Жанр: Боевик
Генеральские игры
... испугался?
Ему было неприятно, что она угадала его состояние.
- Того, что я не хочу лицемерить.
- Поясни, не понял.
Она подняла бокал, протянула руку в его сторону.
- Чин-чин.
Мелодично звякнул хрусталь.
Они выпили.
- И все же, - не отступал Шоркин, - объясни.
- Если бы я изображала перед тобой невинную целомудренность, ты бы распушил хвост
павлином. Обычно вас, кобелей, распаляет сопротивление, и вы любыми средствами
добиваетесь женщины. Это считается нормальным. Стоило поменять стереотипы, и ты собрался
дать задний ход.
- Зачем же их было менять?
- Я не привыкла считать себя вещью, которую можно взять, поиметь, потом отбросить.
Ты это почувствовал и испугался.
- Я?! - Шоркин подвинулся к Руфине, полуобнял её и притянул к себе. - Налить еще?
- Для храбрости? - Она глядела на него глазами, в которых искрился смех.
Шоркин встал, потянул её за руки и заставил встать с дивана.
- Сними платье, - предложил он полушепотом, приблизившись к ней вплотную.
- Есть вещи, которые женщина не должна делать сама...
- Какие, к примеру?
- Раздевать её должен любовник.
- Я уже назначен на эту должность?
- Это не должность. Это почетное право.
Руфина приподнялась на цыпочки, запрокинула голову, закрыла глаза и подставила ему
губы для поцелуя. Он обнял её за талию, притянул к себе.
- Не пожалеешь?
- Ты опять испугался?
Медленными движениями пальцев, нащупывая пуговички, он стал расстегивать блузку.
Потом распахнул полы и скользнул ладонями внутрь. Одновременно стал опускать её на диван.
- Не здесь, - сказала она упрямо.
- Почему?
Он не мог понять причину её внезапного сопротивления.
- Тебе хочется экзотики? Тогда спустимся во двор и сядем в машину.
- Прости, я не собирался тебя обидеть.
Она снова прижалась к нему, теплая, мягкая.
- Пошли в спальню.
Ее голос выдавал внутреннее напряжение. Спальня была просторной, светлой, со стенами,
оклеенными обоями нежных розовых цветов с муаровыми блестящими разводами. Ковер,
устилавший пол от стены до стены, гармонировал с цветом стен. Кровать, огромная, широкая, с
высоким изголовьем, явно предназначалась не для банального сна, а для любовных ристалищ.
Потолок - и это поразило Шоркина больше всего - был выложен зеркалами. Они населяли
комнату множеством одинаковых беззвучно двигавшихся фигур.
Первая схватка жаждавших близости тел чаще всего сумбурна и быстротечна. Так
натерпевшийся, истомившийся без воды человек, припав к ключевому источнику, первые
глотки делает с жадностью, не ощущая ни облегчения жажды, ни истинной сладости влаги. И
только напившись, он может наслаждаться водой, вкушать её прелести...
Аллигатор, а в уголовном просторечии кадровый преступник, Арсений Шуба всегда был
оптимистом: и когда тянул первый срок, дрожа на морозе в сером ватничке на рыбьем меху в
карьере "нерудных материалов", и когда в неимоверный зной дробил камень в щебенку для
железных дорог - утирал соплящийся нос рукавом и говорил уверенно: "Ништо, будет и на
моей улице праздник". Словно в воду глядел: на его улицу праздник пришел. И не просто
праздник - фестиваль в несколько лет длиной.
Встретил Шуба недавно майора Карпухина. Был он в давние времена начальником ИТУ
- исправительно-трудового учреждения, в котором Шуба мотал унылые дни, назначенные ему
самым справедливым в мире советским судом. Силен был в те годы майор: близко не подходи,
дышать на него не смей. Сапоги хромовые - на заказ сшитые. Тачал Федька-Сапожник, мастер
модельной обуви. Сапожным острым ножом под горячую руку распорол он брюхо собственной
бабе, чтобы с соседом Ерохой не путалась. От вышки Федьку спасло то, что баба живуча как
кошка и выцарапалась из ямы, а муженек её продолжил шить сапоги и в зоне. Первые -
майору Карпухину. С тупыми носками и шикарным офицерским скрипом. Что он там под
стельку подкладывал - тайна мастера, но при каждом шаге прохаря скрипели, будто ступал
майор по морозному снежному первопутку. Так его и звали в лагере - Скрип.
