Жанр: Боевик
Магия успеха
...ина заехала в тамбур, и
старшина-контролер приступил к осмотру. Проверив документы, он махнул дежурному
в будке:
- Порядок.
Загудели электродвигатели, во внешнем ограждении открылся проход, и на
капот сто десятого упали крупные капли - на улице шел дождь. Под визг сирены с
горящими фарами "ЗИС" лихо вырулил на брусчатку и вопреки правилам движения в
плотном ореоле брызг помчался по мокрым мостовым: рев форсированного мотора,
скрип шин на поворотах да попутный транспорт, жмущийся к бордюру. Скоро центр
города остался позади, перелетели мост через Москву-реку, проскочили Киевский
вокзал и с сумасшедшей скоростью, ослепляя встречных дальним светом, покатили по
Можайскому шоссе. Наконец, выйдя на финишную прямую, машина свернула на бетонку,
проехала пару километров и остановилась перед кирпичным дворцом, обнесенным
каменным высоким забором с колючей проволокой поверху. За внешним ограждением
оказалось еще одно, внутреннее, - с прорезями для смотровых глазков, выкрашенное
в веселый зеленый цвет. Скрипнули петли массивных металлических ворот, машина
въехала на островок асфальта в океане астр, хризантем, отцветающих роз, и шкаф в
габардине сразу подобрался, выпрямившись в кресле, выразительно посмотрел на фон
Третноффа:
- Смотрите, без дураков, стреляю я хорошо. На широкой застекленной террасе
арестант попал в руки молодого человека в щегольском костюме, анфиладой
просторных, обставленных с варварской роскошью комнат тот провел его в небольшую
приемную, вопросительно глянул на дежурного за столом с аппаратом прямой связи:
- Доложишь?
- Нет, просил по-простому, без доклада.
- Заходите, пожалуйста.- Щеголеватый молодой человек показал арестанту на
дверь, на его лице застыло благоговение. - С вами будут говорить.
Кто именно, объяснять не стал, да фон Трет-ноффу комментарии и не были
нужны, он усмехнулся и, бесцеремонно шаркая сапогами по наборному паркету, вошел
в кабинет.
- Добрый вечер, Лаврентий Павлович!
- Быстро вас. - Берия, а это был действительно он, причмокнув, провел
салфеткой по жирным губам, невнятным от отрыжки голосом произнес: -
Присаживайтесь, отличное чахохбили. Мы в Грузии любим все самое вкусное и
острое. У нас, горцев, как у настоящих коммунистов, середины не бывает.
Его рано облысевший лоб был покрыт капельками пота, стекла пенсне запотели
- от тарелки с чахохбили шел пар.
"Грязный мингрел, да с тобой уважающий себя грузин на одном поле срать не
сядет". Фон Трет-нофф вежливо оскалился, низко склонил голову в знак
признательности:
- Благодарю вас, для меня это большая честь.
Уселся напротив всесильного наркома, положил себе баклажан, фаршированный
сыром, попробовав, восхищенно поднял брови:
- Пища богов, амброзия!
За столом прислуживал пожилой сосредоточенный грузин в черкеске и мягких
кавказских сапожках, благородное розовое "Чхивери", салаты, бозартма, чахохбили,
мцвади-бастурма и ореховые трубочки с чаем были выше всяких похвал. Ели и пили в
молчании, Берия - жадно, в свое удовольствие, фон Третнофф - не спеша,
внутренним зрением приглядываясь к хозяину Лубянки. Несгибаемый нарком,
разменявший уже шестой десяток, был подвижен и кипуч, словно двадцатилетний
юноша, неуемная сексуальность била в нем ключом, пробуждала в душе худшие пороки
человечества и принимала с годами уродливые формы. Давным-давно, еще во время
его учебы в строительной бурсе, один из педагогов предрек: "Ты, Лаврентий,
наверное, будешь знаменитым абреком, как Зелимхан, или не менее знаменитым
русским полицейским, как Фуше". Ошибся уважаемый учитель, здорово дал маху! Куда
там кровожадному чеченскому разбойнику и гению уголовного сыска до несгибаемого
наркома! Огромная страна, ограбленная, изнасилованная, с населением, доведенным
до уровня рабов, распласталась у его ног. Двенадцать миллионов в ГУЛАГе
обеспечивали империю всеми видами сырья, тридцать миллионов колхозников,
лишенных земли и паспортов, воплощали в жизнь аграрную ленинско-сталинскую
политику, восемь миллионов военнослужащих тянули лямку в "непобедимой и
легендарной", обладая правами еще меньшими, чем заключенные, сорок миллионов
рабочих, получая нищенскую плату и влача жалкое, полуживотное существование,
возводили материальную базу для грядущей мировой революции. На бескрайних
пространствах от Балтийского до Баренцева морей раздавалось дружное хоровое
пение строителей коммунистического рая:
Я другой такой страны не знаю, Где так вольно дышит человек!
