Жанр: Боевик
Магия успеха
...аев приобрел по
случаю некую старинную рукопись ранней послепетровской эпохи, посвященную
оккультизму. Через три дня его обнаружили мертвым в собственном кабинете -
совершенно седым, в луже собственной мочи, анализ крови показал, что перед
смертью он сошел с ума. Сразу после этого ассистент профессора, некий приватдоцент
Штильберг, бросил работу и, сняв квартиру в доме на окраине, занялся
оккультными опытами. Он взял себе псевдоним Отто Людвиг фон Третнофф.
- Да, господа, история - куда там Конан Дойлю! - Хозяин дома чуть заметно
улыбнулся, легко поднялся с кожаного кресла, а тем временем послышались легкие
шаги, дверь отворилась, и в гостиную вошла его супруга:
- Господа, ужин готов, милости просим. Стройная, пышноволосая красавица, с
тонким лицом и пристальным взглядом, Елена Рерих пользовалась в эзотерических
кругах известностью как медиум. Она страдала эпилепсией и в минуты,
предшествующие приступам, общалась с духами, проникала сквозь пространство,
слышала голоса.
- Лада, прошу. - Рерих с галантностью подал ей руку и чинно повел жену в
столовую, где сверкал хрусталь, блестело серебро и возбуждали аппетит изысканные
закуски на гостеприимно накрытом столе.
Гости потянулись следом - не токмо пищей духовной жив человек.
Год 1919-й
Близилась зима. По берегам речки Ждановки, что обтекает Петровский остров
с севера, обильно, к сильным холодам, краснели заросли рябины, липы вековые рано
сбросили листву, и среди пожухлой лебеды бродили только козы - мокрые, жалко
блеющие под проливным дождем. Вечерело. С Балтики задувал сильный, порывистый
ветер. Разводя волну на Неве, он парусил дождевую завесь, протяжно выл под
арками мостов и, пробирая до костей, заставлял бородатого, в мешковатом пальто,
человека ускорять шаг. Впрочем, тот и так спешил, насколько позволяли возраст и
здоровье, подорванное собачьей жизнью, - голод, холод, разруха. Указы, декреты,
расстрелы. Чертовы большевики Он, конечно, многое мог бы сделать для себя, но
это - табу, иначе пропадет сила, единственное, что осталось у него.
"Проклятое место". Придерживая шляпу, бородатый перешел Тучков мост и,
отворачивая лицо от резких струй дождя, поплелся по Петербургской стороне.
Безрадостное зрелище! Развалины, халупы обветшалые какие-то, кучи щебня,
поросшие крапивой. Зато на ржавом, из кровельных листов, заборе веселенький
плакатик: "Рабочий! Бей кровавую гидру контрреволюции!" Кто-то уже успел поперек
нацарапать похабное слово...
"Не ведают, что творят. - Человек в пальто прищурился и, неловко сплюнув,
обогнул заброшенный дом. - Черт попутал, а вразумить некому". Несмотря на
темень, он уверенно ступал по кирпичному крошеву и, миновав дощатый покосившийся
забор, двинулся пустырем - между раскопанных картофельных грядок, залежей
горелых бревен и треснувших фундаментов. Когда-то здесь тоже жили люди.
Светились окна, доносился детский смех и запах горячего хлеба, теперь же - ветра
вой, стук ливня по обрывкам крыш да крысиный писк среди развалин.
- Т-ш-ш-ш... - Не доходя кирпичной кучи, бородатый вдруг замер и, резко
вскинув руку со странно загнутыми пальцами, выкрикнул непонятное: - Малхут!
И сейчас же, словно ошпаренные, заскулили псы-людоеды - одичавшие,
сбившиеся в стаю, уже готовые вцепиться в глотку одинокому прохожему.
"Твари окаянные". Под истошный собачий вой тот пересек пустырь, тяжело
вздохнул и, загребая сапогами по лужам, превозмогая усталость, двинулся дальше.
