Жанр: Боевик
Магия успеха
...в,
отхлебнуло кофе. - Только вот доигрался. На симпозиуме в Осло исчез: то ли
похитили, то ли сам подался в бега, неясно. Вместе с ним пропал пакет документов
по переносному генератору микролептонного поля и опытный образец величиной с
небольшой чемодан.
- А что же охрана? - Плещеев нехотя поболтал ложечкой в чашке, однако пить
не стал, сердце и так билось, словно раненая птица. - Проспали?
- С норвежскими блядями. Вообще-то шкуры были российские, на заработках. -
Генерал вдруг рассмеялся, однако зло, с обидой. - Самых дешевых сняли. А потом,
кто теперь работает в конторе-то? Так, шваль, фуфло, все нормальные кто в
бизнесе, кто в мафии. Вот ты, Сергей Петрович, разве на одну зарплату живешь? -
Начальство оборвало смех, занялось бутербродом с колбасой. - Не ври только,
маленькая ложь рождает большое подозрение.
- Крутимся, ларьки охраняем, сволочь разную. - Плещеев пожал плечами и
все-таки отхлебнул кофе. - Финансирование сами знаете какое. Гулькин хрен.
- Вот то-то и оно, все дело в финансах. - Генерал вытер сальные губы. - В
общем, в Москве все на ушах стоят. Ведь этот чертов генератор может промыть
мозги населению небольшого города. А если построить стационарный образец и
вдарить, к примеру, по Питеру... Одним словом, приказ свыше - рвать жопу на сто
лимонных долек. Парню твоему когда в Норвегию-то ехать?
- Через десять дней, пока там визы, паспорт. - Плещеев сразу понял, куда
дует ветер, но сделал недоуменное лицо. - Только надо ли? И так людей не
хватает!
- Как говорили в Древнем Риме, не надо представляться более глупым, чем
есть на самом деле. - Начальство посмотрело на Сергея Петровича с жалостью, как
на дефективного. - Пиши инициативный рапорт на мое имя, и завтра этого героя
сюда, к восьми ноль-ноль. Специалиста по агентурной стратегической разведке мы
из него, конечно, не сделаем за десять-то дней, но зато никто нас потом не
упрекнет в бездействии. Да и чем черт не шутит, дуракам всегда везет. - Генерал
подлил Плещееву кофе, вытащив из портсигара беломорину, закурил. Кого именно он
держал за дурака, было неясно.
Разбудил Прохорова телефон. Звонила Женя, голос ее был весел и беззаботен,
словно щебет райской птахи:
- Здравствуй, милый. Чем занимаешься?
- Онанизмом. - Серега вдруг почувствовал, как екнуло сердце, истомная
тяжесть спустилась в живот, и трусы сразу превратились в оковы, - черт бы побрал
эту дуру Корнецкую с ее железобетонной неприступностью! Может, послать ее на
хрен, баб, что ли, мало? Вон Любка Зверева, к примеру, чем не подруга жизни? И
накормит, и выпить даст, и отсосет, и раком встанет. Опять-таки, умница и
красавица, в банке работает, крыса.
- Знаем, знаем, премиленькая штучка.- Женя заливисто рассмеялась, в трубке
было слышно, как рядом кто-то поет под гитару. - Кончишь - приезжай на шашлыки.
Вика устраивает отвальную.
Господи, опять эта истеричная проститутка с высшим филологическим
образованием! Изящные манеры, беседы о прекрасном, сложные психологические
состояния. А вот Любка Зверева, та без фокусов, сразу хватает за ширинку, ей не
до умных разговоров, язык другим занят. Эх, жизнь - влечение полов, непознанная
бездна страсти, мышиная возня вокруг постели!
- Как только, так сразу же. - Губы Прохорова сами собой расползлись в
глуповатой, радостной улыбке. Бросив трубку, он щелчком разбудил Рысика и,
вытащив из шкафа свежее бельишко, с песней порысил в ванную. - "Ах, какая
женщина, мне б такую..."
"Какого хрена! - Заспанный кот посмотрел ему вслед с негодованием,
потянулся, зевнул и свернулся клубком в ямке на подушке. - Всего-то мне надо
четырнадцать часов полноценного отдыха!"