И надо всем этим гигантским концлагерем распростерла свои щупальца тайная
полиция, во главе с ним, Лаврентием Берией, несгибаемым большевиком-ленинцем,
верным сподвижником великого Сталина. Только ничто не вечно под луной. Похоже, в
голове отца народов опять созрел замысел глобальной чистки, даром, что ли,
расстреляли руководство Грузии, под маркой мингрельского дела -не так давно
вырезали весь ЦК... Сомнений нет, это первый звонок, но третьего не будет, Берия
далеко не дурак. Судьба Ягоды и Ежова его не прельщает. После первого, помнится,
остался не Бог весть какой счет в банке, шкаф, забитый женской одеждой, и
огромный резиновый член, после второго - слава гомосексуалиста и табличка,
висевшая на груди: "Я говно". А вот Лаврентий Берия своего отдавать не
собирается, ни здесь, ни в швейцарских банках, ни в шведском Королевском...
- А зачем это, - лубянский бог вдруг перестал жевать и коротким,
бритвенно-острым взглядом полоснул фон Третноффа по зрачкам, - вы, любезный,
напророчили Хозяину о скором начале войны?
Забыли, что молчание - золото?
Он напоминал большую хищную птицу, из тех, что питаются падалью; жабо из
перьев очень подошло бы к его крючковатому носу.
- Черт его знает, думал, что у этого параноика остались хоть какие-то
мозги. - Фон Третнофф пожал плечами, медленно отпил глоток вина. - Хорошо что в
ЦК есть еще разумные люди. Кстати, из вас мог бы получиться очень сильный
"аномал", энергия подходящая.
Он уже понял, откуда дует ветер, и, не показывая радости, внутренне
ликовал - предчувствие не обмануло, сегодняшний день действительно перечеркнет
все пятнадцать лет унижений.
- А я и так очень сильный "аномал". - Берия громко расхохотался, сказанное
ему понравилось. - Одним движением могу превратить любого в лагерную пыль. Вот
так. - Он резко, словно выстрелил, щелкнул пальцами и сразу оборвал смех, на его
лбу обозначились глубокие поперечные складки. - У вас из этой комнаты два пути.
Один - с чистой совестью на свободу, другой - вперед ногами, и чахохбили
переварить не успеете. Кстати, как вам, правда ведь, отличное?
Он снова расхохотался, энергично потер ладони, встретив насмешливый взгляд
арестанта, закашлялся, побагровел.
- Ну?
- Я слушаю внимательно. - Фон Третнофф невозмутимо захрустел маринованной
капустой, душа его пела. - А чахохбили, на мой вкус, было несколько пресновато.
- Да вы гурман, - Берия, не сдерживаясь, раскатисто рыгнул, в шутку
погрозил жирным, похожим на сардельку пальцем, - и хитрец, но это мне нравится.
Так вот, непревзойденный Вольф Мессинг предсказал одному очень, очень
значительному лицу смерть в тысяча девятисот пятьдесят третьем году от руки
верного телохранителя по фамилии Хрусталев. Разве может такое случиться?
- Запросто. - Фон Третнофф чуть заметно усмехнулся, положив крест-накрест
вилку и нож, промокнул губы салфеткой. - Если мне из задницы вытащат контейнер с
ядом. Очень, знаете ли, неудобно, словно гвоздь в жопе. Еще мне бы желательно
переехать, надоели решетки на окнах, двери с глазками. Будет так - и это очень,
очень значительное лицо не дотянет до весны.