Наконец он открыл калитку в заборе, миновал двор и начал подниматься по узкой
лестнице черного хода. Его ослабшие колени противно дрожали. Ступени были
скользкими, густо пахло плесенью, и казалось, что все здесь давно мертво, -
вокруг могильная тишина да темень склепа. "Первый, второй, пятый, ох, высоко".
На площадке седьмого этажа он остановился, перевел дух и только собрался
постучать, как массивная, с медным ящиком для газет, дверь открылась и на пороге
появился мужчина с канделябром:
- А я уж думал, что все забыли про меня. Давненько не виделись, святой
отец.
- Сан мой сложен давно, такого бога не приемлю. - Бородатый резко оборвал
его и тут же, сдерживая ярость, понизил голос до шепота. - Не время поминать
прошлое, Людвиг. Время пришло собирать камни...
- Башню до неба решил построить, преподобный? - Тот, кого называли
Людвигом, посторонился и, высоко подняв подсвечник, сделал приглашающий жест. -
Или побить кого надумал? Завтра луна пойдет на убыль, самое время.
Он был небольшого роста, с густыми, цвета бронзы, волосами до плеч, поюношески
стройный, хотя назвать его молодым было трудно. Огромный рубин на его
пальце напоминал сгусток запекшейся крови и слабо светился изнутри.
- Дальше не пойду. - Переступив порог, гость хлопнул дверью и вплотную
придвинулся к хозяину. - Оглянись по сторонам, Людвиг, раскрой глаза. Уже солнце
стало мрачным, как власяница, и луна сделалась как кровь, и небо скрылось,
свившись как свиток, и из дыма вышла саранча на землю. А из моря вылез зверь с
выблядками своими, число им легион, а имя - большевики. - Он вытер пену на губах
и, сверкнув глазами, застонал от ненависти. - Владимир Бланк, Лейба Троцкий, а
также прочие из сих вождей жизни не достойны. Их убьет Верховное повеление.
Большая церемония назначена на завтра, и ты должен быть с нами.
- Я должен только проститутке, которая лишила меня девственности. -
Рассмеявшись, Людвиг поставил канделябр на пол, и стали отчетливо видны его
ступни, маленькие, как у ребенка, обутые в туфли с железными пряжками. - Предать
смерти кучку иудеев не сложно, только Россию это не спасет. Отечество наше,
святой отец, обречено. - Он снова рассмеялся и, тряхнув волосами, с пафосом
возвестил: - Сказано же древними, что та страна, что населена рабами, полная
неверующих, лишенная пророков, быстро погибнет, измученная голодом и болезнями.
А впрочем, ладно. - Он вдруг поскучнел и, притушив дьявольский огонь в глазах,
вздохнул. - Коль отечество в опасности, нужно помогать своим братьям во Христе.
Мы ведь с тобой братья во Христе, а, преподобный? - И, услышав в ответ зубовный
скрежет, дружески тронул гостя за плечо. - Ну-ну, полно, не серчай. Сам ведь
сказал, не время поминать прошлое... Может, чайку?
При этом он улыбнулся и незаметно, словно фокусник, вырвал из шевелюры
бородатого волосок - длинный, сальный, наполовину седой.
- Не стану я с тобой чаи распивать. - Дернувшись, словно от удара тока,
человек в пальто отшатнулся и непроизвольно, по старинной привычке, осенил себя
крестом. - Не затем я к тебе пришел, Отто Людвиг фон Третнофф. В последний раз
тебя спрашиваю: хоть единожды в жизни употребишь свою силу во благо? Помни,
умрешь и ты, а там...
- Свят, свят, свят... - Хозяин дома перекрестился с издевкой, и в его
глазах снова зажглись дьявольские искры. - Спас Нерукотворный, ау, ты с нами?
Пресвятая Богородица, ты больше никого не родила? Тогда спаси, сохрани, не
выдай.- И, прищурившись, он уперся взглядом в бородатого. - Где?
Его породистое, с правильными чертами лицо было бледно и напоминало
посмертную маску.
- По этому адресу завтра в полночь.- Бородатый вытащил клочок бумаги и
осторожно, чтобы не коснуться чужих пальцев, протянул его Людвигу. - Воистину,
сотворим вред во благо.
