— Они и мы. Больше нет.
— Что они делают в блиндаже?
— Я не знаю. Сидят. Петер знает, он только что оттуда пришел.
— Что они там делают, Петер? — спросил Муха у второго.
— Играют в карты. В покер.
— А ты почему не играешь?
— Я больше не мог. Я проиграл все деньги.
— Во сколько смена? — спросил я.
— В шесть утра. В шесть ноль-ноль, — отрапортовал Валдис.
Я взглянул на свою
Сейку
. Два ночи. Нормально.
— Поднимайтесь, — приказал я. Они встали. Валдис был примерно моего роста,
а Петер на полголовы выше.
— Опять моего размера нет! — снова расстроился Муха.
— А что ты хотел? Эстонцы — самая высокая нация в мире. Ладно, придумаем
что-нибудь. Раздевайся! — приказал я Валдису.
— Я не могу голый, — запротестовал он. —Я могу простудиться!
— Мое наденешь. Хороший костюм, хоть и не от Хуго Босса. А плащ как раз от
Хуго Босса. Но для хорошего человека не жалко. Быстро! — приказал я.
Если честно, плаща мне было жалко. Не потому, что он был от Хуго Босса, а
потому, что его выбрала и купила мне Ольга. И она расстроится, когда я скажу,
что его потерял или его у меня украли. Врать, конечно, нехорошо, но не говорить
же ей, что я обменял его на обмундирование спецподразделения
Эст
. Не поймет.
Все-таки в
Эсте
кое-чему учили неплохо. Через две минуты заместитель
командира второго взвода Валдис Тармисто был в моей одежде, а я в его
камуфляже. И даже ботинки подошли по размеру.
— А теперь слушайте. Сейчас мы идем в штабной блиндаж. Без фокусов, —
предупредил я. — Убивать мы вас не будем, но колени прострелим. И будете до
конца жизни хромать. Когда подойдем, постучите и попросите отпереть.
— Они не запирают, — сказал Петер. — От кого?
— Тем лучше. Тогда просто войдете.
— А потом будет что?
— Потом будет ничего. Останетесь играть в карты. До конца смены. Все ясно?
Двинулись!
Я прошел вперед — на случай, если еще кто-нибудь из охраны проиграется и
выйдет подышать свежим воздухом. Муха шел сзади с автоматом, поставленным на
боевой взвод. Понятно, что стрелять даже по ногам пленников мы не собирались,
но в случае чего пальба над головами могла дать нам возможность смыться.
Тяжелая дверь штабного блиндажа была приоткрыта, оттуда тянулся сигаретный
дым, слышались возбужденные голоса. Когда мы появились из-за спины Петера,
разгоряченные покером
эсты
не сразу поняли, кто мы такие и что нам нужно. А
когда поняли, оцепенели и утратили всякую способность к сопротивлению.
Очень может быть, что они были неплохими солдатами и на показательных
выступлениях вызывали восхищение зрителей. Но они ни разу не стреляли в живого
человека, не всаживали ему под лопатку нож и не слышали, как хрустят под руками
шейные позвонки. А мы слышали. За нами был страшный опыт нашей войны. И воевали
мы в Чечне не с солдатами. В чечне мы воевали с волками. И потому сами стали
волками. Нам пришлось стать волками, чтобы выжить и победить. Мы не победили,
но выжили. А опыт волчьей войны так и остался в нас, проник в самые наши гены и
давал о себе знать в минуты опасности. И те, с кем сталкивались мы в эти
минуты, чувствовали нашу волчью суть.
Мухе повезло: среди самой высокой нации в мире нашелся и нормальный
человек, всего на десяток сантиметров выше Мухи. Так что теперь мы оба были
экипированы одинаково — как бойцы спецподразделения
Эст
. Только Муха был
толще: он натянул камуфляж на костюм — не из жлобства, а чтобы камуфляжка не
болталась на нем, как на вешалке.
Обраслетив всю охрану и обрезав телефон, мы заперли блиндаж снаружи на все
засовы, свалили их
калаши
у стены, потом умылись из лужи и напрямую, не
скрываясь, двинулись к ярко освещенному гарнизону. Так, как возвращаются в
часть часовые, сдав разводящему свои посты, — не слишком медленно и не слишком
быстро:
калаши
на плече, небрежно сдвинутые на затылок форменные камуфляжные
кепарики. Часовой с угловой вышки что-то крикнул нам, но я лишь неопределенно
махнул рукой: то ли привет, то ли не до тебя. Понимай как знаешь.
Сошло.
Второй этап нашей операции вошел в решающую стадию. И тут любая ошибка
могла быть очень даже чреватой. Нужно было учитывать и то, что весь командный
состав
Эста
вздрючен разгоном, который наверняка устроил ему
генерал-лейтенант Кейт, а младшие командиры соответственно вздрючили рядовой
состав. Оставалось надеяться только на то, что с момента отлета командующего
прошло достаточно времени, а неприятный эпизод с русским разведчиком относился
не к службе, а к делу, в общем-то, постороннему и не слишком серьезному — к
кино. А кино — это развлечение.
И все-таки.
