Жанр: Боевик
Победителей не судят
...т, получил специальность маркшейдера, что на русский
язык можно перевести как
горный штурман
. Он давал направления подземных
выработок, указывал, куда рыть, где, вниз или вверх, вправо или влево, с таким
расчетом, чтобы эта вот нора лоб в лоб столкнулась с другой норой, которую
несколько лет, несколько километров рыли навстречу. Причем стыковка должна быть
настолько точной, чтобы совпали даже головки рельсов, которые тут же
прокладывали для вывоза вагонетками породы.
И надо же — добивался Анфилогов того, что головки рельсов сходились с
ошибкой всего в несколько миллиметров. Но, убедившись, что подобную работу он
выполнить в состоянии, Анфилогов тут же потерял к ней всякий интерес и, пока не
поздно еще было, пока был молод и неистов, закончил что-то юридическое,
какие-то курсы, потом еще что-то за-°чное, потом поступил в милицию, некоторое
время побегал оперативным работником. Начальство, учитывая, что у него хоть и
горное, но все-таки высшее образование, доверило ему следовательскую работу.
И не ошиблось.
Маркшейдерские расчеты приучили Анфилогова к такой четкости, такому
вниманию к любой цифре, имени, дате, названию, к такому неприятию малейших,
можно сказать, миллиметровых расхождений в показаниях различных людей, что
сразу стало ясно — это настоящий следователь. Как и маркшейдер, он всегда знал,
где рыть, чтобы самые противоречивые показания состыковывались, как и рельсы в
его подземной деятельности.
Были и недостатки, которые опять же являлись продолжением его достоинств,
— Анфилогов обладал какой-то сверхчеловеческой настырностью, явно выходящей за
пределы целесообразного. Его пытались остановить, образумить, но напрасно.
Именно здесь Анфилогов видел свое назначение и получал от этого не просто
удовольствие, а высшее наслаждение. Причем ему безразлично было наказание,
которое получал вычисленный им преступник, тот мог быть вообще оправданным, и
это нисколько Анфилогова не трогало — он сделал свою работу, а остальное его не
касалось.
И опять же, как продолжение этого недостатка, следовало достоинство —
Анфилогов легко и непосредственно общался не только с законопослушными
гражданами, но и с людьми явно криминального толка, а то и законченными
бандюгами. И это нисколько не уязвляло его, нисколько не трогало.
Присмотревшись к Анфилогову внимательнее, пристальнее и подозрительнее,
можно было сделать жесткий вывод — он боролся не столько с преступностью,
отстаивая жизнь и достоинство граждан, сколько ублажал собственные желания и
капризы. Но поскольку они совпадали с указаниями начальства, Анфилогов был на
хорошем счету. Но о повышении ему мечтать не приходилось. Не вписывался он в
устоявшийся образ руководителя, наставника. В его поведении, в суждениях
постоянно прослеживалось если не легкомыслие, то какая-то вольность,
снисходительное отношение к закону.
Прохладное отношение руководства к Анфилогову нисколько того не огорчало,
он был этому даже рад, поскольку мог вести себя свободнее тех, кто был угнетен
начальственной любовью и стремлением выглядеть правильно и неуязвимо.
Да, конечно, раскованность в работе выглядела недостатком, даже
ущербностью, но все искупалось преданностью делу, которой не мог похвастать
самый усердный служака. Искренняя увлеченность видна каждому. Следовательский
талант Анфилогова тоже был очевиден, как и его неподкупность, — в этом тоже
никто не сомневался. Таких людей сейчас чрезвычайно мало в любой профессии,
поскольку преданность делу и бескорыстность перестали быть ценимыми качествами.
Теперь поощряется умение подать себя, свои успехи, как бы скромны они ни были,
го- товность ладить с руководством, вести себя по правилам, не возникать там,
где не положено, но неизменно оказываться там, где выгодно и лестно.
Отношения с законом у Анфлогова были какие-то товарищеские, если не
сказать — панибратские. Нет, он не был рабом закона и не сверял каждый шаг с
Уголовным кодексом. Другими словами, Анфилогов позволял себе судить о
виновности того или другого человека, не дожидаясь, пока это сделает суд.
Тот же Касьянин...