Повернулся, щелкнул тугим замком и, не прощаясь, окунулся в смрадную
темень черного хода.
"Оревуар, преподобный. - Губы Людвига растянулись в усмешке, и,
содрогнувшись от застарелой ненависти, он двинулся по длинному, извилистому
коридору. - Еще неизвестно, будет ли счастливым твой путь". Скоро он остановился
перед неприметной, под цвет обоев, дверью, отомкнул ее двумя ключами и, высоко
подняв подсвечник, вошел в небольшую, без окон, комнату.
Внутри было странно. Стены покрывала белая материя, под потолком, указывая
направление на север, висело чучело питона, воздух был ощутимо плотным от
благовонных дымов.
- Именем отца моего. - Людвиг ловко зажег масляную лампу и, отдернув
занавеску, разделявшую помещение надвое, подошел к некоему подобию стола,
застеленному пергаментом с изображением пентаграммы.
Шепча непонятное, он добела раздул угли в курильнице, бросил поверх них
ладану, белой смолы и серы и, странно усмехнувшись, отправил следом волос,
вырванный из шевелюры недавнего гостя.
Тот тем временем был уже далеко. Шаркая размякшими подошвами, он перешел
Тучков мост и, хрипло дыша цинготным ртом, принялся забирать левее, на Средний.
"Скверну надобно выжигать огнем". Все его мысли были о дне грядущем, дне,
на который назначена Большая церемония. Самые достойные из обладающих силой
соберутся завтра и, воздействуя своей волей на законы природы, обрекут на гибель
кучку выблядков рода человеческого. Отнявших у него жену, сына, привычную
жизнь...
- Помогите, грабят! - Где-то совсем неподалеку в мрачном лабиринте дворов
раздался истошный визг, тут же последовали выстрелы, и крики смолкли, только
угрюмей засвистел в разбитых окнах ветер.
"И помрачились солнце и воздух от дыма из кладезя. - Бородатый споткнулся
и, горестно покачав головой, застонал сквозь осколки зубов.- Господи, что
творится в душах людских! Ни страха, ни совести не осталось, лишь посулы
большевистские, суть соблазн адский. Ничего, конец этому близок. Толпа без
зачинщиков и есть толпа - тупое и бездушное скопище. Сгинут главные большевики -
остальные разбредутся. Или истребят друг друга, аки псы бешеные".
Миновав Пятнадцатую линию, он свернул налево, двинулся по направлению к
Неве и уже недалеко от дома вдруг привалился к стене - не стало сил. "Это что
еще за глупости. - Охнув, бородатый заставил себя сделать шаг и тут же, ощутив,
как в сердце спицей засела боль, затаил дыхание. - Пустое, сейчас пройдет".
Закрыв глаза, он представил, как затопит свою буржуйку, заварит желудевый кофе,
достанет спрятанный от крыс ломтик хлеба из мякины - липкий, отвратительный, но
все же хлеб. "Сейчас, сейчас". Не в силах разлепить веки, бородатый зашатался,
судорожно хватанул ртом воздух, и последнее, что он услышал, был стремительно
приближающийся свист. Сорвавшийся с крыши лист железа огромной опасной бритвой
снес ему голову.
В то же самое мгновение Людвиг рассмеялся, хохоча, вышел в коридор и,
подняв телефонную трубку, неожиданно сделался серьезен:
- Барышня, пожалуйста, коммутатор ЧК.
Ночь выдалась ясной. Тучи разошлись, ветер стих, и на чернильном небе
высыпали звезды - во множестве, словно серебряные брызги. Слегка подмораживало,
и льдинки на лужах хрустко лопались под колесами "руссо-балтов" и "паккардов".
Машин было с десяток. Натужно ревя моторами, они неслись по опустевшим улицам, и
после них еще долго висела в воздухе бензиновая вонь. Наконец, потушив фары,
колонна встала, и из машин вышли люди, вооруженные, в кожаных штурмовых куртках.