И китель у Карпухина был ладненький - словно влитой сидел на фигуре. И был майор
перетянут поясом поперек живота и ремешком потоньше от правого плеча налево. Говорили
лагерные знатоки, что в царское время портупея помогала поддерживать пояс на пузе, чтобы не
сползал, когда на него цепляли полицейскую шашку - "селедку". Но в советской
действительности шашек чинам МВД не полагалось, а портупея Карпухину нравилась, и он
носил её, не снимая, как старательный конь свою упряжь.
Короче, было время, и был Карпухин законным литером - начальником всех попок,
сидевших в бочках по углам зоны, а Шуба - обычным сереньким стырщиком, на которого
попки из бочек поглядывали через прицелы "Калашниковых".
Только праздники для каждого в жизни приходят и уходят: то они на улице православной,
то оказываются на иудейской. То раз в году легавые отмечают День милиции, а потом целый
год после милицейского праздника в стране демократии, победившей власть, гудит, пьет и
гужуется хива.
Смотреть на майора Карпухина Шубе было тошно (может, он теперь и полковник в
отставке, хрен с ним!), но весь такой занюханный, потертый, должно быть, живет только на
пенсию. Другой бы раз пальцы козой и в глаза:
"Здрасьте вам, гражданин начальник!", а тут прошел Шуба, даже пожалел человека: идет
мимо нечто считавшееся когда-то майором, несет в авоське полбулки мандры - черного
сырого хлеба местной городской выпечки. Не с той, видать стороны берег советскую власть
майор, ой, не с той!
А на свое житье-бытье Шуба пожаловаться не может: не скрипит, а как по маслу катится:
на водяру хватает, пожрать может вволю. Еще бы - мастер художественной резьбы по телу.
Хоть пиской по морде чиркнуть в виде предупреждения на будущее, хоть перышко в бок или
под лопаточку. Это для того, чтобы точку поставить в жизни того, кто предупреждений не
понимает. Вот пришлось выезжать на Каменку. Три часа ожидания, взмах приправой - и
готово: жмурик улегся, а в карман Шубы плюхнулась тысяча баксов. Ништо! И все
шито-крыто, доволен заказчик и исполнитель-мастер.
Теперь наклюнулось новое дело. Это уже собственный бизнес, не заказной. Повезет -
снимет Шуба банк на козырного туза и потечет на юга, прыщеватую задницу греть на
солнышке. Хочешь не хочешь, а тот гребаный карьер дает о себе знать - поясницу к холоду
ломит, мать её так!
Шуба стоял у стойки пивбара и досасывал третью кружку разливного жигулевского пива.
Не спешил, коротал время в томительном ожидании. Где-то по городу Семка Винт водил
китайца - денежного гусачка, черт знает с какой целью приехавшего из Японии. Впрочем,
если точнее, не гусака, а лебедя. Так на Дальнем Востоке издавна называли китайцев, за
которыми лихие люди вели охоту. Корейцы - те фазаны. "Наши фазаны - все партизаны:
чуть война - фыр-р тайга!" Шуба вспомнил хохму и улыбнулся. Была ещё и такая, более
современная: "Наши корейцы - все красноармейцы: чуть война - фыр-р тайга!" Почти
одинаково, но не совсем.
Лебединая охота обещала быть прибыльной. Главное - провести её аккуратно. Ради
собственного успеха Шуба всегда умел расстараться.
Он стоял, посасывая пивко, и не видел, что сквозь синий чад табачного дыма за ним
следит пара внимательных острых глаз. Лунев на Шубу вышел без особых трудностей и второй
день водил его по городу, намереваясь именно сегодня сквитаться за Бориса Прахова.
В пивной было душно. Воняло дрожжами, мочой и мужским ядреным потом. В стене в
круглой дырке лениво крутился вентилятор, сосал дым и запахи, но высосать их никак не мог.
Даже утром в пивной, когда за ночь чад рассеивался, кислый запах не исчезал.