Он не стал говорить наркому, что тому тоже осталось жить недолго, -
пройдет чуть больше года, и его расстреляют, кремируют, а прах развеют мощным
вентилятором. Даже лагерной пыли не останется...
ГЛАВА 22
Наконец электрокар нырнул в ярко освещенный бокс и остановился.
- Выходить!
В руках охранников нервно запрыгали дубинки с разрядниками на концах,
пленников без долгих разговоров загнали в узкий коридор с прозрачными стенами.
Со всех сторон брызнули тугие струи, они сбивали с ног, докрасна обжигали кожу,
теснили к маячившим вдалеке массивным раздвижным дверям.
- Мыло дайте, гады фашистские.- Прохоров со всей силы приложился пяткой об
стену, толстый пластик загудел, охранники заволновались. Толя Громов добавил
коленом:
- Шампуня слабо?
Женя молча отплевывалась, подгоняемая ударами струй, она скользила по
мокрому полу, ослабшие ноги дрожали и отказывались повиноваться. Наконец душ
Шарко иссяк, и коридор превратился в аэродинамическую трубу. Теплый воздух
быстро высушил кожу и волосы, двери в конце коридора разошлись, и пленники
очутились в аккуратном помещении, очень напоминавшем приемную, только вместо
секретарши за компьютером сидел плотный мордоворот в хаки. Он с индифферентным
видом скользнул взглядом по тарантулу на Женином бедре, брезгливо, кончиками
пальцев, вытащил три целлофановых пакета, в каждом из них оказалось некое
подобие мешка с прорезями для головы и рук. . - Одевайт.
- Штаны давай, Кемска волость. - Прохоров свирепо сдвинул брови,
потоптался, с трудом втиснувшись в тесноватый балахон, подбадривающе улыбнулся
Жене: - А тебе, родная, все к лицу. Чертовски пикантно!
В нем все еще клокотала ярость боя, хотелось бешено кричать, рвать
неприятельские глотки, выдавливать глаза, ломать хребты, но он сдерживался,
выжидал подходящий момент, - ничего, ничего, будет и на нашей улице праздник,
умоетесь еще кровью, гады фашистские. В душе его сегодня словно прорвало плотину
недозволенного, ветхозаветное "не убий" потеряло всякий смысл, - оказалось, что
убивать людей совсем не сложно, и трижды правы древние, утверждая, что труп
врага пахнет хорошо.
- Фперетт, корофф. - Едва пленные оделись, один из охранников потащил Женю
по длинному, ярко освещенному коридору, Прохорова и Толю Громова втолкнули в
просторный, обшитый деревом кабинет, в их спины уперлись автоматные дула.
- Хальт! Хенде хох!
- Выше, выше, а теперь руки на затылок и пальцы сцепить!
За столом, выпрямившись, будто аршин проглотил, восседал давешний
экскурсовод Эрик Кнутсен в черном эсэсовском мундире. Ни тени улыбки не было на
его лице, только сурово сдвинутые брови, тяжелый волевой подбородок да
нордический холодный блеск серых глаз. Его акцент исчез вместе с очками, порусски
он говорил нарочито правильно, неторопливо подыскивая нужные слова:
- Вы вдвоем загнали в гроб моих восьмерых людей и за это достойны
медленной, чрезвычайно мучительной смерти. Но вы убили их в честном бою, поэтому
мощная организация, которую я представляю, дает вам шанс непорочной службой
искупить свою вину. Вы смелые воины, и у вас будет все: тотальная свобода,
конвертируемая валюта, похотливые, разнузданные в любви, шаловливые девушки.
Если же вы не зажелаете оправдать оказанное вам высокое доверие, - Кнутсен
свирепо раздул ноздри, тевтонский подбородок его выпятился, - вы глубочайше
пожалеете, до самых корней ваших волос. Вначале вам отрежут половые железы, и вы
из могучих воинов превратитесь в жирных, неповоротливых вьючных скотов, а затем
вас продадут со всеми потрохами в одну частную клинику. Но перед этим у твоей
любимой фрейлейн, - он язвительно усмехнулся, ткнул пальцем Прохорова в грудь, -
ампутируют клитор, она навек потеряет весь свой пыл, свой дивный темперамент.
Такая красота начнет пропадать впустую.