Сразу помыться Сереге не удалось. В ванной водопадом шумела вода, облаком
клубился горячий пар, жутко воняло закисшими трусами, хозяйственным мылом и
водочным перегаром, - Прохоров-старший затеял большую стирку.
- Сейчас я, сынок, сейчас. - Яростно полоща бельище прямо в ванной, он
глянул на Тормоза снизу вверх, страдальчески скуксился. - Скучно без водки! Ох,
плохо мне, плохо!
- Давай-давай, чистота залог здоровья. - Прохоров посетил гальюн и
принялся делать зарядку, так, два притопа, три прихлопа. Вымыться он сумел минут
через двадцать, надел цветные, под российский триколор, трусы, джинсы, свитер и
кожаную, купленную по случаю куртку-бомбардирку с воротником из натурального
меха опоссума. Как пить дать ворованную.
- Что, по бабам? - Экс-майор угрюмо высунулся из кухни, с видом Сократа,
принимающего яд, он цедил из кружки свежезаваренный чай. - Правильно, сынок,
всех их все равно, конечно, не пepee...ешь, но к этому надо стремиться.
На улице было темно и промозгло, накрапывал мелкий, противный дождь.
Погода к веселью не располагала, да и вообще с самого начала все пошло
наперекосяк. Усаживаясь в машину, Прохоров плотно вступил в собачью кучу, едва
не растянулся и долго шаркал подошвой по траве, проклиная вслух и сучье племя, и
хозяйское отродье. Однако это была преамбула. "Треха" заводиться не пожелала, и,
когда Серега вышел, чтобы проверить свечи, он снова конкретно вляпался в дерьмо,
но уже другой ногой. Псов в округе держали крупных и кормили как на убой.
"Может, это знак?" Тормоз сделался задумчив, пообтер штиблеты и начал
ковыряться в трамблере. Увы - искры не было. Ветер бросал в лицо студеную
морось, мокрое железо холодило пальцы, а где-то рядом тявкали барбосы и, нарезая
в темноте круги, занимались своим гнусным делом. Да, вечер, похоже, ничего
хорошего не сулил.
Злой и промокший, Прохоров поднялся домой, долго мыл "Ариэлем" руки,
размышляя о смысле жизни, о превратностях судьбы, о роке, а потом плюнул на все
знамения и отправился к Жене на частнике, - врешь, не возьмешь! По пути он
затарился розовой "Ностальгией", купил пудовый астраханский арбуз и литровую
бутыль смородинового "Абсолюта" - для нейтрализации фатума. Так и явился пред
светлые очи Корнецкой - суровый, задумчивый, с батареей бутылок и огромной
полосатой ягодой.
- Не прошло и полгода. - Женя взглянула на арбуз, ехидно ухмыльнулась. -
Эту ночь мы запомним надолго.
Густые рыжие волосы, заколотые пышным хвостом, делали ее чем-то похожей на
лисицу.
- Держи. - Прохоров отдал ей пакет с бутылками, раздевшись, потащил на
кухню арбуз. - Здрасьте вам, как жизнь половая?
- Привет, привет. - Виктория, в прозрачной кофточке и белых облегающих
джинсах, неумело насаживала на шампуры свинину. - Живем беспорядочно, но
регулярно.
Она была уже навеселе, мясо - кстати, плохо замаринованное, это Тормоз
сразу определил по цвету - держала кончиками накладных ногтей, в глазах
светилось раздражение - нет, прелести кухни - это не для нее.
- Давай-ка помогу. - Серега оттеснил Вику в сторону, живо справился со
свининой и властно кивнул: - Засовывай, женщина, готово.
- Это мы завсегда, было бы чего. - Она вставила шампуры в шашлычницу,
включила ток и посмотрела на Прохорова с интересом, будто увидела впервые.
В кухне вскоре запахло жареным. Женя, звеня посудой, накрывала на стол.
Вика рассеянно следила за процессом, Серега общался с крысой Дашей. Общий
разговор как-то пока не клеился.
- Ну, похоже, готово. - Прохоров выключил щашлычницу и принялся доставать
шампуры с шашлыками. - Давайте-ка, пока горячее.
Налил дамам вина, себе шведской водочки, мастерски блеснул красноречием:
- Вздрогнули!