Ага, наконец-то. В пивбаре появился Сенька Винт. Остроносый, как дятел, морда в синих
прыщах. Руки длинные, словно у какой-нибудь шимпанзы - схватит, уже не вырвешься.
Огляделся Винт, увидел Шубу, протиснулся между столами. Толкнет кого-нибудь
ненароком и тут же: "Пардон, мужик, извини, совсем не имел в виду". Вежливый, гад.
Лунев допил пиво, оставил кружку, подошел поближе к стойке.
- Где он?
Голос Шубы в гудении пивного улья совсем не слышен, если к нему специально не
прислушиваться. Лунев улавливал все.
- В пельменной.
- Где Венька?
- Ждет с машиной. Там же, у пельменей.
Шуба одним глотком прикончил пиво. Тиранул по губам ладонью.
- Пошли!
Лунев, нагнув голову и ссутулясь, вышел за ними. Сел в "Оку". Куда ехать, он знал.
Выскочил на Приморский бульвар, свернул в Якорный переулок, притормозил у пельменной и
стал терпеливо ждать.
Вскоре в переулке появились Шуба и Винт. Шли размашисто, бодрым шагом, не
проверяясь: знали - работают чисто, на хвосте у них нет и быть никого не может. Деловито
вошли в пельменную, а через минуту ухе вышли. Приблизились к обшарпанной "Хонде",
которая стояла у самого входа в забегаловку.
Лунев смотрел, не понимая, в чем дело. Неужели все сорвалось у вонючих шакалов? Нет,
погодим. У них все идет путем.
Подталкивая в спину высокого китайца, из пельменной на улицу вышел милиционер.
- Сюда! - Шуба распахнул дверцу "Хонды", а милиционер с помощью Винта затолкнул
китайца внутрь. Затем Шуба и Винт сели в машину сами. Милиционер огляделся, отряхнул
ладони и спокойно пошел в сторону центра.
"Хонда", выстрелив синим клубом вонючего дыма, лихо тронулась с места. За ней
покатилась неприметная в транспортном потоке "Ока".
На Магаданской у дома четыре "Хонда" остановилась. Это место Луневу уже было
знакомо. На втором этаже загаженного котами подъезда проживала Дуся Рыбка -
сожительница аллигатора Шубы.
Выдернув китайца из машины. Шуба и Винт повели его в дом.
Ровно пять минут ждал Лунев. Потом вылез из "Оки", запер дверцу и вошел в подъезд.
Поднялся по лестнице на второй этаж. Замер возле двери с номером восемь, белой краской
намалеванным на задрипанном коричневом дерматине. Прислушался. Внутри все было тихо.
Достал отмычку. Покопался в замке. Дверь послушно приотворилась.
Лунев сделал шаг внутрь прихожей и неожиданно увидел перед собой лицо мужика,
которого он не знал. Тот растерянно открыл рот. Лунев увидел в его пасти желтые зубы и
черную дыру на месте переднего верхнего клыка. Мелькнула мысль: "сифилитик". И тут же он
внутренне усмехнулся, подумав, что, к сожалению, СПИД не несет с собой таких явных следов
разложения, и гнилушки во рту его не обозначают.
Судя по изумлению на лице мужика, тот не ожидал появления постороннего и не сразу
решил, что делать. Его заминки Луневу вполне хватило. Скользящим движением он выдернул
из кармана куртки руку с зажатым в ней газовым баллончиком. Спасибо Ермакову, который
снабдил его зельем и предупредил, что оно не обычное полицейское, а сделано на Ближнем
Востоке по заказу арабских террористов. Короче - фирма!
Баллончик удобно лежал в ладони, почти полностью скрытый в ней. Ноготь большого
пальца приподнял черный предохранительный щиток, а подушечка нажала на красную кнопку
разбрызгивателя. Маслянистая струя аэрозоля ударила прямо в нос громилы, запрыскала глаза,
проникла в рот. Острый спазм перехватил дыхание, заставил мужика согнуться. Глаза
"сифилитика" выкатились из орбит, он старался что-то произнести, но не смог и сразу начал
валиться на спину. Левой рукой Лунев схватил его за ворот рубахи, пытаясь не допустить
резкого падения, которое наделает шуму. Но удержать девяносто килограммов костей, кишок и
нутряного сала оказалось не так-то просто.