"Матка, млеко, яйки, сало! - Прохоров, прикидываясь дураком, растянул рот
до ушей. - Ну все, фриц, скоро будет тебе капут!" ,
- Ваше превосходительство, мы согласны. - Он незаметно толкнул коленом
Толю Громова, тот через силу улыбнулся, часто-часто закивал:
- Согласны, согласны.
- Хорошо. - Эрик Кнутсен заметно подобрел, в выражении его лица
промелькнуло что-то человеческое.- Искупать будете завтра. Сегодня отдыхать,
пировать, предаваться телесным радостям. Вам, как самым достойным воинам в
Валгалле, подадут кабанью плоть. С тобой,- он снисходительно кивнул
Прохорову,разделит ложе твоя любимая фрейлейн, а ты... - Он уставился Толе
Громову на бицепс с татуировкой "Дайте в юность обратный билет", шевеля губами,
прочел, задумался. - Ты получишь настоящую славянскую красавицу, не так давно
сбросившую оковы девственности. Но не забывайте вы оба, - он величественно
поднялся с кресла, высокий - ростом с Прохорова, статный, властно сжал пальцы в
кулак, - вначале семенные железы, затем клитор, а потом потрошение для
хирургической надобности. Все, отдыхайте. Kehrt euch! Abtreten!
Пленников автоматами вытолкнули в приемную, пустым коридором довели до
массивной, обитой железом двери. Зловеще щелкнул в тишине тугой замок,
взвизгнули петли, в лица пахнуло тяжелым, застоявшимся воздухом. Это было глухое
помещение камерного типа: на стенах кафель, как в приличном общественном
сортире, ножки железного стола и табуреток вмурованы в бетонный пол, в одном
углу за перегородкой унитаз и раковина, в другом - синтетическая дерюга типа
собачьей подстилки. Окна, пусть даже зарешеченного, не было, впрочем, как не
было и полотенца, и туалетной бумаги. На коврике, подтянув ноги к животу, лежала
Женя; несмотря на духоту в камере, ее знобило, изможденное лицо было серого
цвета, потускневшие глаза ввалились.
- Что-то вы, мадам, в бледном виде. - Прохоров присел рядышком, вытер
холодный пот с ее лба, нахмурился. - Похоже, скандинавские игрища вам на пользу
не пошли. А ведь так было весело.
От дикой, сумасшедшей злости ему хотелось выть, биться головой о массивную
дверь, пока не лопнут стальные петли или не наступит блаженная черная пустота...
- Ничего, ничего. - Толя Громов взял Женю за руку, принялся привычными
движениями массировать активную точку хэ-гу. - Акупрессура творит чудеса, скоро
будешь как огурчик.
Ему вспомнился добрый великан Кефирыч - вот чьи ласковые, сильные- пальцы
были по-настоящему искусны!
- Спасибо, мне уже лучше. - Пытаясь улыбнуться, Женя села, подобрала под
себя ноги, выдернула покрасневшую кисть руки из стальных зажимов Толи Громова.
- Бабы, они живучие, как кошки.
В это время лязгнул замок и дверь открылась, пропустив внутрь охранника с
автоматом. Следом за ним в камеру вошла девушка в очках и в таком же балахоне,
что и пленники, перед собой она катила сервировочный столик. Прохоров
остолбенел: это была Вика.
Женя тоже сразу узнала подругу, однако, не подавая виду, равнодушно
наблюдала, как та расставляет бумажные тарелки, выкладывает на них какую-то
бурую массу, наливает в пластиковые стаканы коричневую жидкость из чайника. В
спертом воздухе поплыли ароматы свиного жира, тушеной капусты, скверного
желудевого кофе, и Толя Громов тяжело вздохнул, ему вспомнилась сержантская
учебка в армии.
Наконец все было готово. Охранник повесил "шмайсер" на плечо и с каменным
выражением лица, пятясь, повез сервировочный столик из камеры, глухо хлопнула
дверь, затихли в коридоре тяжелые шаги.
- Женя, Женечка.- Словно очнувшись. Вика кинулась к подруге, крепко, до
хруста в суставах, стиснула ее в объятиях, будто не доверяя глазам, погладила
сидевшего рядом Прохорова по щеке. - Сереженька, неужели это ты?