Выпили, налегли на сочную, но пресноватую свинину, повторили, ударили по
"оливье", и Прохоров, глядя на Викину грудь под прозрачной тканью, наконец начал
беседу:
- Так куда это ты отваливаешь?
За подругу ответила Женя:
- Догадайся с трех раз,- туда же, куда и мы. Все дороги ведут в Норвегию.
- Она сунула в рот чернильную маслину и насмешливо округлила глаза. -
Через "Альтаир", конечно же, через нашу турфирму. - Женя выплюнула косточку. -
Все-таки Питер маленький город.
- Да, Сереженька, начинаю трудовую жизнь, еду на буровые вышки. - Шашлыки
пришлись Вике по вкусу, жевала она с энтузиазмом. - Стресс снимать у
бурильщиков. Авантюра, конечно, по объявлению, товарка сблатовала. И везут както
странно, поначалу за полярный круг, к Баренцеву морю, затем на автобусе через
норвежскую границу. Времени - в обрез, отбываем послезавтра, а у меня еще рейтуз
с начесом не заготовлено...
- Ты, мать, закусывай давай. - Женя от души положила ей салата, придвинула
тарелку с ветчиной.
- А в Чухонке-то чего, разонравилось? - спросил Прохоров со скучающим
видом. - Горячие финские парни утомили?
Водку он пил вдумчиво, не торопясь, не мешая ни с чем и как следует
закусывая, но все равно в голове уже шумело. Ко всякому делу нужна привычка.
- Ну ты скажешь! Да финика в постели от жмура не отличить. Нет. - Вика
залпом хватанула стакан вина, забыв про вилку, пальцами взяла остывшую свинину.
- В Чухне эстонцы объявились, мать их за ногу, бизнес к рукам прибирают. И
ко мне в "сутики" набиваться начали. Вот с таким поленом как-то сунулись,
говорят, дружи, дефка, с намми, а не тто эттимм терефом тепя ттрахать путемм. Я
дура, что ли, - она пожала плечами, - нужны мне в пи...де занозы. Головой
покивала и свинтила с концами, пусть другие на сутенеров ишачат.
Съели шашлыки, прикончили салат, выпили вино. Женя извлекла из
холодильника селедку "под шубой". Вика достала бутылку "Реми Мартен", открыв
банку икры, начала делать бутерброды. Покончив с коньяком, дамы принялись за
настойку, Прохоров же своим пристрастиям не изменял и все пользовал водочку, не
торопясь, вдумчиво, большими хрустальными рюмками. Потом четвертовал арбуз и
пожалел, что нет в наличии чистого спирта. Накачать астраханского красавца из
шприца да и оставить на ночь, а к утру вся его мякоть превратится в ароматный,
убийственной крепости ликер. Впрочем, и так неплохо. Ели арбуз чайными ложками,
выскребали середину, по очереди бегали в сортир. Затем опять пили, по новой
жарили шашлыки,и потихоньку набрались до поросячьего визга.
- Короче, дело к ночи. - Вика с трудом поднялась и, пошатываясь,
расстегивая на ходу блузку, поплелась в комнату. Глаза у нее были остекленевшие,
словно у сомнамбулы.
- Шутить изволите, время детское. - Прохоров тоже поднялся и завернул в
ванную. Сунул голову под холодную воду, однако муть перед глазами стала только
гуще, и ноги сами понесли его к кровати, поперек которой распростерлась Вика в
шикарном кружевном белье. В низу живота у нее была наколота бабочка.
"И мы не лыком шиты". Тормоз с гордостью явил на свет Божий триколорные
трусы и начал кантовать Вику в нормальную позицию:
- Ты, между прочим, здесь не одна, что за эгоизм такой!
- Сам дурак. - На мгновение приоткрыв глаза, она обиженно отвернулась,
пьяно пробормотала во сне: - Fuck off, dirty bastard!
- Чего, чего? - Прохоров накрылся, вытянулся, затих.
В это время в комнату вошла Женя, одним движением сняв трусы, колготки и
джинсы, она нырнула под одеяло и начала толкаться:
- Двигайся давай, разлегся.
