Жанр: Боевик
Магия успеха
...ироко и склонному к мистике. Интереснейшая
личность. - Марина Викторовна как-то странно улыбнулась.
- При обыске в его доме нашли целую коллекцию засушенных мужских фаллосов.
Так вот, при его непосредственном участии в начале двадцать пятого года при
СПЕКО организуется секретная лаборатория нейроэнергетики, начальником которой
назначается Александр Васильевич Барченко, известный ученый-биолог, оккультист,
ученик легендарного Бехтерева. Его интересует работа мозга, электрический
потенциал живой клетки, гипноз, телепатия, а главное - управление психикой и
поведением человека. Еще в двадцатом году он возглавлял экспедицию на Кольский
полуостров в район Ловозера, где наблюдал необычайное явление эмерик, до сих пор
приводящее специалистов в недоумение и представляющее собой неизученный феномен
массового зомбирования. Результаты своих практических и теоретических изысканий
Барченко обобщил в фундаментальном труде "Введение в методику экспериментальных
воздействий знергополя". Однако в тысяча девятисот тридцать седьмом году, после
расстрела ученого, все материалы попали в НКВД и с приветом. - Марина Викторовна
замолчала, перевернув исписанный лист, кончиком языка облизала губы. - Ну вот,
добрались наконец до сути. Невиномысский считает, что все работы по
зомбированию, проводимые нашими спецслужбами, основываются на трудах покойного
Барченко. Настоящее уходит корнями в прошлое, а ведь еще Козьма Прутков говорил
- зри в корень. - На губах Пиновской заиграла торжествующая улыбка. - В общем,
отыскался человечек один, работавший вместе с Барченко. Это бывший сотрудник
седьмого отделения, подполковник в отставке, некто Степан Евсеевич Кустов
восьмидесяти девяти лет от роду. После расформировании СПЕКО в тысяча девятисот
тридцать восьмом году он служил оперативником в ИТУ, во время войны был
командиром заградотряда, затем начальником тюрьмы особого режима. Сейчас
проживает в Луге, занимается пчеловодством, вдовец, церковный староста в местном
храме. Имеет орден Красного Знамени, Красной Звезды, кучу медалей. Словом, жизнь
прожита не зря.
- Ну что ж, надеюсь, он еще не впал в маразм. - Плещеев всмотрелся в
фотографию благообразного, длинноволосо-длиннобородого старца, зевнул, едва
сдерживая смешок от нахлынувшей ассоциации. - Ладно, сам съезжу, лично
пообщаюсь.
Ему почему-то вспомнились слова из дурацкой рождественской песенки:
Здравствуй, Дедушка Мороз, борода из паты.
Ты подарки нам принес, пидорас горбатый?
Странная все-таки штука память.
В Лугу Плещеев попал только к обеду, - хоть и выехал рано, но по скользкой
дороге особо не разгонишься, да и сто сорок верст тоже не шутка. Проплутав
немного по бугристым щебеночным проселкам, он нашел наконец улицу Болотную и
запарковал машину у чахлой осиновой рощицы, сплошь заваленной мусором, ржавыми
банками, битым стеклом. Неподалеку, в тупике, стоял большой деревянный дом, в
котором и обретался на старости лет Степан Евсеевич Кустов.
- Бобик! Бобик! - Держа наизготове баллончик "антидога", Плещеев осторожно
приоткрыл калитку, просунул голову, прислушался и, не обнаружив во дворе злой
собаки, поднялся на крыльцо, негромко постучал. - Хозяин! Хозяин!
- Сейчас иду, сейчас. - Послышались шаркающие шаги, дверь со скрипом
отворилась, и на пороге возник сухощавый, крепкий еще старик. - Тебе чего здесь,
мил человек? Заблудился?
Он подслеповато щурился, вглядываясь из-под руки, но смотрел приветливо,
незлобиво.
- Здравствуйте, Степан Евсеевич. - Плещеев вытащил документ,
подтверждающий членство в Союзе писателей, широко улыбаясь, протянул старцу
руку. - Ефим Широкий, журналист, работаю над повестью о героическом прошлом, без
вас книга получится неполной.