С тяжелым глухим стуком "сифилитик" осел на пол. К счастью, шума никто не услышал.
Из глубины квартиры доносился громкий шум. За закрытой дверью слышалась тяжелая возня,
словно там передвигали мебель. Раздавались громкие, явно раздраженные голоса.
- Да вали его! Вали!
Сквозь грохот упавшего стула прорвался злой возбужденный бас:
- Он, гад...
Лунев перепрыгнул через "сифилитика". Ударом ноги распахнул дверь и оказался в
просторной комнате с двумя окнами. Шуба и Винт в одних рубахах, которые уже несли на себе
следы яростной борьбы - выдернутые из-под брючных ремней подолы, порванные рукава,
оторванные пуговицы, - навалились на китайца, стараясь прижать его к обеденному столу.
Однако китаец отчаянно сопротивлялся - размахивал ногами, брыкался, выкручивался, как уж,
попавшийся в руки ловца.
- Стоять! Поднять руки! Всем!
Шуба, пес шелудивый, был крепко бит и потому учен. Он ещё не видел, кто появился в
квартире, но уже понял - менты. Властный голос, грохот, с которым распахнулась дверь, -
все говорило о профессионализме напавшего.
Руки у Шубы работали быстрее головы. Он оттолкнул китайца подальше. Тот потерял
равновесие и упал на пол.
Шуба вырвал из-под мышки "ТТ" - Тульский Токарева, 1939 года рождения пистолет,
возраста пенсионного, но удобный и безотказный.
Ох, не стоило Шубе делать резких движений. Такого стрелка, как Лунев, обогнать дано не
каждому.
"Глок" всхлипнул, будто простуженный стрелок кашлянул в кулак. Со звоном о стену
ударилась выброшенная из пистолета гильза.
Шуба не успел даже сбросить с "ТТ" предохранитель. Пуля попала ему в грудь, отбросила
тело на подоконник. "ТТ" вылетел из руки и, как хоккейная шайба, плашмя откатился по полу в
сторону.
Второй выстрел достал Винта, который запырхался, извлекая пистолет из-под тугого
ремня.
Комнату заполнила пороховая горелая горечь.
- Вставай!
Лунев тронул ногой китайца. Тот вскочил испуганный, с посеревшим лицом. Покорно
поднял руки, демонстрируя смирение и покорность.
- Моя убивай не надо, - сказал он негромко. - Моя тебе хорошо плати.
- Опусти руки. - Лунев тронул его за локоть. - Твоя что тут делай?
Лунев задал вопрос и сам устыдился того, как его произнес. Сказалась дурная привычка
коверкать слова, обращаясь к азиатам: "твоя-моя". А ведь большинство китайцев и корейцев,
отправляясь в Россию, уже владеют минимальным набором ходовых русских слов. И если
искажают их, то только в силу приверженности к родному языковому строю.
- Я бизнесмен. - Китаец говорил на сносном русском. - Продавай, покупай, кругом
торговай.
- Как здесь оказался?
- Оказался? - Китаец задумался, силясь понять значение незнакомого слова. Потом до
него дошло. - Оказался нехорошо. Они меня прямо хватай. Поймай как курила. Цап! И я уже
тут. Ты сюда не приди - они меня совсем контроми. - Он чиркнул большим пальцем по
горлу. - Злой, собака! Ю-ю!
- Как зовут?
- Меня? - Китаец подкрепил вопрос жестом, воткнув большой палец себе в грудь. -
Чен Дусин. Бизнесмен. Очень рада.
- Это твое? - Лунев указал на вещи, лежавшие на диване.
- Моя.
- Забирай.
Китаец бросился к имуществу. При этом улыбался и качал головой:
- Забирай, забирай, чичас.
Неожиданно он плюхнулся животом на пол, ужом скользнул к лежавшему у дивана "ТТ".
Выстрел ударил по перепонкам. За спиной Лунева с шумом рухнуло что-то тяжелое.
Чен Дусин поднялся с пола. Посмотрел на Лунева. Отбросил пистолет.