Возможно, другой следователь, менее самоуверенный и более скованный
правовыми ограничениями, заподозрив человека в убийстве, повел бы себя иначе —
вызвал бы на допрос, начал устраивать очные ставки и в конце концов добился бы
признания. Анфилогов этого всего делать не стал, но и работы не прекратил. Он
несколько дней ходил по гулким этажам недостроенных домов, общался с бомжами,
пьяницами, наркоманами и наконец узнал то, что и хотел узнать, — стрелял
человек, который гулял со светлой собакой средних размеров. При этом несколько
свидетелей уточнили, что у собаки были длинные уши и мохнатый хвост. А если
учесть, что за некоторое время до этого Касьянин попал в больницу, избитый
ночью на пустыре, то у него были основания вооружиться, были основания пустить
револьвер в ход... Да и вел себя Касьянин двусмысленно, от вопросов уходил,
лукавил и не скрывал этого.
Анфилогову все стало ясно.
И что же он делает?
Ничего.
Для себя он решил, что ему лучше не вмешиваться не потому, что чего-то
опасался, нет, просто подумал, что так будет лучше, справедливее.
В этом его поступке было не так уж много вызова и непочтительной дерзости
по отношению к закону, как может показаться. Пришло время, когда люди
усомнились в законе — и в его силе, и в его надобности, и в его справедливости.
И по мере своих возможностей старались худо-бедно обходиться без государства,
без всевозможных его служб и ведомств. А если уж такой возможности у них не
было, то и от государства, и от закона пытались попросту откупиться.
Откупались, получалось.
И от закона, и от его представителей. Если уж взятки берут помощники
президента, министры, если даже сам государственный прокурор сидит за взятки,
то о чем может быть речь, о чем речь!
Единственное, что позволил себе Анфилогов, это отдаться на волю волн. Он
не старался делать вид, что ничего не видит, не знает, не слышит. Прекрасно он
все видел, знал и слышал, отчетливо осознавал, что никогда его родная контора
не вступится за него, не сможет его защитить, если возникнут неприятности с
криминальными ребятами. И потому старался не вступать в непримиримые отношения
с кем бы то ни было. А если этого не удавалось, то надеялся он только на самого
себя, на скромные свои силы.
И получалось, пока получалось.
Анфилогов очень быстро понял, что по сквозняковым, насквозь продуваемым
этажам недостроенных бетонных громад он прошел не первым. К кому бы он ни
обращался, все чуть ли не в один голос говорили ему о том, что у них уже
побывали немногословные ребята и задавали те же вопросы. Значит, следствие
ведет не только он — пострадавшая сторона жаждет мести. И спокойные ребята, как
и он, знают, что убийца их товарища выгуливает светло-рыжую собаку с длинными
ушами и мохнатым хвостом. На три дома такая собака была только у одного
человека.
Он не успел предупредить Касьянина, просто не успел. Поэтому убийство
Ухалова было для него полной неожиданностью. Анфилогов не ожидал такой прыти от
этих ребят, с которыми старался не ссориться, понимая, что сила на их стороне.
Но их суд оказался слишком скорым.
Они поступили неправильно, чуть крутовато, нарушили перемирие и потому
совершили явную
ошибку в объекте — охотились за одним, а убили другого.
Анфилогов почувствовал острую личную обиду, личную оскорбленность. Да,
убили Ухалова, но по морде дали ему, Анфилогову. По правилам, ребята должны
были подойти и объясниться. Они этого не сделали. Значит, и от него не могут
требовать слишком строгого соблюдения правил.
Извините, ребята, извините, — время от времени повторял Анфилогов,
направляясь к участковому. — Извините, но так не поступают, мы с вами так не
договаривались...
Анфилогов прекрасно владел собой. Почти невозможно было вывести его из
себя, заставить нервничать. Никто никогда не видел его кричащим, никто не
слышал, чтобы он просто повысил голос. С людьми он разговаривал спокойно и чуть
снисходительно, как бы понимая их слабости и несовершенства. А если к этому
добавить его способность в любой момент широко и искренне улыбнуться, показав
замечательные свои зубы, то можно вполне представить Анфи-логова в любом
обществе.