- А ты не томись, мил человек, заходи-ка в дом. - Повертев документ так и
эдак, хозяин возвратил его гостю, щербато осклабился, посторонившись, махнул
рукой. - Все одно, без очков не прочесть, да я и без бумажки тебе рад.
- Спасибо.- Плещеев вошел в полумрак просторных, заваленных вековым
старьем сеней, и в нос ему резко шибануло запахом зверинца - дом был полон
кошек. Черные, белые, рыжие, в полоску, в крапинку, в клеточку, они пушистым
ковром устилали скрипучие, подгнившие доски пола, урчали, почесываясь и
вылизываясь, ели что-то из большого жестяного корыта, горящие, словно огоньки
сигарет, глаза следили за гостем отовсюду - с потолка, с полок, с антресолей.
- Ты, мил человек, в горницу проходи. - Хозяин взял на руки огромного
сибирского кота, погладив, бережно опустил на пол. - Я как раз обедать садился.
Давай-ка со мной ушицы из окуньков да блинков с медком липовым, с сотами.
В комнате было тепло. Топилась большая русская печь, на приземистом столе
высились горкой румяные блины, на кожаном диване с располосованной до дерева
обшивкой дрыхли коты.
- Господи, Степан Евсеевич, сколько же их у вас? - Плещеев снял пальто,
осторожно уселся на продранный, шаткий стул. Он уже понемногу принюхался и даже
начал улавливать аромат свежей ухи. - У Куклачева в цирке и то, наверное,
меньше.
- А кто его знает, не считал. - Хозяин взял ухват и ловко вытащил из печи
закопченный чугунок. - Дом большой, пускай плодятся. Кошка - зверь хороший,
чистый, человеку от нее вреда никакого. Не то что собака, премерзкая тварь,
двуличная - одним руки лижет, других за глотки берет. Ты не стесняйся, давай-ка
придвигайся к столу, разговорами сыт не будешь. Так ты еще и водочки припас?
Кстати, кстати, с хорошим человеком и выпить не грех.
Он налил Плещееву ухи, крупно, по-деревенски нарезал хлеб, вытащив плошку
с квашеной капустой, принялся открывать бутылку.
- Из опилок, конечно, гонят, ну да ладно. Выпили, захрустели капусткой -
сочной, с брусникой и антоновкой, дважды повторили и начали хлебать уху, густо
перченную, наваристую, из окушков и плотвы. Незаметно приговорили полчугунка,
взялись за блины, румяные, с прозрачным, тягучим медом, и хозяин, подслеповато
прищурившись, посмотрел на гостя:
- Ефим, не знаю, как по батюшке, ты, значит спрашивай, не стесняйся, все
одно скоро мне ответ держать. - Отложив вилку, он перекрестился, лицо его стало
торжественным и светлым, на глаза навернулись слезы.- За грехи мои. Кровь на
мне, много крови. По колено в ней ноги мои, по самые локти руки...
- Да ладно вам, Степан Евсеевич, как говорится, кто без греха. - Плещеев
незаметно проглотил таблетку "антидринка" - особого препарата, разлагающего
этиловый спирт, разлил по стаканам "Столичную", чокнувшись с хозяином, захватил
пальцами капусту.- Хочу написать о работе спецотдела СПЕКО. Вы можете мне
рассказать, чем они занимались в то время?
- А, вот ты о чем, Фима. - Кустов облегченно вздохнул, свернув блин
трубочкой, сунул его в мед. - А я думал, заградотряд. - Он медленно прожевал,
задумчиво уставился куда-то в стену. - А в спецотделе я вначале сидел на
прослушке, собирал по приказу Владимира Ильича компромат на вождей, заполнял так
называемую "черную книгу". Ох, много там было чего интересного. Сталин,
например, со своим дружком Енукидзе предпочитали плотных баб из хора Пятницкого,
а Калинин с Кароханом, с тем, что переговоры о Брестском мире возглавлял,
уважали балерин из Большого театра. Писатель Бабель был любовником жены
"железного наркома", а сам Ежов, прости Господи, жил с мужиками.