- Я ему мало-мало пупу!
На полу, разметав руки, лицом вниз лежал "сифилитик". Рядом с правой рукой валялся
его пистолет.
- Уй, собака!
- Забирай вещи быстрее! Уходить надо.
- Да, да, забирай!
Китаец схватил с дивана матерчатый, похожий на патронташ пояс. Было видно -
приспособление предназначалось для перевозки денег под одеждой. Трясущимися пальцами
вытащил из карманчика две стодолларовые купюры, протянул Луневу.
- Моя ваши. Благодарю.
Лунев подумал и взял деньги. В конце концов они заслужены. Сунул в карман. Тряхнул
пистолетом.
- Паспорт!
Китаец протянул документ. Лунев раскрыл корочки. Взглянул на фотографию. Прочитал
аккуратно вписанную печатными латинскими буквами фамилию: "Чен Дусин". Китаец не
соврал.
- Ты, - Лунев ткнул кулаком в грудь китайца, - здесь не был. Ничего не видел.
Понимаешь?
- Моя понимаешь. Моя здесь, - Чен обвел комнату рукой, - совсем не был. Никому не
видел. Так?
- Так. Ты умный человек, Чен.
- Я умный. - Чен улыбнулся и стал застегивать пуговицы на пиджаке.
Лунев нагнулся, взял "ТТ", из которого стрелял китаец, вытер его носовым платком.
Кинул оружие под стол. Платок сунул в карман.
Из дома они вышли вместе...
Тем же вечером в казино "Уссури" "шестерка" Гулливера из местной милиции сержант
Вениамин Горошко докладывал шефу о происшествии на Магаданской улице, в доме четыре,
квартире восемь. Там положили трех бойцов из верной Гулливеровской братвы. Неизвестно
только, кто и за что. Во всяком случае, именно в таком духе докладывал верный Вениамин папе
Лене - теперь Гулливера именно так именовали в его кругу. Веник мог бы доложить и точнее,
но боялся. Шуба затеял собственный бизнес, минуя шефа, втянул в него корешей, хотя все
знали: если работаешь на сторону без благословения папы Лени, дергаться не положено.
Поэтому Веник изрядно темнил.
Но Гулливер родом вовсе не из Непала, и делали его не пальцем и не палкой. Он смотрел
в корень и тряс из мента душу, добиваясь подробностей. Гулливер подозревал, что в рассказе
Веника не все чисто.
- Ты же кентовал с Шубой. Что он затеял?
- Не знаю, убейте меня, Алексей Павлович...
- Надо будет - убью. Так что Шуба затеял?
- Он Мао Цзэдуна водил. Наверное, пообщипать собирался.
Мао Цзэдун в новом лексиконе - китаец, но его появление в деле ничего не проясняло.
- И ты считаешь, что один Мао трех ребят положил? Или к нему из Гонконга кто-то на
помощь подкатил? Как там следователи считают?
- Ребят из иномарки шлепнули. Беззубого из шубинского "ТТ" положили.
- Нашли иномарку?
- Волыну? Нет, она ушла. Вы помните разборку на Светлой речке?
- Ну. - Гулливер нахмурился. Тот случай он переживал до сих пор. Его ребята купились
на обещание азербайджанца по кличке Мулла прийти на мирное толковище, явились к месту
без оружия, их там и перестреляли, как беспомощных котят. Гулливер тогда засадил большие
деньги, чтобы получить результаты баллистической экспертизы. Было установлено, что его
боевиков положили из пистолета иностранного производства, в котором использовались
девятимиллиметровые патроны "парабеллум". Но куда ушел ствол и кто его держал в руках,
установить следствию не удалось. На ствол объявили розыск.
- Так что с той разборкой?
- Судя по всему, мужиков положили из той же машинки. Все тик в тик.
Гулливер засадил в пространство матюка, круто и длинно.
- Я этого Муллу возьму на кукан! Он этот день запомнит. Ты, Веник, держи меня в
курсе...
- Так точно.
Венька отошел от папы Лени и вытер вспотевшую шею платком: пронесло.