Как ни был Серега пьян, но природа взяла свое, - отреагировал и, пустив в
ход колени и бормоча непристойности, принялся гнусно домогаться. Никаких веских
доводов он и слышать не хотел, наваливаясь всей тяжестью, сопел, скрежетал
зубами, так что пришлось Жене пойти на компромисс - ублажать беднягу проверенным
способом, ручкой.
- Ну ты и сука, Корнецкая, такое добро переводишь!
Растревоженная любовной суетой Вика, подперев голову, некоторое время
следила за процессом. Ее хорошенькое сонное лицо искажала гримаса негодования.
Вскоре она не выдержала, оттолкнула Женину руку и принялась трахать Прохорова со
всей обстоятельностью опытной женщины. На любом родео ей несомненно достался бы
главный приз.
- Тебе лишь бы потрахаться, сверхурочница. - Зевнув, Корнецкая повернулась
задом и мгновенно заснула, а Вика, оглашая жилище победным кличем, кончала уже
по второму кругу. Водяной матрас штормило.
Новый день встречали без радости. Женя ползала сонная, словно муха по
стеклу, у Прохорова раскалывалась башка. Вику тошнило. Проблевавшись, она
надолго застряла в ванной и наконец, мокрая и зеленая, стала одеваться.
- Люди, никто моих трусов не видел? На прощание она застыла в дверях,
вспоминая, не забыла ли чего самого главного, и сделала всем ручкой:
- Встретимся у фьорда. - У какого именно, уточнять не стала.
- Ну и нажрался я вчера,- потирая затылок, Тормоз попробовал прикинуться
шлангом, - ни хрена не помню. Вроде сны какие-то всю ночь снились...
- Снились, снились, эротические, теперь простыни от спермы не отстирать. -
Женя глянула на растерянное Серегино лицо и вдруг рассмеялась. - Да не бери ты в
голову. Вика чертовски чистоплотна. - Она дружески похлопала Тормоза по плечу и
тут же взвыла, прижав ладони к вискам. - Блин, башка болит. Ты, изменщик, жрать
будешь? Там еще салат остался, "шуба", только чур самостоятельно, меня сегодня
не кантовать. Чао.
С отчаянной мукой во взоре она свернулась в клубок и натянула одеяло на
голову. Прохоров вздохнул, глянул на часы и принялся одеваться,- пора было
отваливать с отвальной. Праздник закончился, начинались серые будни.
ГЛАВА 13
- Ты слышал, mon cher, Кузя Мерзлый дуба дал? - Вор в законе Француз
покрутил в руках бокал с "Шато лафон роше", приподнял, посмотрел на свет и
перевел взгляд на кореша, Павла Семеновича Лютого, носящего погоняло Зверь. -
Движок, говорят, не выдержал.
Они сидели у камина в ресторане "Шкворень" и по-товарищески, без баб и
разговоров на темы, тихо отдыхали от трудов. В зале было пусто, если не считать
пристяжи Француза в левом углу и мордоворотов Зверя в правом. Уютно потрескивали
поленья, пахло смолой и коньяком, мэтр, крученый, проверенный в деле, бдел,
сдержанно улыбался и гонял халдеев в хвост и в гриву, - такие гости пожаловали!
Что верно, то верно, и Зверь, и Француз были людьми достойными. Оба при делах и
в законе, почет и уважение - от Мурмары до Хабары, в любой хате место их за
первым столом. Глаз - алмаз, дух - кремень, слово крепче олова.
- Загнулся, значит? - Зверь с невозмутимым видом тяпнул коньяку,
отдувшись, сунул в рот кубик паюсной икорки, смачно захрустел маринованным
чесночком. - Бог не фраер, правду видит. Гунявый человечишко был Кузя, душный и
мутный. Беспределыцик. Что, присыпали уже?
Сам Павел Семенович понятий придерживался всегда. Родом из Сибири, он был
широкоплеч и кряжист, а в жизни своей воровской насмотрелся всякого. Как-то во
время побега довелось ему сделать "коровой" подельника и неделю питаться
человеческим мясом. Сидя в одиночной камере в тюрьме, он от жестокой тоски
сожительствовал с "лариской" - лишенной всех зубов, отъевшейся на гормонах
крысой, однако воровской идее не изменил. От ментов он получил три пули, от
зеков - авторитет и прозвище Зверь, а на груди его было наколото сердце,
пронзенное кинжалом, рукоять которого обвивала змея. Самый же гуманный в мире
советский суд тоже не оставил Павла Семеновича без внимания и ко всем его
"погремушкам" добавил еще одну - OOP, то есть особо опасный рецидивист.