Их выцветшие от ненависти и расширенные от кокаина глаза горели исступлением,
бессонные, полные кошмаров ночи избороздили морщинами их лица, и в повадках их
было что-то шакалье - хищное, кровавое и в то же время осторожно-трусливое.
Крадучись, они направились к особняку - двухэтажному, стоящему на отшибе, и, как
только заняли позицию, старший из них дал сигнал. Взревев моторами, машины
ринулись вперед и, с ходу взяв здание в полукольцо, залили его светом фар. А
входные двери уже трещали под натиском крепких ног, обутых в офицерские, не по
размеру, сапоги. Миг - и дюжие руки высадили рамы, с хрустальным звоном
посыпались стекла, и, кроша их Подошвами, люди в кожанках ворвались внутрь.
Все комнаты были пусты, кроме небольшого зала на первом этаже, где
собралось человек двадцать. Царил полумрак, было холодно и тихо. Перед
портретами совнаркомовцев горели свечи, рядом на полу белели знаки каббалы и
лежала небольшая кучка пепла. Это все, что Осталось от пергамента с Великим
повелением - магическим текстом, начертанным кровью, прочитанным с особой
церемонией и сожженным со страшным заклятием. Собравшиеся в зале находились в
трансе, неподвижные, с закрытыми глазами, они напоминали о своем присутствии
лишь облачками пара, поднимавшимися в такт с их дыханием.
- Стоять! - Люди в кожанках взвели курки и, не спросив имен, открыли
сумасшешдую стрельбу - молча, страшно, не глядя своим жертвам в глаза, лишь
пороховой дым столбом под потолок.
Маузерные пули, насквозь пронзая человеческую плоть, дырявили узорчатый
паркет, щепили мебель из карельской березы и оставляли глубокие отметины на
изысканной лепнине стен. Все было исполнено в точности: с людьми покончили
быстро и без ненужных разговоров. Едва пороховой дым рассеялся, тела
расстрелянных были облиты бензином и в мгновение ока превратились в смрадный,
жирно чадящий костер.
"Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем". Отворачиваясь от языков
пламени, люди в кожанках погрузились в машины, старший дал сигнал, и, сверкая
фарами, "руссо-балты" и "паккарды" покатили прочь. Рычание их моторов скоро
стихло, и далеко в ночи было слышно, как лопаются струны на горящем рояле. С
треском летели искры, плавилось железо кровли и корчились в огне погреты тех,
кто всю Россию превратил в бушующий костер. А сверху изливала свой равнодушный
свет луна, и убывающий диск ее напоминал надкушенный молочно-белый блин.
Год 1926-й
- Присаживайтесь, Александр Васильевич, прошу вас. - Начальник Спецотдела
Глеб Бокий указал на кресло и принялся ловко сворачивать цигарку из ароматного
табака и желтой папиросной бумаги. - Ну, каков же результат?
Внешность обманчива. Кто бы мог подумать, что этот интеллигентный,
обаятельный мужчина с добрым взором, хорошими манерами и приятным, негромким
голосом был одним из организаторов красного террора! Происходя из старинной
дворянской семьи, будучи человеком честным и глубоко порядочным, он был далек от
личных амбиций и свято верил в справедливость, торжество революции и
окончательную победу добра. Однако в последнее время веры этой у него
поубавилось. На дворе уже двадцать шестой год, пора бы утихнуть классовой борьбе
и начаться долгожданной светлой жизни, но по-прежнему рекой льется кровь, в
партии процветают карьеризм и угодничество, в органах ключевые должности
занимают "липачи" типа Трилиссера и Ягоды, а у кормила власти прочно окопался
усатый выскочка с замашками уголовника. Стоило ли ради этого гнить на каторге,
зарабатывать туберкулез и стрелять людей сотнями без суда и следствия? Топить в
баржах, рубить шашками, жечь в паровозных топках, класть на рельсы, разрывать
конями, медленно убивать в герметичной, нагреваемой над
огнем "пробковой" камере...