Несмотря на годы, память у отставного подполковника была в полном порядке,
он едва заметно кривил губы и подслеповато щурил глаза, словно вглядывался в
туманные дали прошлого.
- А вот скажите, Степан Евсеевич...- прикончив блины, Плещеев незаметно
вытер о край стола жирные пальцы, отхлебнул горячий, крепко заваренный чай,что
за человек был Бокий? Теперь ведь чего только не услышишь - и палач, дескать, и
убийца, и мясник. Только посмотришь на фотографию - лицо у него хорошее, взгляд
умный, хотя внешность, говорят, обманчива.
- Глеб Иванович человеком был, не чета прочим. - Кустов насупился, вылил в
стакан остатки водки. - Крови не боялся, но и даром ее не лил. Со странностями,
конечно, был, не без того. Руки никому не подавал, зимой и летом в мятом плаще
ходил, у себя на даче, говорят, пьянки устраивал, дикие, с бабами, напряжение,
значит, так снимал. Идейный был, верил в мировую справедливость, вот и получил
ее, девять граммов между глаз. Слушай, Фима, брось ты эту книгу, все равно
толком не напишешь; чтоб понять наше время, нужно в нем пожить. - Он выпил
залпом, не поморщившись, бросил в беззубый рот кусочек сахара. - Страх - вот что
было главное в нашей жизни, на нем все держалось. Благодаря ему и Днепрогэс
построили, и войну выиграли, и в космос полетели. А смелым-то знаешь как почки в
подвалах отбивали да "петухами" на зонах делали? Все боялись, поэтому так и жили
- стучали друг на друга, молча жрали водку да орали хором: "Жить стало лучше,
жить стало веселей!" - Вытащив из пачки беломорину, хозяин дома закурил, сбросил
с колен большого трехцветного кота. - Ну-ка брысь. Хочешь, расскажу, как мы под
Ельней своих два полка положили? В спину, пулеметным огнем? В упор?
- Он вдруг разъярился, стукнул кулаком по столу, так что подскочила
посуда. - А откажешься - тебя таким же макаром...
- Нет, Степан Евсеевич, расскажи мне лучше о Барченко. - Плещееву стало
неловко, он улыбнулся.- Чем он занимался в спецотделе?
- Господи, Фима, ну до чего ж ты машешь на телеведущего этого, как его, на
Листьева...- Не вынимая папиросы изо рта, Кустов свесил голову на грудь, похоже,
он собирался покемарить. - Убили его...
- Эй, Степан Евсеевич, не спи, замерзнешь. - Плещеев потрепал старика за
плечо, пальцами потер ему мочку уха. - Так он что, правда был сильный "аномал"?
- Кто ж его знает. - Старик поднял голову, с третьей попытки присмолил
погасшую папиросу. - Наверное. Когда у дешифровщиков не ладилось, шли к нему,
значит, не просто так. Опять-таки, он, а не кто другой пропускал других
"аномалов" через "черную комнату", знал, видимо, толк во всей этой чертовщине.
Его паза стали закрываться, и Плещеев, уже собираясь уходить, вытащил
фотографию Шидловской, так просто, для очистки совести.
- Степан Евсеевич, а эта женщина вам случайно не знакома? Может, встречали
где?
- Господи, не может быть. - Вглядевшись, Кустов тут же справился с
дремотой, сплюнул и принялся креститься, рука его дрожала. - Это дочка Немца.
Барченко аккурат перед своим арестом проверял ее в "черной комнате", хотел,
видать, чтобы по стопам родителя своего поганого пошла. Тьфу, прости Господи,
гад был редкостный. - Степан Евсеевич замолчал, глянул исподлобья на
ошарашенного Плещеева. - Ты, Фима, не знаешь, что это был за человек. Помнишь
открытые суды тридцатых? У известных людей, умниц, крыша будто бы ехала, сами
себя оговаривали, толкали в могилу. Почему? Ясное дело, путем зубодробления и
крушения ребер такой спектакль не устроишь, нужно человеку крепко затуманить
мозги, чтобы себя не помнил. Вот этим Немец и занимался, не один, подобралась
там у них компания, наверняка и товарищ Киров на их совести, а впрочем, какая
там совесть. - Кустов махнул рукой и внезапно крепко ухватил Плещеева за локоть.
