Жанр: Боевик
Магия успеха
... рацию, раздался одинокий выстрел, и Димон упал к
подножию алтаря с пробитой головой, а на поле с диким воем повалили берсерки -
не менее полудюжины. И началось...
- Ну, суки! - Прохоров, ощерясь, отбил клинком топор, резко присев,
рубанул врага по напряженному бедру и уже падающему, испытывая яростное упоение,
располосовал шею - только кровь брызнула фонтаном из рассеченных артерий!
Скрамасакс он держал двойным хватом и работал им как японской катаной: никакого
фехтования, контроль средней линии, ни одного пустого движения. Не дураки были
азиаты, создавшие эту уникальную, математически выверенную систему ведения боя.
О, весьма действенную!.. Покончив со своим противником, Прохоров пришел на
помощь Толе Громову, полоснул хрипящего берсерка по животу - и не удержался от
презрительного оскала. Под распоротой шкурой оказался кевларовый бронежилет.
- Хитрожопый, да? - Мгновенно сменив тактику, Серега в кувырке отлетел
берсерку в ноги и сунул меч снизу вверх. Берсерк выронил топор, страшно закричал
и, зажав рану ладонями, начал медленно опускаться. Удар Толи Громова тут же
проломил ему голову.
- Мочите их, парни, мочите, помянем Димона! -Со зловещей улыбкой Лысый
разрубил врагу колено, подсек, бросив навзничь, и приготовился: добить... И тут
оказалось, что под вонючими шкурами скрывались не только бронежилеты, но и
стволы. Если Лысый и догадался об этом, то слишком поздно. Выстрел в упор
превратил его лицо в кровавое месиво...
И в это же самое мгновение до устроителей,, похоже, окончательно дошло,
что веселая и почти не опасная забава испорчена безвозвратно. Над полем раздался
усиленный мегафоном властный окрик Хозяйки, и автоматные очереди заставили
сражающихся остановиться. Наступила тишина, только хрипло стонали раненые да,
подобно океанскому-прибою, волновалась возбужденная толпа. Двое.уце-левших
берсерков, прихрамывая, убрались, а к Прохорову и Толе Громову в сопровождении
автоматчиков приблизилась сама Хозяйка...
...И они услышали чистейшую русскую речь. В первый миг они даже не поняли,
что к ним обращаются на родном языке, и Хозяйка была вынуждена повторить:
- Снимайте все с себя, а то яйца поотшибаю. В руке она сжимала "беретту
92" модели "S" - и в подтверждение своих слов пулей в сердце добила раненого
берсерка, застрелившего Лысого.
- Ну!
- Баранки гну. - Нормальное восприятие мира уже вернулось к Прохорову.
Мгновенно прикинув дистанцию, он помрачнел - нет, не успеть, завалят - и решил
заговаривать зубы. - Девочка моя у вас на цепи. Без нее мне яйца не нужны. - А
сам подшагнул чуть ближе и незаметно подмигнул Толе Громову - сейчас, сейчас,
корешок, мы эту размалеванную суку в капусту порубим!
- Ты хорошо сражался и получишь ее. - Не иначе как прочитав его мысли.
Хозяйка Ада отошла в сторону и отрывисто произнесла что-то в рацию. - Вы оба, -
поигрывая "береттой", она оценивающе обвела взглядом мощный татуированный торс
Толи Громова, - получите то, что заслужили. А теперь раздевайтесь, живо, пока я
твоей девочке матку не вырезала.
Прохоров заглянул ей в глаза. И тотчас пожалел о том, что заглянул.
- .Ладно, ладно...- Он расстегнул медный пояс, стянул иссеченные в лапшу
кожаные штаны и, оставшись в костюме Адама, огромный, блестящий от пота и крови,
своей и чужой, поводя рельефными, словно у негритянского боксера, мускулами,
гордо подбоченился. Ну как, мол, есть чего отшибать?..
Толя Громов, раздевшись, стоял скромно и на рожон не лез. Словно и не он
только что отвернул головы нескольким далеко не худшим бойцам...
- Вперед! - Усмехнувшись, Хозяйка сделала знак стражникам, и те, взяв
автоматы на изготовку, погнали пленников к трибунам.