- Результат хоть и ожидаемый, но тем не менее вызывающий восторженное
головокружение. - Расстегнув кожаную куртку, начальник лаборатории
нейроэнергетики Барченко опустился в кресло, от возбуждения зрачки его
маленьких, глубоко посаженных глаз расширились неимоверно. - Гипотеза об Арктиде
- Гиперборее - нашла еще одно прямое подтверждение!
Его жизнь складывалась странным образом.
Идеалист по натуре, мистик по убеждениям и в то же время настойчивый
ученый-практик, он подчас оказывался в центре таких политических интриг, что
вряд ли был в состоянии адекватно оценить свою роль в происходящих событиях. Еще
в студенческие годы случай свел его с профессором Кривцовым, верившим, что в
глубинах Азии существует тайная страна Шамбала, духовный центр планеты, надежно
сокрытый от вторжения непосвященных. Там "обнимаются Небо и Земля и соединяются
концы года", там наш мир соприкасается с высшим сознанием, там ворота в обитель
Небесного Света. Именно в Шамбале следует искать хранителей эзотерической
мудрости - махатм, знания которых могут дать человеку полную власть над миром.
Вдохновленный рассказами Кривцова, Барченко с головой уходит в мистику, вплотную
занимается изучением паранормальных возможностей человека. Его работоспособность
не знает предела: он создал приборы, позволяющие экспериментально установить
эффект телепатии, и в 1911 году провел ряд сенсационных опытов по передаче мысли
на расстоянии. Его интересует все, связанное с древней историей и культурой, он
пишет научно-фантастические романы, упорно занимается, ставит опыты и скоро
приобретает широкую известность как эзотерист, оккультист и талантливый ученыйбиолог.
Эксперименты, лекции, членство в масонской ложе. После революции
Барченко был приглашен Бехтеревым в Институт мозга и высшей нервной
деятельности. Он работал в то время над созданием нового универсального учения о
ритмах, связывавшего космические феномены с явлениями общественной жизни. Однако
обстоятельства сложились так, что ему пришлось уехать в Мурманск и возглавить
экспедицию на Кольский полуостров для изучения таинственного психического
феномена эмерик. За два года пребывания на севере Барченко подробно изучил район
культовых сооружений на берегах Сейдозера, много общался с местными шаманаминойдами
и пришел к выводу, что в глубоком прошлом существовала некая
протоцивилизация, оставившая на Кольском полуострове впечатляющий памятник
практической магии. В лапландских волшебниках он разглядел последних жрецов той
древней культуры, отзвуки которой сквозили в старинных легендах о загадочной
Стране Белых Вод. И не является ли таинственная Шамбала последним оплотом этой
изначальной, идущей из глубины тысячелетий Традиции?
Исследования, направленные на изучение эмерика - массового гипноза и
связанных с ним феноменов, привлекли внимание ОГПУ. Чекисты видели мир как
огромную информационную систему, из которой посредством манипуляций с
человеческой психикой можно черпать сведения самого тайного и интимного
свойства. В результате при СПЕКО была создана секретная лаборатория, и судьбы
Бар-ченко и Бокия, этих двух людей, одержимых верой в торжество изначальной
мудрости, странным образом переплелись. До самой их смерти,- одного расстреляют
в тридцать седьмом, другого на полгода позже.
- Значит, прочитали все-таки? - Бокий удивленно покачал головой, выпустив
дым колечком, с уважением посмотрел на Барченко. - Прямое знание? Проводили
сеанс?
- Да, пришлось связаться с ноосферой. - Тот кивнул, вытащил не очень-то
свежий носовой платок и начал протирать очки. - Знаете, такие яркие, образы, до
сих пор глаза болят.
Барченко был сильным "аномалом", впадая в транс, он мог напрямую
контактировать с информационным полем Земли, правда, потом его мучили головные
боли и тошнота. Однако на этот раз оно того стоило, он сумел прочитать
загадочные идеограммы - дощечки с руническими знаками, которые нашли у
странного, полупомешанного крестьянина, выступавшего на площадях с непонятными
проповедями. Поначалу юродивого забрали в сумасшедший дом, затем он попал на
Лубянку и уже здесь оказался в поле зрения Спецотдела.