Сотрясаясь от рыданий, она повисла на его мощной шее, обильно орошая
слезами мешковину казенной хламиды.
- Ну я, кто ж еще. - Тормоз мягко отстранился, всех этих бабских излияний
он не выносил, да и жрать было пора, пока не остыло. - Вот, познакомься, это
Палач Скуратов-Бельский, ужасно обаятельный.
- Очень приятно. - Толя Громов пожал протянутую Викой руку, автоматически
нащупав универсальную точку хэ-гу, и, потянув носом, глянул в сторону стола. -
Что это вы там привезли? Нам обещали кабанью плоть.
- Вот, блин, мужики, лишь бы пожрать. - Вика внезапно успокоилась. - Вы
что, кретины, не понимаете, куда попали? - Она задрала балахон, выставив на
всеобщее обозрение выжженное на внутренней стороне бедра клеймо. - Ну что,
нравится?
Круглая отметина была величиной с бутылочное донце, с четырехзначным
номером в центре и латинскими буквами по краям.
- Да, очень красивые ноги. - Толя Громов придвинулся поближе, дотронулся
пальцем до розовой, только-только поджившей кожи. - Можно прочитать, что там
написано?
- Oderint, dum metuant - "Пусть ненавидят, лишь бы боялись". - Вика резко
одернула подол, в ее голосе послышалась страшная усталость. - Вы даже не
представляете, какие это звери, хуже вах-хабитов. За малейшую провинность
сдирают скальпы, режут людей на куски, на кол сажают. Снимают все кинокамерой,
раз в неделю демонстрируют в воспитательных целях...- Она снова заплакала,
бросилась ничком на подстилку. - Господи, скорей бы все это кончилось, все равно
не жизнь - ад кромешный...
- Ну, на тот свет всегда успеется. - Прохоров поднялся, взяв хлипкий
одноразовый стаканчик, заставил Женю выпить кофе и строго посмотрел на Громова,
пытавшегося успокоить Вику. - Мы сегодня жратрь будем или только сопли будем
жевать?
Не дожидаясь ответа, он уселся за стол, ткнул пластиковой вилкой в
коричневую массу, старательно-с голодухи нельзя иначе - прожевал. Ну и враль же
этот Эрик Кнутсен! Как же, кабанья плоть! Славянская красавица, почти что целка!
Ишь как Палач вокруг нее суетится, видать, запал.
Скоро Вика успокоилась, и Толя устроился напротив Прохорова. Тушеная
капуста по вкусу была чудовищнее морской, желудин с цикорием напоминал помои, но
они ели: чтобы жить, нужны силы.
- Ты вот что, подруга, давай-ка спокойно, без эмоций. - Наполовину утолив
голод, Прохоров встал из-за стола, присев рядом с Викой, положил ей руку на
плечо, заглянул поверх очков в покрасневшие глаза. - Хорош реветь, излагай
внятно. А куда мы попали, я примерно представляю. - Он задрал балахон и показал
кровавые отметины на груди, животе и бедрах, потемневшие глаза его сверкнули
звериной злобой,- Шестерых наших положили, не считая баб. Пожалеют.
Сказано это было ровным, будничным тоном, но у Вики от страха даже пальцы
на ногах поджались.
- Я здесь уже вторую неделю, подавальщицей на кормобазе. - Она почему-то
перешла на шепот, зябко обхватила плечи руками. - Это какая-то секта. Заправляют
всем эсэсовцы, их совсем немного, основная масса - это люди в хаки. Еще есть
рабы в балахонах. - Она вздохнула, вытерла покрасневший нос. - Их клеймят и
имеют в хвост и в гриву. Кому повезет, перейдет в разряд хаки, неудачников
продают на органы, приносят в жертву, режут на куски. С теми, кто пытается
бежать, такое вытворяют... В моей камере уже двое новеньких...
- Так, ясно, понятно. - Прохоров неожиданно повеселел, подозрительно
задорно хлопнул Вику по плечу. - Слушай, красивая у тебя оправа, дай-ка
посмотреть.
- Да "рейбаны", чего особенного? - Вика недоуменно пожала плечами, сняла
очки и тут же страдальчески вскрикнула. - Ты что, сдурел, с головкой плохо?