Вскоре к ним присоединилась едва живая Женя Корнецкая. Ноги у нее
подкашивались, по бедрам струилась кровь. Лицо, разукрашенное разводами туши,
окаменело, глаза были сухи и пусты - слезы кончились, с искусанных губ лишь
изредка слетали стоны боли и унижения. Опыт с девушкой-милиционером не прошел
даром: одна валькирия держала Женю за волосы, вторая - за локти, связанные
сзади...
Беззвучно подъехал решетчатый, похожий на клетку на колесах электрокар.
Забрав пленников и стражу, он юрко развернулся, нырнул в проход между трибунами
и, надрывно гудя моторами, помчался по широкой, пробитой в каменном массиве
галерее.
В лица пахнуло затхлым воздухом подземелий, побежали назад тускло горящие
лампочки на стенах. Женя молча прижалась к Прохорову, она дрожала так, что
стучали зубы, от нее пахло кровью, мочой и ржавым железом. Толя Громов
незаметно, из-под опущенных ресниц, бросал косые взгляды на конвой, прикидывал
расстояние, выбирал момент, чтобы наверняка... Выбрать не удавалось. Запоры были
крепки, а автоматчики посматривали на пленников с уважением и недреманно держали
указательные пальцы на спусковых крючках. Ярость, не до конца выплеснутая на
арене, глухо и грозно тлела у Прохорова внутри, однако героических глупостей он
не делал, повторяя про себя - хорошо смеется тот, кто смеется последним. Будет
еще время показать себя. Обязательно будет...
Гудели моторы, стражи крепко сжимали оружие, прерывисто, словно загнанный
зверек, дышала Женя. Электрическая клетка катилась в неизвестность...
В комнате уже вовсю разливались запахи поджаренного хлеба, полукопченой
колбасы и расплавившегося, щедро сдобренного паприкой сыра. Наконец
микроволновка отключилась и трижды пропищала, тоненько, по-мышиному. Кушать
подано, хочешь не хочешь, пора устраивать обеденный перекус.
- Прошу. - Кончиками пальцев Пиновская достала блюдо с горячими
бутербродами, уселась. Смешала в чашке растворимый кофе с сахаром, налила
кипятку, брезгливо повела носом. - Да уж, не натуральный. Гадость, видать, вроде
мочи молодого поросенка.
Есть она не стала, сегодня был разгрузочный день.
- Моча молодого поросенка? Ничего не могу сказать, никогда не пробовал. -
Плещеев был рассеян, больше думал о прерванной работе, чем о еде.- Марина
Викторовна, к сожалению вашу подборку так и не прочел, времени не было. Не могли
бы вы, так сказать, в двух словах...
Плещеев только что вернулся от начальства. Наверху штормило.
Полузатопленный чекистский броненосец мотало на демократических волнах, да так
яростно, что в трюме появились течи, а крысы давно уже сбежали с корабля, - на
мостике только и разговоров было что о девятом вале. До Толи Громова дела не
было никому, спасение утопающих - дело рук самих утопающих.
- Можно и поподробней. - Долго борясь с искушением, Пиновская все же
махнула рукой и откусила четвертушку от половинки "Баунти" - а, плевать на
фигуру, райское наслаждение! - Тем более что некоторые факты из жизни Людвига
фон Третноффа дают обильную пищу для размышлений. Нищий приват-доцент вдруг
становится весьма богатым человеком, состоятельным настолько, чтобы купить
графский титул и обширное поместье под Санкт-Петербургом. Все это очень
напоминает историю Николы Фламеля, средневекового алхимика, который неожиданно
из скромного переписчика превратился в сказочного креза, владельца множества
домов и земельных участков. Только, в отличие от фон Третноффа, свои деньги он
употреблял на благие дела.