Но, войдя к участковому Пияшеву и увидев собравшихся там людей, сидящих на
казенных стульях вдоль стен, Анфилогову понадобилось все его самообладание. Сам
участковый сидел за фанерным одно-тумбовым столиком, выглядел взволнованным и
даже растерянным, лицо его было в красных пятнах, взмокшие волосы торчали в
беспорядке, форменная фуражка лежала на пыльном подоконнике как предмет
неуместный и даже смешной. А вдоль стен расселись в позах свободных и ленивых,
вполуразвалку, скучающе... Да, здесь собралась вся местная банда, державшая в
подчинении все торговые, ремонтные, питейные и прочие заведения.
Анфилогов по своей привычке чуть приоткрыл дверь, просунул голову, и его
радостная улыбка тут же окаменела. Но прошло несколько секунд, и улыбка снова
ожила, сделалась даже шире и искреннее.
— Я вас приветствую! — сказал Анфилогов, все еще по ту сторону двери.
— Входи, Ваня, — ответил участковый с явным облегчением. Чувствовалось,
что он обрадовался появлению следователя, надеясь если не на избавление от
сурового разговора, то хотя бы на поддержку.
— Спасибо, Саша. Всегда рад. А почему вы все такие невеселые? Что-нибудь
случилось? — Анфилогов прошел наконец в дверь, закрыл ее за собой и улыбчиво
посмотрел на присутствующих. Он их знал, встречался почти со всеми по разным
криминальным поводам, и его здесь тоже все знали.
После смерти Пахомова, сраженного дробовым касьянинским зарядом, власть в
банде перешла к Валерке Евладову — он сидел в темном углу, сонный и какой-то
недовольный. Встретившись взглядом с Анфилоговым, кивнул, и во время кивка
четко обозначился второй подбородок. Шея у Евладова была полная, мокрая от
пота, и, конечно, висела на ней золотая цепочка, но не слишком толстая, средних
размеров цепочка, граммов на сто, не больше.
По обе стороны от Евладова сидели телохранители — какие-то нервные,
тощеватые ребята. Может быть, рядом с массивной фигурой хозяина казались они
недомерками, сидели на стульях, как перед прыжком, готовые тут же выскочить в
окно, выбежать в дверь, распластаться на полу, сделать все, чтобы защитить
Евладова, устранить любую опасность. Несмотря на жару, оба были в клетчатых
пиджаках.
Анфилогов увидел еще двух гостей, сидевших у стены напротив участкового.
Эти были в джинсах и майках, чувствовали себя уверенно, поглядывали с
интересом, оценив необычность положения.
Следователь хорошо знал обоих, они побывали в его кабинете, с ними не один
раз вел он беседы долгие и, как оказалось, бесполезные. Ребята эти, Коля
Артюшин и Гена Закотеев, были грамотными, с высшим образованием, со спортивной
закалкой и при этом полные беспред ел ыцики. Не было на белом свете ничего, что
могло бы их остановить, заставить усомниться в собственных действиях, дрогнуть
или отступить. Обоим было где-то по тридцати или около того, они не устали еще
ни от обычной жизни, ни от бандитской, и в той и в другой находя самые
разнообразные удовольствия.
До сих пор им везло, они не попадались, не сидели, и мир представал перед
ними полным соблазнов и удовольствий. И самое главное — этот мир лежал у их
ног. Весну они провели на Кипре, загорели на Канарских островах, вернулись
красивыми и ублаженными. С темнокожими заморскими красотками оба вели себя
почти одинаково — властно и щедро, улыбчиво и загадочно. Красоткам нравятся
такие ребята, их манера ухаживания, хотя ухаживания как такового
и не было вовсе.
Смерть Пахомова — неожиданная, нелепая и бестолковая — удручала их
недолго, до того момента, когда вершилась месть — скорая и справедливая.
Анфилогов был уверен, что именно эти двое и убили несчастного толстяка Ухалова,
решив, что именно он расправился с их главарем.
— Не помешал? — спросил Анфилогов, еще раз окинув всех взглядом быстрым и
внимательным.
— Садись, — протянул Евладов. — Гостем будешь, — добавил он,
усмехнувшись.
— А хозяин кто? — спросил Анфилогов, выдав этим вопросом еще одну свою
слабость — не прощать пренебрежения. И не только к себе. Его охватывал легкий,
управляемый, но все-таки гнев, когда вообще видел чью-либо спесивую
снисходительность.
— Медведь хозяин, — ответил Евладов.
— Слышали — медведь мальчика загрыз в зоопарке? — некстати спросил
участковый.