- Тихо, женщина, тихо.- Не обращая на нее внимания, Прохоров отломал
вторую дужку, бросил ее Толе Громову. - Давай, Палач, действуй.
Объяснять что-либо тому было не нужно, глянув на Серегу с восхищением, он
принялся скрести пластмассовым, армированным металлом стержнем об пол, доводя
его конец до остроты шила. Скоро чудо оптики превратилось в два стилета и парутройку
опасных бритв, настроение у всех поднялось, и ночь прошла бурно и с
пользой - в ролевой игре под названием "Фашистам капут".
Когда под утро пожаловали стражники, их ждал весьма неприятный сюрприз:
оба арестанта в окровавленных балахонах, не шевелясь, лежали на полу, причем
пальцы одного были сомкнуты на шее другого. Пленницы тоже вели себя странно: они
были обнажены и, не смущаясь присутствием стражи и трупов, вовсю резвились -
громко хохотали, обнимались, целовались взасос и что-то лопотали на своем
славянском наречии. В камере царила разруха. Унитаз был выкорчеван с корнем,
перегородка разнесена на куски, стол с ошметками бетона на ножках сиротливо
валялся в углу. Кафель стен был исписан татарскими словечками, давно уже
ставшими исконно русскими и прочно вошедшими в международный лексикон. Цвет и
запах послания вызывали самые нехорошие подозрения.
- О, руссиш швайн, кетцен дрек! - Забыв про осторожность, охранники
ворвались внутрь, склонились над неподвижными телами, и в это время раздался
женский визг, истошный, пронзительный, на два голоса:
- Насилуют!
- Доннерветтер! - Стражники вздрогнули, непроизвольно повернули головы и
тут же, даже не вскрикнув, обмякли, рухнули мешками на цементный пол, - заточки
глубоко вошли одному в глаз, другому в ухо.
- Вика, дверь. - Прохоров вскочил на ноги, выбрав труп покрупнее, принялся
переодеваться: комбинезон, ремень, кобура, дубинка, натянул короткие еапоги -
тесноваты, но ничего, ходить можно, нахмурился - грибка, надеюсь, нет? Как он ни
старался, Толя Громов управился быстрее, успел даже проверить обойму "вальтера"
и, не смущаясь присутствием дам, принялся снимать с охранника скальп.
- Ну что, похож я на Виннету, друга апачей?
- Ага, вылитый Инчучун. - Прохоров последовал его примеру, сразу с
непривычки порезал палец, изматерился, но в конце концов все же нахлобучил рыжую
густую гриву. - Ну все, педикулеза не миновать! Эй, на стреме, как там?
- Пока все тихо.
Женя с Викой, даже не потрудившись прикрыться, замерли у двери,
вслушиваясь, их больше не мутило от запаха крови.
- Все, девки, на выход. - Дав дамам одеться, Прохоров передернул затвор,
вытащил из чехла дубинку и, подмигнув Толе Громову, пинком распахнул дверь. -
Лос, лос, швайне!
В коридоре все было спокойно, гуляли сквозняки, резал глаза яркий свет
галогеновых ламп, вдалеке маячили две фигуры в хаки.
- Хальт. - Громов со скрежетом закрыл камеру, нарочно уронив ключи,
незаметно огляделся, перешел на шепот. - Налево к лифту. - Поднялся, поправил
кепи и, помахивая дубинкой, не спеша двинулся по коридору. - Лос, лос.
Кровь со скальпа, смешиваясь с потом, тянулась по его спине липкой,
противной струйкой.
Женя с Викой ступали чуть дыша, от страха им хотелось по-маленькому, ноги
предательски подкашивались. Прохоров, напротив, держа руку у кобуры,
расстегнутой, сдвинутой по-эсэсовски на живот, нагло топал сапогами, он был
совершенно спокоен, но готов в любой момент взорваться - врешь, не возьмешь!