Главное в таких ситуациях — расслабиться. Тоже как бы раствориться в
окружающем. Чтобы от тебя исходило не больше напряжения, чем от мирно пасущейся
на лугу коровы. Не всегда это получается. Но на этот раз у нас получилось.
Два бойца
Эста
, курившие у ворот КПП, очень удивились, когда обнаружили,
что в грудь им уперлись стволы наших
калашей
, и никак не могли понять, чего
хотят от них эти солдаты, такие по виду свои. Ну это дело мы им быстренько
объяснили. Четверых
эстовцев
, несущих ночную вахту на КПП, мы обезоружили,
прицепили наручниками к трубам водяного отопления, а старшему лейтенанту,
начальнику караула, велели проводить нас на гаупвахту.
По его приказу часовой отпер дверь
губы
, а больше нам ничего и не
требовалось. Мы заперли их в караулке, взяли ключи и углубились в коридор, куда
на обычных гауптвахтах выходили двери камер.
Но в этом гарнизоне
губа
была необычная. Камеры отделялись от коридора
не стеной, а решеткой, как в американских тюрьмах, как их показывают по
телевизору. Всего на
губе
было четыре камеры. Две из них пустовали, а две
другие, в конце коридора, расположенные друг против друга, были обитаемыми. И
картина, которую мы увидели, осторожно подкравшись, была прямо-таки
умилительной.
На бетонном полу возле решетки одной из камер сидел Артист, подстелив под
задницу арестантский тюфяк и набросив на голые плечи эсэсовскую шинель. Все его
облачение, в котором он ходил за
языком
, сушилось на батарее. Обняв руками
голые колени, он с интересом слушал то, что из-за другой решетки ему
рассказывал внук национального героя Эстонии Томас Ребане. Немецкие сапоги с
короткими голенищами стояли рядом с Артистом, точно бы готовые к тому, что в
них сунут ноги и продолжат
дранг нах остен
. Или, как это было в феврале сорок
четвертого,
нах вестей
.
Томас сидел не на полу, а в придвинутом к решетке мягком кресле, на нем
была красная шелковая пижама и домашние тапочки. На коленях у него лежала
какая-то рукопись, он читал ее и переводил или пересказывал Артисту ее Мы поначалу не придали значения словам Томаса и с таллинского шоссе
свернули на трассу, которая должна была вывести нас самым коротким путем к
Нарве. Восточнее Кохтла-Ярве она вливалась в автостраду Таллин —
Санкт-Петербург. До автострады было чуть больше ста километров, потом
километров пятьдесят до Нарвы, а там — Ивангород, Россия. При нормальном
раскладе к вечеру мы могли быть в Москве. Но нормальным раскладом здесь и не
пахло.
— Это плохая дорога, — сказал Томас. — Мы неправильно по ней поехали.
— Нормальная дорога, — возразил Артист, держа под сто пятьдесят. — Не
автобан, но бывают и хуже.
— Она не потому плохая, что неровная, — объяснил Томас. — Много дорожных
постов.
— А на таллинской трассе — меньше?
— Не меньше. Но там их можно объехать. Хорошие проселки — к хуторам, к
дачам. Здесь — болота, особенно на севере. И если пост — его не объедешь.
— Фигня, проскочим, — отозвался Артист. — Пока они сообразят, что к чему,
мы уже будем в России.
Дорога была пуста, в темных ельниках и прозрачных березнячках по обочинам
висели клочки тумана, мелькали хутора, в которых только-только начинала
пробуждаться жизнь. Над печными трубами вились дымы, кланялись колодезные
журавли, из раскрытых ворот царственно выплывали дородные коровы знаменитой
эстонской черно-пестрой породы с мотающимися на шеях жестяными боталами.
— Чтобы нас вычислить, нужно киношников опросить, — продолжал успокаивать
нас и себя Артист. — А они керосинили до утра, сейчас дрыхнут, как... Черт! —
сказал он, увидев замигавший красный светодиод антирадара. — Кому же это не
спится в такую рань?
Не спалось дорожному полицейскому, одинокая фигура которого маячила возле
поста. Он был без бронежилета, как это заведено сейчас у российских гаишников,
и даже без
Калашникова
на груди. Хорошо они тут живут, мирно. В руках у
полицейского была черная труба переносного локатора типа
Барьер-2
, он с
интересом смотрел на цифры, мелькающие на дисплее, и наверняка с
удовлетворением прикидывал, в какую копеечку обойдется водителю превышение
скорости. Кто рано встает, тому Бог подает.
Артист сбросил скорость до девяноста.
— Сейчас нас оштрафуют, — сообщил Томас. — На этой дороге везде стоят
знаки
шестьдесят
.
— Перебьются! — ухмыльнулся Артист и нажал на антирадаре кнопку подавления
локаторного сигнала. И видно, сработало: полицейский начал озадаченно вертеть
свой прибор в руках, трясти, заглядывать в трубу, протирать дисплей, на котором
вместо цифр плавал туман. Он был так обеспокоен поломкой своего кормильца, что
лишь мельком глянул на просвистевшую мимо него
мазератти
. Потом вдруг, словно
вспомнив
...Закладка в соц.сетях