Марина Викторовна утопила в кипятке пакетик "липтона", с чувством доела
"Баунти" и продолжила:
- Впрочем, разбогатевший приват-доцент был не очень оригинален - шнапс,
консервы, девочки. Цыгане, конечно, модные певички - этуали, автомобильные вояжи
ночью на острова, на взморье, в Финляндию, в парк "Монрепо", буржуазное
разложение, одним словом. Интересно другое. Шикарнейшие дамы теряли головы от в
общем-то неказистого фон Третноффа, чуть ли не под поезд бросались, травились
ядом. Играть с ним в карты желающих не находилось, в казино с ним предпочитали
договариваться по-хорошему, нежели доводить дело до рулетки. Чертовское, прямотаки
адское везение во всем. - Вздохнув, Пиновская отпила глоток чаю, в голосе
ее сквозила зависть. - В пятнадцатом году отставной приват-доцент женился,
естественно блестяще, на известной красавице Эмме фон Штерн. Куча денег,
роскошные формы, чуть ли не королевская кровь. А затем начинается череда
непонятных совпадений. Родители новобрачной вскоре погибают в железнодорожной
катастрофе, ее единственный брат, штаб-ротмистр Гуго фон Штерн, умирает от
гангрены на Западном фронте, а она сама разрешается мертвым ребенком. Через год
новое несчастье: Эмма умирает при родах, успев, правда, произвести на свет
девочку, которую назвали Хильдой. Казалось бы, вот оно - рок, фатум, возмездие
за чрезмерную, через край, удачу!
Пиновская допила чай, аккуратно промокнула губы платочком.
- После гибели жены фон Третнофф получил ее фантастическое состояние, а
потом вдруг объявилась повитуха, утверждавшая, что первенец графа был задушен
собственной матерью и якобы принесен в жертву темным силам, чтобы те оказали
покровительство следующему, еще не зачатому ребенку. Подобными вещами частенько
занималась мадам де Монтеспан, фаворитка Людовика Четырнадцатого, известная
чернокнижница. Скандал, конечно, замяли, болтливая повитуха вскоре повесилась на
чулке, а тем временем началась революция, и фон Третнофф удивительным образом
завел дружбу с большевиками. Несомненно, в этом сыграло немаловажную роль его
близкое знакомство с Гурджиевым, в будущем учителем и духовным наставником
Сталина, человека, склонного к мистике и оккультизму, несмотря на весь его
практицизм.
Дружба эта закончилась для фон Третноффа нехорошо, в тридцать восьмом,
после расстрела Бокия и ликвидации Спецотдела, его вместе с другими "аномалами"
заключили в спецтюрьму, этакую шарашку для экстрасенсов. Увы, история
повторяется, гениальный русский прозорливец монах Авель провел в заточении
двадцать один год - тоже убить не убили, но держали под замком, чтоб лишнего
чего не сболтнул.
- Ясное дело, волхвы, не шутите с князьями! - Плещеев равнодушно скользнул
глазами по "райскому наслаждению", закурил, отхлебнул кофе.- А что же с Хильдойто,
помогли ей черти?
Оказывается, он слушал внимательно, ничего не пропуская.
- Определенным образом ей, конечно, повезло. - Пиновская достала
косметичку, критично осмотрела себя в зеркальце.- Будь она грудным ребенком, ее
отдали бы в спецясли с почти стопроцентной смертностью, чуть постарше -
отправили бы в особый приют, где тоже мало кто выживал. А так - самостоятельная
девятнадцатилетняя девица, отделалась пятью годами высылки, как член семьи
изменника родины. Подумаешь, почти курорт, климат только попрохладней, жизнь-то
ведь не кончается. Если, конечно, это жизнь.
Марина Викторовна замолчала, настроение у нее испортилось. Она вспомнила
своего деда, профессора медицины Красавина, которого никогда в жизни не видела.
В середине тридцатых он тоже был выслан на Кольский полуостров, откуда уже не
вернулся. О его существовании напоминала лишь фотография в альбоме,
реанимированные Ури Геллером часы да массивная, старинной работы трость, на
которой золотой вязью было выведено: "Многоуважаемому учителю от благодарных
ординаторов в день ангела". Нет даже того, что не скрывалось никем и никогда -
ни при средневековой инквизиции, ни при изуверах якобинцах, ни при палачах
фашистах, - даты смерти. Слишком много чести для врагов советской власти, канули
в Лету, и все.