— Медведь — он такой, — протянул Евладов. — Хоть кого загрызет. И не
чихнет. А, гражданин начальник? Верно говорю?
Следователь улыбчиво посмотрел на Евладова, снова окинул всех взглядом.
— По какому поводу собрались?
— О жизни ребята хотят поговорить, — ответил участковый.
— А заодно и о смерти, — добавил Закотеев, решив, видимо, что и ему пора
вмешаться в разговор. — Смерть стала наведываться в наши владения... В газетах
пишут, по телевидению картинки показывают. Наш район стал знаменитым, на
высоких совещаниях о нем говорят, внимание уделяют.
— Это хорошо или плохо? — спросил Анфилогов.
— Плохо! — резко бросил Евладов и распрямился на своем стуле. — Патрули
ездят взад-вперед чаще, чем обычно, нашему другу участковому задания дают, чтоб
бдительнее был, внимательнее вокруг себя смотрел, докладывал чтоб обо всем
подозрительном, что происходит на его территории, да, Саша?
— По-разному, — уклонился Пияшев от ответа, бросив быстрый взгляд на
Анфилогова — заметил ли тот издевку в словах бандита. Заметил. Издевку
Анфилогов замечал сразу и тут же впадал в тихое бешенство. Не повышая голоса,
он произносил слова самые, казалось бы, неуместные, самые раздражающие.
— Решили помочь участковому?
— А что, мы — всегда пожалуйста... И недорого возьмем, — усмехнулся
Артюшин и оглянулся на главаря — как, дескать, я их подсек! — Хотя два трупа за
неделю, это не так уж и много.
— Еще будут, — сказал Анфилогов.
— Да? — удивился участковый.
— Трупы, они такие, — засмеялся Евладов в своем затемненном углу. — Им
только волю дай, так и посыпятся, так и посыпятся!
— Я не шучу, — сказал Анфилогов.
— Я тоже, — отозвался Евладов. — Мы вот поговорили немного с Сашей...
Выразили ему свое недовольство, сделали замечание о неполном соответствии...
Есть такой вид порицания.
— Есть, —чкивнул Анфилогов. — Чем же вы недовольны? С какими такими
обязанностями он не справляется? Какие ваши указания не выполняет?
— От злодейского выстрела погиб наш человек, надежный и верный товарищ...
Убийца не найден,
более того, как выяснилось, нет даже подозреваемых... Да, Саша?
— Работаем, — откликнулся Пияшев.
— Плохо работаете. Недостаточно. Неубедительно. Поэтому и говорю о
неполном соответствии. Мы вынуждены были сами заняться поиском преступника.
Отложили в сторону дела, отменили отпуска, понесли громадные убытки, поскольку
наши партнеры решили, что если убит наш руководитель, значит, с нами можно
поступать как угодно, можно пренебрегать, можно послать подальше... Я внятно
выражаюсь?
— Вполне, — кивнул Анфилогов, и все увидели, как в полумраке сверкнули его
белоснежные зубы. — Можете продолжать.
— Продолжу, — проговорил Евладов, и все сразу почувствовали, как комната
наполнилась скрытой, еле сдерживаемой злостью. — Повторяю — мы понесли убытки,
но это нас не остановило. Мы должны были доказать деловым партнерам, что
поступать с нами пренебрежительно... нельзя. За два дня мы нашли убийцу. За два
дня.
— И уже расправились? — спросил Анфилогов.
— Не успели, — улыбнулся Евладов. — Мы хотели разоблачить его и сдать в
руки правосудия, но нас опередили. Этот подонок не только Пахома порешил.
Маньяк какой-то. Псих ненормальный. — Литературный критик, — уточнил
Анфилогов.
— Надо же, как замаскировался! — восхищенно воскликнул Закотеев. — Это
додуматься надо!
— Не ваша ли машина стояла на повороте, рядом с пустырем, где было
совершено убийство Ухалова? — спросил Анфилогов. — Некоторые утверждают, что
она простояла там несколько часов.
— Мало ли где могла стоять наша машина, — небрежно махнул рукой Евладов. —
Да и наша ли... Сейчас столько совершается убийств... Куда ни плюнь,
обязательно на место преступления попадешь.
— Пока машина стояла, — продолжал Анфилогов, — дождь прошел... Очень
четкие следы протектора остались... Со всеми подробностями, с повреждениями,
сбоями... Все отпечаталось.