- Да, на Южняке. - Француз сделал глоток, подержал вино во рту, проглотив,
зажевал осколком шоколада. - Стелу задвинули, как у Родины-мамы. Много чести для
этого l'homrne du torrent*. Редкостный был говнюк - ни шарма, ни la
temperance**, одно merde. От таких лучше держаться на расстоянии coups de
canon***.
* Слизняк (фр.).
** Никакой выдержки (фр.).
*** Пушечного выстрела (фр.).
Прозвище свое Француз получил за пристрастие к языку, на коем говаривали
христианнейшие короли, строители Нотр-Дама и основатели Парижской коммуны. В
миру же он звался Петром Федоровичем Сорокиным и выглядел, как лучший
представитель постперестроечного общества. Высокий, подтянутый, с интеллигентным
лицом и умными глазами, при взгляде на него сразу вспоминались Жорж Помпиду,
генерал де Голль и академик Лихачев. Однако внешность обманчива. Француз был
настоящий законный вор и имел свое собственное мнение о том, что в этой жизни
хорошо, а что не очень. Никогда он не имел дел с ментами, считал западло красть
у братьев, в церкви и на кладбище, а в карты играл, как катала-профессионал. На
мокруху он смотрел с презрением, хотя и пришлось однажды Петру Федоровичу
"плясать танго японское" - отстаивать свою жизнь и честь с повязкой на глазах и
пером в руке. От той разборки осталась память - уродливый шрам на руке и второе
погоняло, которое в почете повсюду. Резаный. На всех зонах известно, что Француз
Резаный держит масть и не уступает власть.
Однако уважением господин Сорокин пользовался не только там, где есть
конвой. Весьма внимательно прислушивались к его слову и те из людей нормальных,
кто бегал на свободе. И даже братаны-беспредельщики, которых он не подпускал к
себе ближе кирпичной стены, окружавшей его дом в Зеленогорске, и те не поднимали
свои поганые хвосты наперекосяк его воле. Все знали хорошо, что ножом владеет
законный вор отменно, а обыкновенной бритвой запросто "помоет фары" с пяти
шагов. Внешне же - отличные манеры, хорошо подвешенный язык, костюмы от месье
Юдашкина. Как говорится, cache ta vie*.
* Скрывай свою жизнь (фр.).
- Петр, я тебя умоляю, похерь ты свои френговские навороты, изъясняйся почеловечески.
- Зверь дружески улыбнулся, вытащив массивный платиновый портсигар,
закурил беломорину. - И так голимо ясно, что Кузя был в натуре мент, сукадла,
пидор гнойный и фраер зуб за два шнифта.
- Не мент, корешок, ГБ-ЧК.- Господин Сорокин сунул в рот маслину,
наслаждаясь восхитительным, чуть солоноватым соком, раскусил, ловко плюнул
косточкой в полоскательницу. - А что пидор, так это в цвет. Они теперь везде,
что в Белом доме, что в Кремле. Потому и в стране все через жопу.
Так они поговорили о политике, о бабах, вспомнили, как мочили черножопых в
Новотихвинском централе, выпили за дружбанов и за тех, кто в море, за свободу,
за фарт, за воровское братство. Набрались до средних кондиций. За "Мартелем",
вкусной жратвой и неторопливой дружеской беседой время пролетело незаметно.
- Ну, бля, - когда подали кофе, Сорокин глянул на часы, покачал седой,
стриженной а-ля Керк Дуглас головой, - время, корешок, чертово время. Пора,
труба зовет. Que ne risque rien - n'a rien*.
Кто не рискует, не имеет ничего (фр.).