- Да, север это не юга. - В свое время Плещеев служил под Амдермой и о
холодах и метелях зная не понаслышке. - А что потом?
- С сорокового года следы Хильды фон Третнофф теряются. - Марина
Викторовна сунула в рот подушечку "Дирола", поднялась. - Загадочная советскофинляндская
война, достоверной информации ноль. Мастера у нас наводить тень на
плетень.
Она снова вспомнила своего деда. Важный, с большими нафиксатуаренными
усами, он степенно смотрел с пожелтевшей фотографии, внизу было вытиснено
золотом: "Красавин Федор Ильич, профессор, действительный статский советник"
ГЛАВА 21
1941 год
- А вот еще был случай, мне дед рассказывал. - Старый одноглазый саам Иван
Данилов хитровато прищурился, отхлебнул крепкого, заваренного на травах чаю. -
Давным-давно на берегу Сейдозера жил знаменитый нойда по имени Ломпсало. У него
был сеид, он его кормил жиром и кровью, и священный камень давал ему удачу в
рыбной ловле, Однако спустя некоторое время на противоположном берегу поселился
другой нойда, очень сильный, Если Ломпсало всегда везло в рыбной ловле, то
пришельцу удачи не было. Догадавшись, в чем дело, он обратился к страшному
Сайво-олмако, покровителю чародеев, и с его помощью посредством волшбы уничтожил
сеид. В гневе Ломпсало вызвал пришельца на поединок и, чтобы застать его
врасплох, обратился в оленя. Но более сильный нойда без труда разоблачил уловку.
Он еще издали закричал: "Ты Ломпсало!" - и, вынужденный признать себя
побежденным, тот навсегда покинул эти места.
Кроме старого саама, за столом было двое - ссыльнопоселенцы профессор
Красавин, угодивший в Ловозеро за нежелание сотрудничать с органами НКВД, и
недоучившаяся студентка Хильда Третнова, член семьи изменника родины. Сидели,
пили чай с брусникой и морошкой, слушали сказки хозяина избы, потомственного
шамана-нойды. А как еще коротать вечера в маленьком поселении, затерянном на
просторах Кольского полуострова, за Северным полярным кругом? Летом здесь не
заходит солнце, вдоль сапфирно-синих ручьев цветут хрупкие колокольчики и
крохотный, ростом в ладонь, шиповник - трогательные полярные розы. Зимой
властвует ночь, стоят трескучие морозы, бушуют ураганы и воют метели. Издалека
над Сеид-озером на обрыве горы Куйвчорр видна огромная фигура черного человека.
Это след ушедшего в скалу мрачного повелителя ветров и бурь Куйвы. Время от
времени старец гор сходит с Куйвчорра и обрушивает лавины и ураганы, неся вечный
покой тем, кого непогода застигла в пути. Только кто ж по своей воле забредет в
этакую глушь? Разве что рыбаки и оленеводы, рожденные в Саамиедне - земле
саамов, да оперуполномоченный НКВД, Появляясь раз в три недели, он привозит
"Правду" двухмесячной давности, пьет всю ночь брусничный самогон с местным
активистом - одноногим, страдающим падучей алкоголиком - и утром со спокойным
сердцем отбывает, - все враги народа на месте, искупают. А куда бежать? На сотни
верст ни души, лишь снег, вой ветра и холодные сполохи северного сияния.
- Дед, а каких нойд больше, добрых или злых? - Хильда улыбнулась,
прихлопнула злющего болотного комара и нырнула ложкой в брусничное варенье.- Ты
вот добрый...
Она уже больше полутора лет жила на севере, встречала свое второе полярное
лето. Второе из пяти, если верить самому гуманному в мире советскому суду.
Поначалу было плохо, слишком живы были воспоминания о месяце, проведенном в
Бутырской тюрьме. Ее взяли в августе, сразу после ареста отца.
- Зачем вам пальто? - удивился тогда главный чекист. - Вы ведь вернетесь
через час, это так, простая формальность.
Она была в туфельках и легком платье, в таком виде ее и бросили в холодную
мрачную камеру на вонючие нары.