— И о чем это говорит? — расхохотался Закотеев. Его Канарский загар был
виден даже в полутемной комнате. К тому же Закотеев продуманно надел белую
майку с пальмами, видимо, привезенную с тех самых островов.
— Не в этой ли машине дожидались убийцы, пока жертва покажется из дома...
Не на этой ли машине они и уехали... Так вот мне подумалось.
— Ну, подумалось, и хорошо, — Евладов поднялся. — Спасибо за приятную
беседу, за гостеприимство. Спрятали нас от такой жары, от такой жары... Мы бы
все загнулись, если бы не приютили нас правоохранительные органы, а? А подонка
этого не жалейте... Собаке собачья смерть. Если порешили ребята, значит,
заслужил. Хорошего человека убивать никто не станет, за хорошего человека
каждый заступится, — Евладов назидательно поднял короткий указательный палец и
поводил им перед носом участкового.
— Да не было у него никогда этой собаки! — закричал Пияшев тонким,
истеричным голосом, не выдержав унижения. Он бы и стерпел, возможно, подобное
он терпел и раньше, но сейчас, когда в кабинете был Анфштогов, он сорвался.
— Как это не было? — остановился в дверях Евладов. — Ведь это... В газетах
писали, что рядом с ним валялась и собака... Разве нет?
— Не его это собака! Ошиблись вы, ребята, обосрались!
— Это была не его собака? — Евладов снова прикрыл дверь и вернулся к столу
Пияшева. Обидных слов участкового он попросту не услышал. — Чью же собаку он
выгуливал? — вкрадчиво спросил Евладов и посмотрел поочередно на своих ребят,
на участкового. — Чью собаку он выгуливал?
Закрыв лицо руками, Анфилогов тихонько раскачивался из стороны в сторону.
И только взглянув на него, Пияшев понял, какую глупость сморозил. Он тут же
заткнулся, даже рот закрыл себе ладонью, и только распахнутые в ужасе глаза
говорили о его состоянии.
— Ну? — Евладов, подойдя вплотную к Пияшеву, постарался заглянуть ему в
глаза.
— Откуда я знаю! Соседи говорили!
— Ты участковый, — тихо произнес Евладов в полной тишине. — Ты все знаешь.
Ты, Саша, оказывается, пудрил мне мозги... Вешал лапшу на уши. Короче, дурил.
Не надо меня дурить, Саша. Это нехорошо. Такое обращение мне никогда не
нравилось, а сейчас не нравится особенно. Ну ладно, ребята, главное мы
выяснили... Пошли отсюда. Здесь, как я вижу, люди лживые и поганые. Кто-то
обещал, что будут еще трупы... Я начинаю верить этому человеку, j Теперь я
понимаю, что этот человек знал, что говорил. Да, Саша? Пока, Саша.
Когда Анфилогов убрал наконец руки от лица, в кабинете сидел один Пияшев,
уставившись в стену прямо перед собой. Анфилогов отодвинул занавеску и выглянул
во двор. Алая машина с откинутым верхом, стоявшая у самого подъезда, резко
сорвалась с места и скрылась за углом дома.
— Хорошие у тебя гости бывают, Саша, — проговорил Анфилогов, усаживаясь в
темный угол на тот самый стул, на котором совсем недавно сидел Евладов.
Пияшев потер ладошками лицо, пригладил волосы, поднявшись, проверил дверь
— плотно ли прикрыта, выглянул в окно и, убедившись, что бандиты отъехали,
снова сел за стол.
— Знаешь, что я тебе скажу, дорогой Иван Иванович... Да, я сорвался...
Сорвался. Как последний дурак. Могу написать рапорт и доложить начальству о
том, что произошло. Подставил Касьянина под бандитские пули. Все может
получиться по-разному, но мужик в опасности.
— Неужели ты это сделал случайно? — невинно спросил Анфилогов.
— Вон ты куда клонишь... Ну что ж, клони. Можешь написать рапорт. Но я вот
что хочу сказать... Насчет хороших гостей, как ты только что выразился. —
Участковый резко встал, отбросив в сторону стул, прошелся по кабинету, с такой
же резкостью поставил стул на место и снова сел. — Ты знаешь этих ребят?
— Более или менее.
— Знаешь, кто они?
— Бандюги.
