Жанр: Боевик
Победителей не судят
...двери. И хотя в ее голосе слышалось явное облегчение, Касьянин
не откликнулся. Заглянув в комнату, он убедился, что в простынях все еще
ворочаются три бабы, время от времени хватая друг дружку то за письки, то за
сиськи. После этого он прошел на кухню, налил из заветной, припрятанной бутылки
полстакана водки, выпил легко и сразу как нечто прохладительное и, отодвинув
рукой возникшую в дверях Марину, прошел к телефону.
Касьянин набрал номер, простой двузначный номер, прислушался.
— Что-нибудь случилось? — спросила Марина, стараясь, чтобы в голосе было и
немного заботы, и в то же время достаточное количество насмешки.
— Да, — ответил Касьянин, продолжая вслушиваться в длинные безответные
гудки.
— Что именно? Кому-то плохо? Кто-то умер? Повредил себе какую-нибудь
конечность?
— Да, — ответил Касьянин, и в этот момент трубку где-то там, в дежурной
части, наконец подняли. — На пустыре рядом с недостроенными домами лежит труп,
— сказал Касьянин почти спокойно, почти бесстрастно, лишь тоном своим мстя
Марине за ее насмешливость.
— Что? — вскричала она.
— Помолчи, пожалуйста, — бросил ей Касьянин и опять вернулся к разговору с
дежурным. — Адрес? Улица Высоковольтная... Поворот дороги к лесу...
— Опять Высоковольтная? — удивился дежурный.
—Да.
— Когда обнаружен труп?
— Десять минут назад.
— Почему же не позвонили сразу?
— Потому что на пустыре нет телефонов.
— Кто говорит?
— Касьянин. Илья Николаевич Касьянин.
— А-а-а, — протянул дежурный с явным облегчением. — Узнал. Тот самый?
— Труп еще теплый, — сказал Касьянин. — Поторопитесь. А узнавать будете
потом, когда убийц задержите.
— Их несколько?
— Двое.
— Вы их видели?
— До свидания, — сказал Касьянин и положил трубку. Он прошел на кухню,
снова потянулся к бутылке, но Марина решительно отняла ее и поставила подальше,
на подоконник.
— Я слушаю, — сказала она.
— Ухалов убит. Яшка тоже убит. Они лежат на пустыре.
— Так, — сказала Марина и, взяв из шкафчика пачку сигарет, закурила. —
Так, — повторила она, присев к столу и подперев щеку рукой. — Ты хочешь
сказать...
— Ничего не хочу сказать. И слышать тоже ничего не хочу.
— Понятно, водки хочешь.
— Да. Водки.
— Тебе нельзя. Сейчас приедет милиция, и если будешь пьян — это наведет их
на разные мысли.
— Какие еще мысли? — вскинулся Касьянин.
— О том, что вы напились, поссорились и один пьяница убил другого пьяницу.
— Ухалов убит выстрелом из револьвера. А у меня нет револьвера.
— Куда же ты его дел?
— У меня никогда не было револьвера. Запомни это, заруби это себе на самых
интимных местах — у меня никогда не было ничего огнестрельного.
— Хорошо. Усекла. Но ты мог его убить иначе...
— Получается, что я и свою собаку убил?
— Вот тут ты уже начал соображать... Смерть Яшки говорит в твою пользу.
Хотя...
— Что хотя?! — заорал Касьянин, не выдержав спокойного и до ужаса
назидательного тона жены.
— Хотя может быть и иное толкование. — Марина выпустила изо рта дым,
помолчала, стряхнула пепел и лишь после этого, прищурившись, посмотрела на
мужа. — Ухалов убил твою собаку, а ты, не выдержав потери, убил его. Подобные
происшествия не так уж и редки, ты сам писал о чем-то похожем.
— У Яшки перебит хребет.
— Бедный Яшка, — сказала Марина, и, кажется, за весь вечер это были
единственные ее слова, в которых можно было уловить хоть какое-то чувство. —
Значит, он не сразу подох.
— Он до сих пор подыхает.
— Почему же ты не принес его домой?
— Нельзя нарушать картину убийства. Может , на Яшке остались
какие-нибудь следы, Улики...
— Какой же ты, однако, рассудочный! — сказала Марина без гнева, без
презрения, просто в ее голосе было изумление. Но обидеться Касьянин не успел,
потому что тут же прозвучали слова Марины, которые заставили его похолодеть: —
Ну, хорошо, убили. Ухалова... А кого хотели убить?
— Не понял?
— Не лукавь, Илья... Ты все понял.
— Нет, не понял!
— Успокойся, Илья... Сейчас сюда придет милиция, ты будешь давать
показания, каждое твое слово может быть истолковано против тебя... Как это
постоянно говорится в импортных фильмах... Поэтому ты должен быть спокоен и
уверен в себе.
— Я не убивал Ухалова.
— Этого никто не утверждает. Я спросила о другом...
— О чем же, господи! — простонал Касьянин.
— Я спросила о том, кого хотели убить.
— Ты очень глупая баба.
— Я знаю. Но знаю и то, что некоторое время назад у тебя был револьвер. Он
лежал вон в том ящике. Я же тебе как-то и давала его, когда ты отправлялся в
опасную прогулку.
— Барабан крутила?
— Немного поигралась. Касьянин вдруг напрягся, вдруг что-то в нем
забрезжило — не то понимание, не то опасение чего-то... Он взглянул на Марину,
попытался собраться, понять, что коснулось его легким, почти неуловимым
дыханием, какая истина, догадка.
— Вынимала патроны?
— Не бойся, я не взяла себе ни одного, — усмехнулась Марина. — Все снова
вставила в гнезда.