- Давай подписывай, девка.- На первом же допросе следователь, низкорослый,
плохо говорящий по-русски татарин, сунул ей стандартный протокол об
укрывательской деятельности. - Поживешь лет пять на природе. А не подпишешь, я
тебе сейчас целку сковырну, потом взвод пехоты пропустим...
Хильда подписала, но это ее не спасло. Татарин, посмеиваясь, повалил ее
животом на стол, разодрал белье и, зажимая рот ладонью, мучительно изнасиловал в
задний проход.
- Скажи спасибо, сучка, что девкой оставил. Так она и явилась на суд - без
трусиков, в мятом платье, в туфлях со сломанными каблуками. Потом был
этап:'переполненный "Столыпин", равнодушный конвой, озлобленные, похожие на
фурий зечки-уголовницы. Жизнь казалась зловонной ямой, полной нечистот и
роющихся в них двуногих тварей, хотелось быстро и без боли уйти. И вот наконец
маленькое поселение в дремучей, непролазной глуши. Тут тихо и таинственно
плескались воды древнего Сейдозера, замшелые вековые ели подпирали макушками
хмурое небо, от мрачного вида отвесных скал захватывало дух и вспоминались
строки из Ибсена:
Там мессы служит водопад,
Гремят лавины, льды звенят,
Там ветер проповедь поет,
Так что бросает в жар и в пот.
Все здесь было пронизано жизнью, Хильда ощущала ее биение и в пенящихся
водопадах, и в черном базальте скал, и в подернутых дымкой таежных долинах, - и
постепенно мысли о смерти стали казаться ей чужими, ненужными, лишенными смысла.
Да и люди здесь были совсем другие - несуетные, добрые, не приемлющие ложь. Мир
они воспринимали, как язычники, словно совокупность природных сил,
представленных бесчисленным сонмом духов. Это и белокожая красавица Сациен,
обитающая в прозрачных водах лапландских озер, и Мец-хозяин, черный, мохнатый, с
хвостом, поджидающий в лесах заблудших путников, и владычица подземного мира
Выгахке, у которой в подчинении множество карликов, добывающих золото, серебро и
драгоценные камни. В райской стране Ябме-Абимо души праведников получают
удовольствие и почет, трусов и предателей в ужасном аду Рото-Абимо ждут страшные
мучения, а на небе бог-громовик Айеке-Тиермес гоняется за большим белым оленем
по имени Мяндаш. Когда охота будет закончена, тогда с неба упадут звезды,
потухнет, солнце и наступит конец мира.
Впрочем, кое-кто относился ко всему этому фольклору с изрядной долей
иронии. Ссыльнопо-селенный Красавин, к примеру, не веривший ни в Бога, ни в
черта, ни уж тем более в языческие сказки, незлобиво посмеивался в седые усы,.
но с саамами держался уважительно: дети природы, что с них взять. В Ловозере он
прозябал уже четвертый год, одичал, отпустил густую, окладистую бороду и был
весьма рад появлению Хильды, нашел собеседника своей весовой категории. Шутка
ли, двадцатилетняя девчонка декламировала Байрона на английском, Бодлера на
французском, читала в подлинниках Гомера и Тацита, а оригинальностью своих
суждений поражала даже умудренного жизнью профессора. Они подолгу беседовали,
неторопливо прогуливаясь по берегам Ловозера, осматривали гигантские расщелины в
отвесных скалах, делились впечатлениями о проложенной к Сейдозеру странной
дороге, теряясь в догадках, взахлеб строили гипотезы о следе огромного черного
Куйвы. В общем, с пользой убивали время, - чего-чего, а этого у них было в
избытке. Правда, последние полгода Хильда стала бывать в обществе профессора все
меньше и меньше, на то у нее имелись веские причины...
- Чтобы стать настоящим, сильным нойдой, нельзя быть ни добрым, ни злым,
нужно все убить в душе. - Старый саам задумчиво покачал головой, поставил кружку
на чисто выскобленный сосновый стол. - А потом, ведь злой нойда после смерти
может и равком стать. Когда умер страшный Риз с Нотозера, люди боялись хоронить
его. Вызвался лишь другой нойда. Он запряг оленей в кережу*, положил покойника в
домовину и повез на кладбище. По дороге ровно в полночь мертвец сел в гробу, но
после окрика нойды вновь улегся. Про-, шло немного времени, и он поднялся снова.