Школа, в которой Дора Михайловна заведовала до того, как открыла собственную
частную гимназию, догорала медленно и чадно. Денег на ремонт администрация края не
выделяла. Здание ветшало. Учителя один за другим уходили на вольные хлеба. Математики -
в фирмы бухгалтерами, преподаватели иностранного языка - переводчиками в совместные
предприятия. Было видно, что государственное образование рушится и судьбы его меньше
всего беспокоят чиновных мужей. Мало это беспокоило и Дору Михайловну. Она уже получила
регистрационные документы на частную гимназию и ждала, когда губернатор даст команду
передать ей приглянувшийся особняк бывшей музыкальной школы.
Неплохо обстояли и сердечные дела Доры Михайловны. В домашнем треугольнике
отношения устаканились и для каждого угла определилось собственное место. Постепенно
Дора Михайловна вообще освободила Гулливера от обязанности уделять ей часть ночного
времени. Она завела себе друга - спортсмена, который сошел с дистанции официальных
соревнований по возрасту, устроила его учителем физкультуры в своей школе. Постоянно
изнывавший от неутоленной страсти Тихон Головко - Тишечка - был другом преданным,
горячим. При каждой возможности он проявлял обуревавшие его чувства и страстность. То
старался ущипнуть Дору Михайловну за ягодицы, то словно случайно касался её коленей,
трогал грудь. Директрису это заводило, но она изображала сердитость, вразумляюще говорила:
"Ты что, сдурел?! А если нас увидят?" Сама же чувствовала, что такие заигрывания
возвращают её к молодым годам, когда она была полна сил и очарования, и парни на танцах
наперебой приглашали её, чтобы потискать упругое, отзывчивое на ласки тело...
Счастье взаимного чувства дало неожиданную трещину в одночасье. Однажды Дора
Михайловна засиделась в кабинете. В школе давно отзвенели все звонки. Опустели классы,
стало тихо в коридорах. Заперев дверь директорской, она пошла к выходу. На первом этаже у
входа в спортзал остановилась. Ей показалось, что там кто-то плачет.
Дора Михайловна осторожно открыла дверь. Звуки сделались яснее, и теперь было можно
понять, что происходило в дальнем углу за спортивными матами, сложенными высокой кучей:
там... любились...
Стараясь ступать как можно тише, директриса подошла к матам вплотную. Первым, что
она увидела, были красные ягодицы и спина, обтянутая черной футболкой. Все это ритмично
двигалось, создавая впечатление, что учитель физкультуры Тихон Антонович тренируется в
отжиме на руках.
- У вас дополнительные занятия? - Дора Михайловна пропела вопрос со всей
музыкальностью, на которую была способна. - Я вам не помешала?
Нет ничего более неприятного, нежели оказаться без порток перед лицом начальства.
Особенно если нельзя поддернуть штаны, которые сняты и лежат в стороне. Поэтому
физкультурник опустил руки вниз, ладони сложил лопаточками одну на другую и прикрыл ими
шерстяной рыжий клок ниже пупка: стеснительность - это чувство врожденное.
- Тихон Антонович, - слова холодные и строгие, как военный приказ, - потрудитесь
завтра же подать заявление об уходе. По собственному желанию. Между нами возникла
несовместимость. Теперь, глядя на ваше лицо, я все время буду видеть ваш покрытый
пупырями зад...
- Да, я понял. Конечно...
Дора Михайловна его уже не слушала. Она обратила взор на замершую на спортивном
мате подружку физкультурника. Та лежала совершенно нагая, скрестив ноги, одной рукой
закрыв лицо, другой ещё не до конца созревшие груди.
- Леночка, встань! Оденься, и пойдем ко мне.
Леночка Демина - отличница и ужасная скромница, староста десятого "А" класса, дочка
слесаря-папы и парикмахерши-мамы, победительница двух литературных олимпиад района...
Еще три года назад Дора Михайловна испепелила бы Леночку взглядом, направив на неё
перст указующий, гневно произнесла:
- Жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые
годы...А ты?
Время изменило характер и взгляды. Больше всего в этот момент Дора Михайловна
боялась, что Леночка дернется и убежит. Но та оказалась на удивление покорной и
беспомощной. Директриса привела её в свой кабинет.
- Садись.