- Вдаваться в подробности не буду. - Чуть заикаясь от волнения, Барченко в
нетерпении потер ладони, на выпуклых скулах его выступили розовые пятна. -
Постараюсь изложить канву. Речь идет о материке Арктида, находившемся на месте
Северного Ледовитого океана. Именно там и располагалась загадочная Гиперборея,
великое Полярное царство. Столица ее, Пола, что значит "покой", находилась
непосредственно около точки географического полюса земли. Древние греки называли
город Ортополисом, дословно - "город Вертикали", "город Земной Оси". Впрочем,
Пола не представляла собой город в современном смысле этого слова. Это была
единая система замков по берегам внутреннего моря Арктиды - Великого
Вращающегося Озера. Цивилизация Гипербореи не являлась техногенной, в ее основе
лежали психоментальные, то есть магические ресурсы общества, и подобное
расположение метрополии создавало наиболее благоприятные возможности для
глобальных магических операций. "Для странствия по глубинам необходим покой!" А
максимум физического покоя планеты приходится на ее ось. Ось - Мировое Дерево -
была неким сакральным символом Гипербореи. Об этом говорят и древние северные
мифы, как тут не вспомнить скандинавских асов из страны Оз, то есть людей,
обладающих могуществом богов, из города Оси. - Барченко замолчал, поймав крайне
заинтересованный взгляд Бокия, торжествующе усмехнулся. - Однако это лишь форма, - Не стоит беспокоиться, Людвиг, мне нравятся зрелые женщины. - Он
брезгливо скривился, выудив из кармана платок, промокнул вспотевший лоб. -
Будите дежурного и по домам, толку сегодня все равно не будет.
- Как скажете, коллега. - Поднявшись, фон Третнофф облачился в длинное,
мешковатое пальто, надел странную, с высокой тульей шляпу и, выбив трубку прямо
на стол, неторопливо пошел к дверям. По пути он задержался возле спящего
чекиста, с ухмылочкой похлопал его по плечу: - Вставай, труба зовет, - и уже на
пороге подмигнул Барченко: - Оревуар, дрожайший коллега. Гекам Адонай!
В нелепом своем наряде он напоминал злобного средневекового чернокнижника.
Барченко промолчал. Ему ли, посвященному розенкрейцеровской степени, не знать,
что "гекам Адонай" - "месть Адонаю" - девиз тридцатого масонского звания? Да,
этот мир несовершенен и несправедлив. Да, Адонай - это бог мрака, зла, суеверий,
заблуждений, постоянно преследующий человечество. Да, он выгнал людей из рая,
издевался над ними, предавал смерти, топил, сжигал, обрекал на произвол диких
зверей. Сказать тут нечего...
- Смело мы в бой пойдем.- Дежурный заворочался, непроизвольно лапнул
кобуру и принялся подыматься.- Как родная меня мать провожала... На дорогу сухих
корок собирала...
Слюна с уголков его рта тянулась на застиранную белую косоворотку.
"Здравствуйте, Дорогой друг!"
"Слушаю вас с напряженным вниманием, Аналитик..."
"Вначале позволю себе небольшую историческую справку. Отто Людвиг фон
Третнофф происходит из семьи разорившихся немецких аристократов, приехавших в
Россию в восемнадцатом веке в поисках лучшей доли. Родился ориентировочно в
период между 1855 и 1860 годами, закончил Петербургский университет и где-то к
1900 году получил звание приват-доцента. Специализировался на естественных
дисциплинах. Увлекался палладиз-мом, культом Люцифера, был вхож в масонские
ложи, а с 1908 года посещал эзотерический кружок доктора Барченко. В 1914 году
он женился на баронессе Эмме фон Штерн, в жилах которой текла кровь
Гогенцоллернов, в 1916 году супруга его умерла при родах, оставив дочь Хильду и
огромное состояние. После революции фон Третнофф примкнул к большевикам, с
середины двадцатых работал в лаборатории нейроэнергетики под руководством все
того же доктора Барченко, с начала тридцатых годов в компании экстрасенса
Орландо и доцента Луни занимался организацией показательных судилищ на потребу
великому кормчему. В то время в следственной практике существовали два
направления - "физики" и "химики". Первые ломали подследственным ребра, вторые
воздействовали наркотиками, психотропными средствами, в частности полями высокой
частоты, а также прибегали к гипнотическому внушению. Руководство "химиками"
осуществляла дочь Дзержинского - Маргарита Тельце..."