Тогда нойда сделал непростительную ошибку: пригрозил мертвецу ножом, а надо было
замахнуться палкой. Покойник снова улегся в гроб, но в лунном свете стало видно,
что зубы у него сделались стальными. Нойда понял наконец, как необдуманно
приступил к делу, которое оказалось ему не под силу, и попытался спастись,
забравшись на высокую ель. Равк встал из гроба, подошел к дереву и, скрестив на
груди руки, стал грызть ствол. Только приход зари спас нойду от лютой смерти -
при первых лучах. солнца упырь улегся в гроб. Нойда, очевидно будучи слабым
шаманом, захоронил равка на боку, хотя известно, что упыря нужно класть лицом
вниз, чтобы он не мог найти выход из могилы. С тех пор вурдалак и выходит ночами
из-под земли, когти у него во, побольше этих. - Иван Данилов без тени улыбки
указал на шкуру медведя, висевшую на стене.- А правильный нойда после смерти
превращается в сеид. Недалеко от Печенги жил когда-то сильный нойда по имени
Сырнец. Перед смертью он сказал своим родичам, что пойдет на гору Угойв и там
превратится в камень. Так и случилось. Когда люди просили хорошей погоды, сеид
исполнял их желание. Если же кто шел в гору, чтобы уничтожить камень,
поднималась такая буря, что этому человеку трудно было надеяться невредимым
спуститься вниз. Однако ты смотри, десять часов уже. - Рассказчик посмотрел на
ходики, мерно постукивающие маятником, поднялся.Завтра приходите, печенку оленью
пожарю, с брусникой.
* Сани в виде лодки.
Он проводил гостей до крыльца, пожал им руки:
- Приходите, вкусно будет.
Соплеменники давно уже не считали его сильным нойдой, даже просто нойдой
не считали его саамы. Давно пылился в кладовке родовой шаманский бубен семьи
Даниловых. Наследников не дали сайво куэлле - духи-помощники, а как самому
камлать без руки? По локоть пришлось отсечь: красный комиссар прострелил, давно,
в девятнадцатом. Повезло еще, - нойду Репт-Кедги утопили в Сейдозере, хороший
был шаман, сразу камнем пошел на дно. Ох, скоро, видно, скоро могучий АйекеТиермес
вонзит свой охотничий нож прямо в сердце оленю Мяндашу...
Тихий вечер был похож на летний полдень. Незаходящее арктическое солнце
изливалось медленным, сонным сиянием, не было ни ветерка, казалось, что
поверхность озера стала стеклянной, превратилась в огромное, отражающее небесную
синь зеркало.
- Помните, Хильда, белые ночи в Питере? - Профессор ловко соорудил собачью
ногу, глубоко затянувшись, далеко выпустил дым, в воздухе повисла вонь удушливой
махры-самогонки. - Силуэт Петропавловки, факел на Ростральной, купол Исаакия в
закатных отсветах... Знаете, я часто это вижу во сне, придется ли наяву...- Он
замолчал, незаметно вытер неожиданно увлажнившиеся глаза. - Становлюсь стар и
сентиментален. Ну-с, барышня, разрешите откланяться.
Спокойной ночи желать не стал - прозвучало бы неловко, как-то
двусмысленно.
- До свидания, Федор Ильич. - Оценив его тактичность, Хильда улыбнулась и
почти бегом припустила по тропинке мимо погруженных в оцепенение вековых елей. С
их ветвей и стволов свисали зеленовато-серые бороды лишайников, меж могучих
корней то и дело попадались глубокие норы, служащие, если верить саамам,
воротами в подземный мир, где живут карлики. Говорят, существует верный, но
жестокий способ отобрать у них серебро, которым они набивают свои животы. В
весенний морозный день надо оставить на свободном от снега месте котелок с
кашей. Карлики, наевшись до отвала, замерзнут на морозе, животы у них лопнут, и
пожалуйста - наполняй карманы серебром!