Тяпнули на посошок елочной горечи "Бенедиктина", крякнули, скривившись, -
пусть монахи сами эту гадость жрут. - встали, обнялись и, заслав по-царски мэтру
и халдеям, стали разъезжаться, каждый на свой манер. Господин Сорокин нырнул в
обтянутое кожей чрево "мерседеса", пристяжь разместилась в джипе "вранглер", и с
понтом тронулись под рев сирен,- никакой изюминки, банальнейшее зрелище. То ли
дело Павел Семенович Лютый, он ездил на бронированном, купленном в обкомовском
гараже "ЗИЛе" 117. А что, "калашом" не взять, весит, как две "Волги", да и хрен
догонишь еще, триста лошадей в двигателе. Всякие же там иномарки господин Лютый
не уважал и, будучи в душе патриотом, наивно полагал, что по нашим дорогам нужно
ездить на наших машинах. Видимо, дурная наследственность сказывалась, отец его,
классный вор-медвежатник, в войну добровольцем подался на фронт, за что и был
потом зарезан корешами. И в подчиненных своих Павел Семенович воспитывал
патриотизм. Пристяжные его размещались в пазовском автобусе, выкрашенном в
черный панихидный цвет, с маленькой дверцей в корме и большими буквами вдоль
борта "Дежурный". Внутри на возвышении стоял открытый гроб в окружении
похоронных венков, искусственных лютиков, муаровых лент, в сочетании с
полудюжиной мордоворотов зрелище вызывало у окружающих незабываемое впечатление.
В попутчики никто не набивался.
- Давай-ка в членовоз, потолкуем. - Проводив глазами "мерседес" Сорокина,
Лютый глянул на бригадира пристяжных Цыпу Костромского, уселся, вытащив
папиросу, подождал, пока Лешик Сивый, поддужный, поднесет к лицу пламя
зажигалки. - На хату, ходу.
Водила-ас Семенов-ТянШанский уверенно тронулся с места, с матерной бранью
начал колесить по дорожкам Крестовского, следом на дистанции тащилась похоронка,
страшно ревела мотором, зловеще светила фарами. Процессия направлялась с
Петроградской стороны через Черную речку на родную Комендань, где в небольшом
трехэтажном особняке Зверь устроил свое логово.
На улице было скверно. С утра шел мелкий, холодный дождь, однако к вечеру
подморозило, и асфальт превратился в каток - скользкий, отражающий свет фонарей.
Бродяга ветер завывал в трамвайных проводах, срывал последнюю листву с печальных
кленов, гонял вдоль тротуаров предвыборную мишуру - воззвания, личины кандидатов
в депутаты, бумажный сор бесстыдного вранья, фальшивых слов, невыполнимых
обещаний. Манили светом витрины "ночников", вдоль парапетов мерзли проститутки,
с оглядкой отставляя хвосты, присаживались по нужде собаки. Петербург,
Петроград, Ленинград, Петербург, город, знакомый до слез...
"Да, бля". Лютый отвернул лицо от тонированного стекла, сунул окурок в
пепельницу и вспомнил о бригадире Костромском:
- Завтра сопли не жуй, кто вякнет из майкопских, гаси...
В этот момент случилось непредвиденное. Ветер-хулиган позаимствовал
шляпчонку у какой-то припозднившейся девицы. С визгом, не оглядываясь по
сторонам, она бросилась вдогонку за аксессуаром, поскользнулась, с размаху
приложилась задом об землю и едва не попала под колеса броневика, хорошо, ас
Семенов-Тяншанский сумел увернуться - юзом, под визг тормозов и матерный лай.
- Стоп машина. - Суеты Павел Семенович не любил, процессия встала.
Улица была пуста, семафор подмигивал желтым глазом, ветер уже свинтил с
места преступления, возмутительница спокойствия намеревалась последовать его
примеру.
- Цыпа, разберись. - Павел Семенович поднял крышку бара, налил стакан
холодной "Балтики" и всыпал в него щепотку соли, - говорят, очень вредно для
почек, но уж больно пользительно для души. Отхлебнул, крякнул, вытер пену с губ,
а тем временем Костромской вернулся, в руках он держал кофр фирмы "Самсонайт" и
изжеванную шинами дамскую шляпку:
- Разобрались. Запомнит надолго.
- Ладушки, тронулись. - Лютый захрустел соленой сушкой, кончиками пальцев
открыл "Самсонайт", вздохнул - ну почему кругом одни бляди? В чемоданчике лежали
трусики, зубная щетка, косметика, вазелин, паспорт и презервативы на все случаи
жизни: усатые, ребристые, ароматизированные и анальные. Стандартный набор бледи,
сдающей напрокат свои прелести.