- Слушай, Фима, брось ты это дело. Напиши лучше книгу о ворах, о девках
непотребных, о блядстве, о наркотиках. Не лезь в политику. Думаешь, изменилось
что-нибудь? - Он горестно воззрился в красный угол, где лампадка выхватывала из
полутьмы скорбный лик Христа, однако же креститься не стал. - И не надейся,
сунут в петлю, как Есенина, глазом не моргнешь. Ну все, мил человек, не
обессудь, пойду прилягу. Мне еще на вечернюю службу в храм надо, грехи
замаливать. Будешь уходить - дверь в сенях захлопни.
На том и расстались. Кустов отправился на продранный диван к кошкам,
Плещеев же надел пальто, в задумчивости пошел на выход. "Черт, чуть не забыл".
Уже в сенях он спохватился и, вернувшись в комнату, не смог сдержать доброй
улыбки - в его пыжиковой шапке-пирожке, свернувшись, спал пушистый, полосатый,
как тигр, котенок.
ГЛАВА 19
Год 1911-й
Только что ушел в небытие год тысяча девятьсот десятый. Нелегким он был
для России, полным мрака и печали. Погибла в муках от черной оспы божественная
Комиссаржевская, скончался, пребывая не в себе, неподражаемый Куинджи, осиротил
отечество своею смертью великий Лев Толстой. Казалось, каменная туча нависла над
Россией, уж Мережковский скорбно зашептал о скорой катастрофе, и Федор Сологуб
завел волынку о тлене и судном дне, и Бенуа заговорил о "часе зверства". Однако
как-то обошлось - жизнь продолжалась. Входили в моду струящиеся платья,
зеленоватые, лиловые, с отделкой талашкинскими кружевами, особым шиком считались
шляпы со страусовыми перьями, огромные, словно колеса экипажа, из драгоценностей
в фаворе были большие аметистовые броши. Блистал талант звучноголосого Шаляпина,
гранд-приме Павловой рукоплескал Париж, Бальмонт и Северянин бисировали на
литературных вечерах, поклонницы их травились ядом от неразделенных чувств.
Таксомоторы потихоньку вытесняли лихачей, в кинематографе аншлагом шла фильма
"Пред ликом зверя", в быту стали популярны тройные самоубийства - жена, муж,
любовник. Декаданс считался хорошим тоном, супруги скрывали верность, девицы -
невинность. Обострен и преувеличен был интерес ко всему темному, загадочному,
оккультному, как грибы после дождя появлялись эзотерические кружки и религиознофилософские
общества. В салонах только и разговоров было что о мадам Блаватской,
докторе Папюсе и о проклятых жидомасонах, так и дожидающихся момента, чтобы
захватить мировое господство. Россия походила на роскошную, но утлую ладью,
влекомую ветрами, - кормчий без царя в голове, гребцы без креста, мачты без
парусов, весла без уключин. А рифы близко...
Холодным январским вечером действительный статский советник известный
художник Николай Рерих устраивал у себя на Галерной спиритический сеанс. В
качестве медиума был приглашен Ян Гузик, крупнейший специалист по вызыванию
духов, он прибыл со своим антрепренером, известным оккультистом графом Чеславом
фон Чинским, генеральным делегатом Великой ложи Франции. Вечер прошел блестяще.
Маэстро с помощью флюидов вызвал тени Мицкевича и Наполеона, задавал им вопросы,
вещал утробными, нечеловеческими голосами. Наконец отгремели аплодисменты,
большинство гостей разъехалось, и остались только свои, близкие друзья:
скульптор Сергей Меркуров, его двоюродный брат мистик Гурджиев, монгольский
путешественник Хаян Хирва, востоковед Сергей Ольденбург и известный оккультист,
автор фантастических романов Александр Барченко. С наслаждением закурив - кто
трубку, кто асмоловскую папиросу, кто сигару,- расположились поудобнее в
креслах, в предвкушении ужина завели неторопливую, полную обстоятельности
беседу. Свет радужно дробился в хрусталиках люстр, добротная дубовая мебель
отражалась в зеркале паркета, пышная зелень густо обвивала модные резные
жардиньерки. Посмотреть со стороны - старые друзья убивают время, коротают
вечерок в приятном, необременительном ничегонеделании. Buvons, chantons et
aimons. Однако первое впечатление обманчиво,- на квартире у Рериха собрались
единомышленники, люди, объединенные общностью взглядов на природу вещей во
Вселенной.