"Какое варварство". Усмехнувшись, Хильда поднялась на крылечко дома,
который занимала вместе с четырьмя поселенками, через общую горницу прошла на
свою половину.
- Приятного аппетита, тетя Аля!
- Садись, дочка, краснорыбицей самоеды уважили. - Ее соседка по комнате,
смоленская колдунья Алевтина Пряхина, в одиночку сидела перед бутылкой
брусничного самогона. Янтарем сочилась малосольная, нарезанная крупными кусками
семга" благоухал ольховым дымом копченый олений бок, стояли плошки с капустой,
огурцами, аппетитными мочеными яблоками. - Давай-ка выпьем, глядишь, и полегчает
на душе.
Опытная знахарка, она лечила наговорами, занималась костоправством,
пользовала по женской части, местный нойда терпел ее молча, соблюдал
нейтралитет: шибко сильная ведьма, однако, ругаться не надо, болящих на всех
хватит.
- Спасибо, тетя Аля, я уже поела. - Хильда присела перед тумбочкой,
принялась рыться в своих вещах. - Душно, пойду сполоснусь.
Ее вдруг и впрямь кинуло в жар, огненным румянцем зажгло щеки, по телу
прошла горячая волна, пьянящая, истомная, заставившая сладко замереть сердце.
- Эка, милая, нет тебе покою, опять к немцу своему намыливаешься? Смотри,
принесешь в подоле. - Колдунья усмехнулась, опрокинула стопочку и, похрустывая
огурцом, вдруг недобро прищурилась. - Да ты никак, девка, в залете уже! Когда
последний раз кровя были?
На мясистом, раскрасневшемся лице ее отразилось сожаление: как есть дите
неразумное, даром что с мужиком живет. Нет бы на луну посмотрела, спросилась бы
- ведь травки есть особые, заговоры...
- Месяца два. - Низко наклонив голову, Хильда собрала белье, поднялась с
корточек. Уже в дверях остановилась, оглянулась на колдунью. - Спасибо, тетя
Аля, только не беспокойтесь. Ребенка я оставлю.
Вздохнув, она пошла к маленькой баньке, притулившейся на берегу озера, -
ее протопили сегодня утром, вода в баке еще не успела остыть. Хильда вымылась
душистым, пахнущим фиалкой мылом, радуясь телесной чистоте и прикосновению
шелка, натянула кружевное, в розочках, белье - все подарки Юргена, специально
для нее заказанные и сброшенные с самолета в контейнере. От превкушения счастья,
от ощущения своей неотразимости у нее сделалось хорошо на душе, быстро накинув
цветастое ситцевое платье, она захлопнула тугую дверь баньки и направилась на
южный берег озера. Там на зеленом, далеко выдающемся в воду мыске был разбит
летний лагерь - ровными рядами стояли палатки, буравил небо железный хлыст
антенны, слышались громкий смех, чужая речь и фальшивые наигрыши на губной
гармошке. Время от времени на дощатый, на сваях, причал выбегали почти голые - в
одних только узких, завязанных на боку плавках - купальщики, с уханьем бросались
в прозрачную воду, вопили восторженно:
- Himmeldonnerwetter! Der Teufel soil den Keri byserieren! Lecken Sie mir
Arsoh!*
* Черт побери! (Грубое ругательство.) Поцелуй меня в задницу! (нем.)
Часовой косился на них с завистью. Плечистый здоровяк, при нагане,
винтовке-трехлинейке, в защитной гимнастерочке хабэ, он курил исподтишка дареную
сигаретку, сплевывал едко и тягуче, - везет же этой немчуре, катаются как сыр в
масле.
- Стой, кто идет? - Издалека заметив Хильду, он высунулся из караульной
будки, сурово сдвинул кустистые брови. - Пароль, стрелять буду.
Спросил так, не выпуская папироски изо рта, - эх, скука, тоска, словом
перекинуться и то не с кем.
- Тайфун, иду к господину Химмелю. - Хильда гордо вскинула голову и, даже
не удостоив часового взглядом, направилась к большой офицерской палатке,
стоявшей несколько обособленно, с краю.
...Поділитися у соцмережах