"Вот и пустим ее по кругу, хоровое пение братве не повредит". Насупившись,
Павел Семенович раскрыл краснокожую паспортину несуществующего государства, и
лицо его вытянулось - фу ты, черт, не может быть! Дрожащими пальцами он
перевернул страницу, и его, твердого, как кремень, законника, сразу кинуло в
холодный пот. Хозяйку кофра звали Еленой Павловной Таировой, родилась она
двадцать четыре года тому назад в городе Нижнем Тагиле и как две капли воды
походила на его давнишнюю любовь Пелагею. Безжалостная память перенесла его на
двадцать пять лет назад, когда он приезжал на родину на похороны матери. И
первый, кого он встретил у калитки, была она, Пелагея, все такая же по-девичьи
стройная, пахнущая дурнопьян-травой и душицей, с манящим взглядом смеющихся
васильковых глаз. Стояло лето, ночами надрывались соловьи, вода в тихом озере
была как парное молоко. Лютый уехал осенью, когда опали листья на любимом тополе
Пелагеи, что рос у нее под окном, уехал с тем, чтобы скоро вернуться. А потом он
подсел на "червонец", за все хорошее был брошен в БУР, затем переведен в
"преторию", и пошло-поехало. Централы, зоны, крытки, тюремные больнички, жизнь
фартовая. И вот, после всего этого... Господи, неужели у него есть дочь?
- Стоять всем. - Волнуясь, Павел Семенович взялся за переговорник и, едва
затих скрежет тормозов, стремглав бросился к автобусу. - Где она?
Леночка Таирова сидела на венках, возле деревянного тулупа, от страха она
описалась и не плакала даже, а тоненько, как зайчик, тянула на одной ноте:
- И-и-и-и-и-и-и...
На то были причины. Широкоплечий бандюган с портновским метром задумчиво
прикидывал размеры гроба, оценивающе посматривал на Леночку, хмурил брови,
делился соображениями с братвой:
- Не, не капает, придется кремировать. Другой разбойник, жилистый, с
выпуклым шрамом на лице, что-то выводил маркером на креповой ленте и то и дело
поворачивался к Таировой:
- Так тебя, бля, как писать-то, с отчеством или по матери?
- Сирота я. - Наконец, прижимая ладони к глазам, она заплакала, слезы
градом покатились по ее щекам, смывая грим с глубоких Рысиковых отметин. - Ни
папы, ни мамы...
- Ша, братва! - Услышав про маму, Лютый вздрогнул, властно поднял руку и,
присев на корточки, всмотрелся в лицо Таировой. Сомнений нет, это его кровь, его
плоть. Боже ж ты мой, кто ж ее так? - Аида, лапа, в членовоз, разговор к тебе
есть. - Павел Семенович мягко тронул Леночку за плечо, улыбнулся ласково.
- Ну, хватит сопли мотать, ссать будет нечем.
От полноты чувств у него самого на глазах выступили слезы, надо ж, и ему
доведется в жизни поотцовствовать!
- Ты моя ласточка. - Он хотел было погладить дочку по голове, однако в
душе Таировой случился сложный психологический излом, и, неожиданно вскрикнув,
она вцепилась зубами в протянутую руку:
- Кофр отдай, сволочь!
- Тварь, сука. - Нисколько не обидевшись, Лютый закатил для порядку
пощечину, загадочно улыбнулся и все ж таки прижал дочь к груди. - Иди, лапа, к
папочке, будет тебе чемодан.
Он поднял Леночку за ворот и, придерживая за локоток, повел в броневик.
Глаза его лучились счастьем.
В первом веке до нашей эры ситуация в Палестине отличалась нестабильностью
и беспорядками. Страна находилась во власти бесконечных внутренних баталий, и
неудивительно, что за пятьдесят лет до рождения Христа превратилась в римскую
провинцию, будучи завоевана легионами Помпея. Ситуация способствовала
образованию многочисленных группировок - сект - среди местного населения.
Главными из них были: прекрасно приспособившиеся к римскому присутствию
саддукеи, большинство которых происходили из состоятельного духовенства;
фарисеи, непримиримые формалисты, находившиеся в пассивной оппозиции к Риму, и
с
...Поділитися у соцмережах