- Итак, господа, ваши впечатления? - Хозяин дома, благообразный, рано
облысевший господин непроизвольно тронул жидкую, отмеченную сединой бороду,
придвинув малахитовую пепельницу, принялся выбивать трубку. - По-моему, senza
dubbio*, в этом что-то есть.
* Без сомнения (ит.).
Потомственный масон, он, будучи еще "волчонком", получил эзотерическое имя
Фуяма и от природы был умен, упорен и ничего не принимал на веру. Может быть,
именно поэтому он уже в тридцать пять лет стал генералом, академиком и занимал
посты председателя объединения "Мир искусства" и секретаря Общества поощрения
художеств. Более того, он сумел пройти путь от профана до масона тридцать
третьего градуса и сейчас имел большой авторитет среди рыцарей креста и розы -
розенкрейцеров.
- Фарс, дешевка, - мистик Гурджиев покачал головой, пронзительные глаза
его светились скепсисом и презрением,- жалкое подражание. Мелкие осколки истины.
По-русски он говорил плохо, с сильным кавказским акцентом, и на первый
взгляд казался ряженым: индийский раджа, зачем-то напяливший приличную пиджачную
пару и белоснежную сорочку. Он много путешествовал, видел йогов, факиров,
вертящихся дервишей мевлеви, и сейчас смуглое лицо его выражало отвращение, -
все эти представления для салонных дураков.
- Как точно, друг мой, вы изволили выразиться. Вот именно, мелкие осколки
истины. - Улыбнувшись, Александр Васильевич Барченко, широкоскулый, в очках, с
блестящими, близко посаженными глазами, закинул ногу на ногу и одобрительно
кивнул Гурджиеву. - Нет сомнений, что существовала некая альма-матер,
протоцивилизация, владевшая знанием, об уровне которого мы можем только
догадываться. Осколки этой культуры передаются из поколения в поколение тайными
обществами, и наверняка еще где-то существуют некие очаги этого секретного
гнозиса, так сказать, ареал обитания квинтэссенции истины.
Не в силах усидеть, он вскочил на ноги, поскрипывая остроносыми, высоко
шнурованными ботинками, сделал круг по комнате.
- Я имею в виду, господа, обиталище посвященных - махатм, тайную страну
Шамбалу-Агарти, может быть, последний оплот великой культуры севера, суть
гиперборейской. Отзвуки этого великого знания во всем, начиная от оккультных
практик и кончая различными конфессиями, которые по сути своей есть солярные
культы. Вот где сокрыта мудрость. - Барченко уселся в кресло, стекла его очков
таинственно сверкнули в электрических лучах. - Ведь именно благодаря солнцу
атмосфера, нас окружающая, насыщена теплом, светом, электричеством, химической,
"нервной" и радиолучистостью. Я твердо уверен, что солярная активность влияет
буквально на все процессы на нашей планете, не исключая и событий общественной
жизни. Буквально, Бог - это солнце.
- Точнее, демиург, Иегова, создатель конкретной системы. - Скульптор
Сергей Меркуров сощурил в улыбке умные глаза, кинул быстрый взгляд на Барченко.
- Уж если говорить о боге, мне больше импонирует Абсолют-Зерван
зороастрийцев или Эн-Соф иудеев, нечто бесконечное, неподвластное человеческой
логике, самодостаточное, содержащее все в себе. И уж во всяком случае не
бородатый дедушка на облачке.
Меркуров придерживался радикальных левых взглядов, водил дружбу со
Степаном Шаумяном и частенько вспоминал, как во время учебы в Цюрихе любил
слушать диспуты Бланка-Ульянова с эсером Виктором Черновым.