Усадив Леночку на диван, где обычно располагались учителя, Дора Михайловна закрыла
дверь на ключ. Вернулась, устроилась рядом. Положила властную руку на голову ученицы и
повернула её лицо к себе.
- Он тебя изнасиловал?
- Нет. - Леночка старалась опустить голову, но Дора Михайловна сделать это не
позволяла.
- Ты его любишь?
- Нет.
Еще одна попытка не глядеть директрисе в глаза. И опять твердая рука не позволила
отвернуться.
- Что заставило тебя лечь с этим вонючим козлом?
Леночка всхлипнула.
- Милая, - голос директрисы звучал успокаивающе, - ты меня не стесняйся. Мы здесь
две бабы, и я тебя всегда пойму.
Леночка кивнула, но ничего не ответила.
- Ты так стонала, тебе было плохо?
- Нет.
- Значит, тебе это нравилось?
- Да.
- И часто у тебя с ним такое?
- Да.
- Если ты его не любишь, то почему? Он заставляет?
- Он платит.
- И много?
- Нет.
- Сколько, если не секрет?
- Пятьдесят.
- Подлец!
Дора Михайловна возмущалась совершенно искренне. Это она регулярно снабжала
подонка карманными деньгами. Она сама! А он... О, дрянь! Мерзкая крыса! Гадкая! Вонючая!
Однако чувства оскорбленной женщины ни в чем не проявлялись.
- Ты расстроилась, девочка? - Дора Михайловна гладила Леночку по голове, по щеке,
притянула к себе и прижала. Леночка припала к ней, заплакала громче. - Не плачь, милая, не
надо. Сейчас умойся, и поедем ко мне.
Машина Доры Михайловны - "Хундаи-Соната" - ждала хозяйку на улице. Двадцать
пять тысяч долларов и личный шофер у директора школы! - не хо-хо! Леночка, которую
больше всего мучили не угрызения совести, а досада на то, что она так глупо попалась,
смотрела на признаки роскоши с завистью и восхищением.
Шофер, пожилой седовласый мужчина в строгом костюме ресторанного швейцара -
черные брюки с золотыми полосками лампасов, пиджак в талию с золочеными пуговицами,
фуражка с высокой тульей и белью перчатки, - словно вышел из кинофильма о жизни
американских миллионеров. Он распахнул дверцу, пропустив Леночку. Затем обошел машину и
с другой стороны усадил хозяйку.
Леночка опустилась на скрипнувшую вишневую кожу сиденья, вдохнула специфический
запах новой дорогой игрушки и оказалась в другом, ранее неведомом ей мире: вот это жизнь!
В школе уже давно говорили, что Дора Михайловна выдала дочь за крупного бизнесмена
и теперь пожинает плоды такой удачи. Зять построил для семьи кирпичный коттедж в
живописном пригороде. Это вам не двухкомнатная квартира в панельном доме на троих, где от
рождения жила и росла Леночка.
Вид особняка, к которому они подкатили на "Сонате", сразил гостью. Не дом - картина.
Теремок из фигурного камня. Сводчатые окошечки. Крылечко, прикрытое навесом в виде
небольшой крепостной башенки. Одна из боковых стенок увита лозой дикого винограда,
несъедобного, но очень красивого.
Двери открыла экономка - круглощекая, добрая с виду женщина лет пятидесяти. Не
обращая внимания на Леночку, спросила хозяйку:
- Мадам будет ужинать?
Мадам! Вот оно, настоящее! Не девушка, как окликают тебя на улице, не женщина, как
обращаются к покупательницам в магазинах продавцы. Мадам!
Глупо, но почему-то вспомнились слова легкомысленного романса: "Мадам, уже падают
листья..." Хотя, судя по всему, для директрисы листопад ещё не наступил. Мадам выглядела
величавой, спокойной, цветущей...
- Да, Лиза, ужин. На двоих. И приготовь, пожалуйста, ванну.
Экономка ушла. Дора Михайловна положила руку на плечо Леночки.
- Сейчас ты пойдешь искупаешься. - Она брезгливо скривила губы. - Смой с себя
запах этого козла. Я его так и чувствую. И потом ты лежала на
...Закладка в соц.сетях