"Яблочко от яблони..."
"Кстати, Сталин стараниями небезызвестного Гурджиева являлся посвященным
высокого уровня, да и Феликс Эдмундович, с юношества будучи истовым католиком,
тоже неплохо разбирался во всей этой оккультной кухне..."
"Весьма интересно, Аналитик. Но нельзя ли поближе к нашим баранам?.."
"Можно, конечно, хотя... Как вам понравится, например, следующее?
Компьютерная программа поиска двойников определила, что на фотографии Отто
Людвига фон Третноффа, сделанной в 1902 году, изображен основатель так
называемой саксессной магии, известный оккультист и мистик Георгий Генрихович
Грозен. Умерший... - вы крепко сидите на стуле? - совсем недавно, в девяностых
годах!"
"В возрасте ста тридцати с чем-то лет? Столько не живут..."
"Тем не менее. Дорогой друг, тем не менее. Более того, Анастасия Павловна
Шидловская скорее всего состоит с ним в самом близком родстве. Характерные
лицевые признаки, знаете ли, и все такое прочее. В общем, девяностопроцентная
вероятность!"
"Благодарю, Аналитик. Привет тонким мирам..."
ГЛАВА 20
Глянцевая поверхность воды, сверкавшая у подножия косогора, стремительно
приближалась, и было в ее приближении нечто неописуемо страшное. Прохоров
кувыркался через голову, словно подстреленный заяц, и никак не мог остановиться.
Он скользил по сыпучему песку, хватался, обдирая в кровь ладони, за кусты, но
все тщетно. Поверхность взорвалась фонтанами брызг, Сергей отчаянно закричал
и... Ужас навалился душной, вязкой тяжестью, тренированные мышцы сделались
беспомощными и непослушными, превратив его тело в намокшую тряпичную куклу,
мыслей не стало, кроме одной - это конец... конец... конец...
...И, как всегда бывает во сне, за секунду до окончательной гибели пришло
осознание, что это не наяву. Облегчение, которое испытываешь в миг освобождения
из-под власти кошмара, не сравнится ни с чем. Прохоров вынырнул на поверхность,
прокашлялся, с трудом разомкнул слипшиеся ресницы...
И вдруг понял, что особенно-то ничего не переменилось. Его по-прежнему
окружал плотный, непроницаемый мрак. "Такую мать! - Слегка запаниковав, он
рывком сел. - Где я, что... ой, блин..." Рядом слышалось дыхание явно
бодрствующего мужчины, и Прохоров осторожно протянул руку:
- Эй, кто здесь?
В ответ заворчали:
- Я что тебе, Сергей Иванович, девка, чтобы впотьмах лапать?.. - Было
слышно, как Лысый смачно почесался, разминая пальцы, захрустел суставами. -
Димон, ты живой?
После только что перечувствованного во сне звук знакомого голоса показался
Сергею ангельской музыкой. Реальность, кажется, понемногу возвращалась на место.
Но почему же все-таки здесь было так темно?..
- Во отходняк... Чего ж мы нажрались-то так? Чернил или спирта
метилового?..- отозвался откуда-то слева быкообразный. Он громко, протяжно
зевнул, потом виртуозно выругался. - С добрым утром, тетя Хая!
- Вам посылка из Шанхая, - шмыгнул перебитым носом Толя Громов.
Повозившись в темноте, он присел на корточки, пошарил рукой. - А это чьи мощи?..
- Отлезь, Палач!..- Товарищ Сухов резко отстранился, в голосе его
вибрировала тревога, показавшаяся Прохорову очень знакомой. - Мужики, что
сл
...Поділитися у соцмережах