- Если угодно знать мое мнение, господа, любая религия, кроме буддизма,
вызывает у меня чувство, близкое к отвращению. - Академик, известный востоковед
Сергей Ольденбург, обрезал кончик сигары, интеллигентное лицо его сделалось
задумчивым. - Особенно, знаете ли, христианство. Все в нем двусмысленно, полно
противоречий и недомолвок. Почему, скажем. Евангелия делятся на канонические и
апокрифы? Чем, скажем, сочинения Петра, Филиппа или Марии хуже сочинений Луки,
Марка, Матфея и Иоанна? Или в них есть что-то, чего не должно знать пастве?
Однако даже при чтении канонических Евангелий закрадываются сомнения. По Матфею,
например, Иисус был аристократом, происходящим от царя Давида через. Соломона,
Марк же в очень туманных выражениях поддерживает легенду о бедном плотнике. Если
верить Луке, при рождении Спасителя посетили пастухи, если Матфею - это были
цари. По Иоанну распятие свершилось накануне Пасхи, тогда как у остальных
хронистов оно произошло на следующей неделе после праздника. Но Бог с ними, с
этими неточностями. - Ольденбург вдруг громко рассмеялся, получилось несколько
зловеще. - Вспомним-ка лучше историю, господа.
Итак, Палестина, времена Иисуса: римский гнет, еврейское общество
раздроблено на множество политико-религиозных сект. Однако в канонических
Евангелиях описываются лишь фарисеи и саддукеи, суровые мистики ессеи и
оппозиционеры зелоты даже не упоминаются в творениях Луки, Марка, Матфея и
Иоанна. Выходит, Иисус не знал о них? Это немыслимо, - сам Иоанн Креститель
происходил из ессеев, а зелоты в то время были просто притчей во языпех. Видимо,
Иисус находился в тесном контакте и с теми и с другими, все об этом знали, и для
евангелистов было предпочтительнее хранить молчание. А теперь приглядимся
внимательнее к самому Спасителю и Его окружению. Не объявляет ли Иисус, что Он
принес не мир, а меч? Не приказывает ли Он каждому обзавестись своим собственным
мечом? И далее, после празднования Пасхи не считает ли Он Сам мечи в руках своих
учеников? Это, дай Бог памяти. Евангелие от Луки. Теперь любимые ученики. Симон
Петр до самого своего ареста ходит вооруженным. Иуда Искариот есть не что иное,
как искаженное Иуда Сикарий. Кто же такие сика-рии? Это профессиональные убийцы,
сражавшиеся на стороне зелотов. Ученик, известный под именем Симон, в греческом
переводе текста от Марка назван Kananaios, эквивалент арамейского слова
"разбойник", Лука же прямо упоминает о Симоне Зелоте. Вот такая компания. -
Ольденбург сделался мрачен, в голосе его послышались трагические нотки. - А
теперь, господа, кульминация, распятие. Согласно Евангелиям, Иисус сначала был
приговорен синедрионом, или советом старейшин, а затем уже доставлен на суд к
Пилату. Все это случилось точно накануне Пасхи. Очень странно. Совет старейшин
не мог собраться ночью, тем более накануне Пасхи, это было бы вопиющим
нарушением еврейского закона. Ладно, пойдем дальше. В Евангелиях синедрион
кажется не облеченным властью выносить смертные приговоры, и вроде бы именно по
этой причине евреи и представили Иисуса на суд Пилата. Однако совет старейшин
мог вполне приговорить любого к побитию камнями и если бы действительно хотел
лишить Христа жизни, то, несомненно, подверг бы его этой экзекуции. То есть
какое же резюме, господа? - Ольденбург обвел собравшихся насмешливым взглядом,
чувствовалось, что он испытывает удовольствие от собственной трактовки
евангельской драмы. - Иисус стал жертвой римской администрации, римского
правосудия, римского приговора и римской казни, устраиваемой римлянами для
врагов Рима. Иисус был распят не за преступления по отношению к евреям, а за его
деяния, угрожающие безопасности Рима, миль пардон, как вульгарный уголовник.
Можно понять ариан, принимавших Ветхий Завет и категорически отвергавших
Четвероевангелие.