— Почему же ты их не берешь? Почему не требуешь группу захвата с машинами,
гранатометами, с десятком автоматчиков? Почему не окружаешь эту паскудную
машину снайперами, которые бы смотрели за ней из каждого окна, из каждого
грузовика на дороге? Почему ты этого не делаешь, зная, кто они? Зная, что их
машина стояла несколько часов, поджидая собачника со светло-рыжим кокером!
— Вопрос, конечно, интересный, — усмехнулся Анфилогов, и из темного угла
опять сверкнула слепящая его улыбка.
— Почему ничего не делает управление? Районные власти, городские,
республиканские? Где все эти губернаторы, президенты, наместники? Где эти
гомики, педики, вся эта шелупонь вонючая? Почему они всех этих бандюг бросили
на меня, на Сашу Пияшева, двадцати пяти неполных лет? Почему?!
— Не знаю, — просто ответил Анфилогов.
— Тогда не спрашивай, зачем ко мне заходят такие гости! Спроси лучше,
давно ли у меня был начальник районного управления! Давно ли у меня был
начальник по борьбе с какой-то там преступностью! Давно ли у меня был наш
полоумный президент! Министр!
— Они все надеются на тебя, Саша, — без улыбки ответил Анфилогов. — Ты —
последняя их надежда.
— Вот то-то и оно, Иван Иванович, — печально вздохнул Пияшев. — Один я,
понимаешь, один. Если мужик бабу колотит по пьянке, я могу вмешаться. Если в
песочнице ссора произошла... В детский сад зашли мужики отлить после пивного
ларька... Вмешаюсь. А вот с этими... — Пияшев показал на стулья, на которых
недавно сидели нежданные его гости. — Этим ребятам я могу только улыбаться и
делать вид, что мы с ними всегда найдем общий язык. И мы находим общий язык! Но
каждый раз это оказывается их язык, Ваня. Не мой.
— Это печально, — сказал Анфилогов.
— Да, сорвался... Сейчас пойду к Касьянину каяться и предупрежу об
опасности.
— Я уже это сделал.
— Да? А откуда ты знал, что...
— Не ты, так другой... От этой публики ничего не утаишь, — Анфилогов
поднялся. — Пока, Саша... До скорой встречи.
— Я тоже ухожу, — поднялся Пияшев и направился вслед за Анфилоговым.
— Ты не запираешь стол? — удивился тот.
— Не запираю. По той простой причине, что он не запирается. Не
предусмотрено. Знаешь, где я его взял? Тут какая-то контора переезжала, вот они
его и выбросили. А я подобрал. На свалке. И стулья тоже. Теперь у меня мебель.
Хорошая мебель?
— Годится.
Пока Анфилогов был у Пияшева, в городе прошел дождь и в воздухе заметно
посвежело. Но дождь был коротким, и теперь от асфальта поднимался легкий,
прозрачный пар. Через пятнадцать минут асфальт станет сухим и горячим.
Спрятавшиеся было жильцы высыпали во двор, старушки снова расселись на
скамеечках у подъездов, возились у машин мужики, визжали в песочнице дети.
— Слушай, — участковый взял Анфилогова под локоть, — ты говорил, что там,
на повороте, протекторы отпечатались после дождя. Блефовал?
— Нет, они в самом деле отпечатались. Но что это доказывает? Стояла
машина, не стояла... Ты же видел, Евладов только посмеялся над этой уликой.
Прекрасно понимает, что это чушь. Если у него найдут пистолет, из которого
стреляли, а в голове Ухалова обнаружится пуля, выпущенная из этого пистолета...
Это уже кое-что... Там хоть и сквозное ранение, но пулю нашли, хорошо ребята
сработали. Запросто могли затоптать.
— А пистолет?
— Такие вещи обычно выбрасывают. Они же знают, что пули хранятся долго,
это, по сути, вечные улики.
— Что же получается... Они неуязвимы?
— Так тоже сказать нельзя... Но взять их непросто. Задержи самого
поганого, и такие статьи в газетах пойдут, адвокаты такие интервью по
телевидению дадут... Жить не захочешь.
— Я все-таки зайду к Касьянину.
— Зайди... Но пугать мужика не надо... Предупреди, успокой... О том, что
ты ляпнул Евладову, говорить не надо, — усмехнулся Анфило
...Закладка в соц.сетях