Однако никто на них и не посягал. Люди в хаки, рабы в балахонах проходили мимо,
занятые своими делами. И все же, завидев встречных. Толя Громов делал страшное
лицо и в целях маскировки хлопал Вику пятерней по ягодицам:
- Байне хох, русиш швайн, байне хох! Без эксцессов они добрались до лифта,
нажали кнопку вызова. Загудев, проснулись мощные электродвигатели, со скрипом
завертелись тяжелые колеса, плавно поплыл на тросах массивный противовес -
Господи, до чего же медленно! Наконец кабина прибыла, створки шахты разошлись, и
лифтер, тупорылый, бесцветно-аморфный здоровяк в хаки, что-то невнятно
прошепелявил, похоже, с зубами у него тоже было не очень.
- Я-а, я-а. - Радостно улыбаясь, Прохоров вошел последним, с ходу
приласкал лифтера в пах, в висок ив челюсть и, повернув ключ на приборной
панели, нажал самую нижнюю кнопку. - Поехали.
Во время спуска с трупа сняли пояс с кобурой, вооружили Вику. Узкий
балахон, туго перетянутый на талии, едва доходил ей теперь до середины бедер -
выглядела она воинственно и чрезвычайно сексуально. Женя из соображений
практических занялась обувью, но к моменту, когда лифт мягко вздрогнул и
остановился, успела снять с покойного только правый ботинок. Двери бесшумно
открылись, в лица резануло пронзительным светом ртутных ламп и удушливой вонью
подземелья.
- Быстро, быстро, быстро. - Высунувшись из кабины. Толя Громов глянул по
сторонам, мгновенно оценил обстановку и принялся содействовать разоблачению
лифтера - до белья, оказавшегося грязным и вонючим. Вскоре Женя была экипирована
на славу и на вырост.
- Все, уходим. - Ударом каблука Прохоров сломал приборную панель, вытащил
"вальтер", метнув-шись вперед, прижался к стене, махнул рукой: - Можно, все
чисто.
Они находились в широком, выдолбленном в скале туннеле, древний базальт
чуть заметно вибрировал, воздух был наполнен низким, рокочущим гулом, словно
где-то рядом крутилась огромная, чудовищной массы, юла.
- Стоп. - Прохоров осторожно приоткрыл дверь с надписью "Ахтунг",
незаметно пробрался на металлический балкончик, оглядевшись, вернулся. Гул был
таким сильным, что приходилось почти кричать. - Внизу машинный зал - дизельгенераторы,
вентиляторные установки, распределительные щиты, справа у стены, за
перегородкой, котельная. В углу четверо в хаки режутся в карты. Как мыслишь?
- Ну что ж, надо поздороваться. - Сняв с Вики пояс с кобурой, Громов
подтолкнул ее внутрь, к узенькой лесенке, ободряюще погладил по плечу.
Спускаясь следом, он внезапно раскатился похабным смехом, заорал на весь
машинный зал: - Руссиш швайн, камараден, руссиш швайн! Байне хох!
- Оставайся здесь. - Прохоров быстро оглянулся на Женю и, приветственно
размахивая руками, улюлюкая и гогоча, тоже помчался вниз, крепкая, сваренная из
толстых железных прутьев лестница обиженно загудела.
- Himmeldonnerwetter! - Радостно загалдев, любители азартных игр побросали
карты, плотоядно уставились на Викины бедра. - Schweinfest! *
* Праздник по случаю того, что зарезана свинья (нем.).
Швайнфест удался на славу: завалили сразу четырех свиней, из "вальтеров",
в упор. Пол, стол, карты, включая козыри, были залиты кровью, звуки выстрелов
утонули в гуле машин.
- Ну и что дальше? - Поставив на предохранитель, Серега сунул пушку в
кобуру, глаза его слезились от порохового дыма. - Умереть героями?
- Прежде всего девушку обуть, не дай Бог такие ноги поморозим. - Толя с
нежностью посмотрел Вике в лицо, опустив глаза, трудно сглотнул, голос его стал
хриплым. - Будем уходить вниз.
Он вдруг резко бросился в сторону, к литой чугунной крышке, блином
черневшей на полу, и с размаху прильнул к ней ухом.
- Ну вот, журчит, и искать-то не пришлось. Пока Вика одевалась, наскоро
обыскали помещение, нашли в шкафчиках фонари и ломик, открыли канализационный
люк. В нос шибануло смрадом и общественной уборной, теплой вонью фекалий,
тухляти
...Поділитися у соцмережах