- Да, вас послушаешь, так потом в церковь ни ногой. - Гурджиев с
подчеркнутой серьезностью посмотрел на рассказчика, его большие черные усы
казались фальшивыми, приклеенными на скорую руку. - А теперь, может быть,
поговорим о Богородице?
Все рассмеялись, здесь почитали лишь одну церковь - Храм Истины.
- А что, господа, вы уже слышали про скандал, учиненный этим немцем, фон
Третноффом, который еще Папюса в шестом году обозвал профаном и симулянтом? -
Монгольский интеллигент Хаян Хирва, юркий, подвижный, с умным азиатским лицом,
развеселился, обнажив крупные желтоватые зубы. - На приеме у княгини Куракиной?
Полиглот, путешественник, посетивший множество стран, он увлекался
эсперанто и мечтал о создании единого общеазиатского языка. Будущее уготовило
ему должность министра внутренних дел Народной Монголии и расстрел в 1937 году.
- Да, писали что-то в "Ведомостях". - Меркуров равнодушно пожал плечами,
закурив асмоловскую пушку, далеко выпустил ароматный дым. - Вроде какая-то дама
разделась до белья.
Он бы с большим удовольствием поговорил о куропатках, приготовленных по
рецепту викингов, с травами и брусникой,- фирменном блюде дома Рерихов.
- Не какая-нибудь там дама, а княжна Куракина собственной персоной. Видел
своими глазами. - Хаян Хирва неожиданно стал серьезным, в голосе его послышались
недоумение и восторг. - Этот чертов фон Третнофф даже не касался ее, просто
подошел и сказал: "Раздевайтесь". И княжна тут же начала расстегивать кнопки
платья, - пока все опомнились, она уже осталась в корсете, чулках и панталонах,
батистовые, знаете, такие широкие, с разрезом в шагу. Слуги потом накрыли ее
скатертью. А немец, как оказалось, держал с кем-то пари на сто рублей.
Удивительно, до чего хорош, такого мощного спирита я еще не встречал...
- Да, Отто Людвиг фон Третнофф неплох, совсем неплох. - Барченко сунул
окурок в пепельницу, глаза его стали злыми. - Но он забыл, что гармония
посвященного заключается в двуединстве принципов: "Dens meum que jus"* и "Ordo
ab chaos"**. В его же душе лишь жажда разрушения, в этом он весьма преуспел. Я
хорошо помню его молодым, подающим надежды оккультистом, которого интересовали
вопросы психоэнергетики. Это уже потом волей случая в руки ему попали записки
чернокнижника барона де Гарда.
* Бог - мое право (лат.).
** От хаоса к порядку (лат.).
- Черного мага де Гарда? Приговоренного к смерти государем Австрии
Иосифом, королями Людовиком Пятнадцатым и Фридрихом Вторым, персидским Надиршахом
и бенгальским набибом Сиродж-ул-Даудом? - Хаян Хирва удивленно поднял
густые черные брови, косо прорезанные глаза его округлились. - Таинственно
исчезнувшего с горизонтов истории?
- Увы! - Барченко невесело усмехнулся и провел рукой по редким, чуть
висловатым усам. - В конце тысяча семисот шестидесятого года "ужасный барон",
как его тогда называли в Европе, объявился в Петербурге. Поселился на окраине, в
местечке Кикерейскино, жил тихо, на публике не появлялся, а уже к началу
семидесятых его поместье пришло в запустение - хозяин то ли съехал, то ли умер.
В тысяча семисот семьдесят четвертом году по велению императрицы Екатерины
Второй началось строительство дворца в честь победы русского флота при Чесме, и,
когда начали сносить дом де Гарда, в тайнике под полом нашли старинную рукопись,
которую немедленно забрал себе архитектор Фель-тен. Это были так называемые
"Записки де Гарда", вероятнее всего, некий симбиоз гримуара и практического
руководства по наиболее эффективным методам влияния на человеческую психику.
Рукопись эта выплыла на свет Божий в тысяча восьмисот девяностом году, когда
профессор естествознания Петербургского университета Кагал-Кандыб
...Поділитися у соцмережах