Касьянин не нашел в себе силы произнести ни звука, лишь кивнул. Он все
понял — Марина вынимала патроны, поигралась и снова вставила. Ухалов невиновен,
он ничего не перепутал, он был надежным и аккуратным. Все устроила Марина,
сволочная баба.
— О боже, — простонал Касьянин.
— Я еще не все сказала, — напомнила о себе Марина, пуская дым в потолок.
— Неужели еще что-то осталось?
— Через некоторое время револьвер исчез. Я подумала вначале, что ты
переложил его в другое место. Обыскала всю квартиру...
— Представляю. Зачем?
— Когда на пустыре был убит тот бандитский авторитет, а тебя в это время
не было дома... Я кинулась искать револьвер. Его нигде не было. Знаешь, какая
мысль пришла мне в голову?
— Знаю... Ты очень умная баба.
— Надеюсь, ты хорошо его спрятал?
—Да.
— Я могу не бояться обыска?
— Можешь.
— И на том спасибо. — Марина резко, по-мужски загасила сигарету в блюдце и
вышла на балкон. Кась-янин подумал, что ей захотелось подышать свежим воздухом,
но ошибся. Марина, как оказалось, была куда четче и спокойнее. Вернувшись через
минуту, она снова села перед Касьяниным на табуретку. — Приехали, — сказала
она, прикуривая следующую сигарету.
—Кто?
— Милиция... На пустыре уже три машины и куча народу.
— Что же они там делают?
— Слушай! — рассмеялась Марина. — Кто автор криминальной хроники? Ты или
я? Что делают -смотрят, фотографируют, ищут следы, щупают твоего Ухалова...
— А чего его щупать?
— Чтобы узнать, как давно наступила смерть.
— Вообще-то да, ты права... Тут тебе не откажешь...
В этот момент раздался звонок в дверь.
— Иди открывай, - сказала Марина. — Это к тебе. Пойду выключу телевизор.
Неудобно все-таки милиции голых баб показывать. Может быть, у них другие
вкусы... Или, как сейчас говорят, другая сексуальная ориентация.
— Наверняка.
Ночь оказалась кошмарной. Гораздо хуже, чем мог себе представить Касьянин.
Когда он открыл дверь, на пороге действительно стояли два милиционера.
Убедившись, что попали по адресу, оба тут же принялись подробно расспрашивать
Касьянина обо всем, что с ним произошло в этот вечер, об Ухалове, их
взаимоотношениях, потом предложили ему пойти вместе с ними. И он снова, уже на
пустыре, с содроганием рассказывал, как нашел Ухалова, как подошел к нему, как
обнаружил Яшку, который к этому времени уже околел.
Мелькали вспышки фотоаппаратов, суетились какие-то люди, Касьянин снова
вынужден был опознавать Ухалова, поскольку лицо его было изуродовано выходным
отверстием от пули.
Касьянину пришлось присутствовать и когда грузили бедного Ухалова на
носилки, когда запихивали носилки в машину. Без конца подходили какие-то люди и
задавали одни и те же вопросы то ли потому, что следствие началось так
бестолково, то ли действительно его в чем-то подозревали и пытались сбить с
толку, заставить произнести слова, которые бы его в чем-то уличали, в чем-то
разоблачали.
Вокруг собралась уже чуть ли не сотня жителей из соседних домов, вылезли
из своих пещер бомжи и пропойцы, а Касьянин, щурясь от ярких прожекторов,
машин, окруживших пятачок, продолжал то ли оправдываться, то ли признаваться. И
когда уже готов был рухнуть, ему сказали, что он может идти домой, может
забрать с собой Яшкин труп. Подхватив Яшку, Касьянин направился к своему дому.
И только тогда увидел, что уже светает, что небо над лесом посерело, а в домах
зажглись огни — рабочий люд собирался к автобусам, к проходным, к станкам.
Шагая по пустырю к освещенной трассе, Касьянин вдруг ясно вспомнил одну
маленькую подробность — несмотря на полубессознательное состояние, несмотря на
тошноту и, казалось бы, полное безволие после нескольких часов толчеи на
пустыре, он все-таки ни слова не сказал, что есть свидетель происшедшего, что в
одной из бетонных громад живет девушка Наташа, которая видела убийц, была рядом
с ними, более того, могла описать машину, простоявшую вон на том повороте
несколько часов в ожидании жертвы.
Он рассказал о машине, о двух убегающих убийцах, но не о Наташе. Касьянин
даже самому себе не смог бы объяснить эту странность своего поведения. Но был
твердо уверен, что поступает правильно. Незачем ее впутывать, да и не дала она
ему такого права. Более того, Наташа сама умыкнулась от всего происходящего.
Может быть, с документами у нее не все в порядке или в жизни не все
благообразно и законопослушно.
Касьянин не считал, что распрощался с девушкой навсегда, допускал, что все
может перемениться, что следствие может завести усердных своих исполнителей в
какую угодно сторону, и тогда у него останется пусть маленький, совсем
незначительный шанс, который спасет его и избавит от каких-то там невзгод.
Где-то в глубине сознания зрела то ли уверенность, то ли надежда, что
Наташа еще пригодится ему. В какой-то момент Касьянину даже показалось, что он
видел ее в толпе, окружавшей машины, но яркий свет фар помешал убедиться в этом
наверняка. Но она была, была в толпе, и если сама не вышла и не пожелала ничего
сказать, то и он не имел права тащить ее к следователю.
Фонари над дорогой блекли прямо на глазах и уже не казались столь яркими.
Рассвет набирал силу, и на дорожках среди домов появились первые собачники.
Слух о новом убийстве, видимо, пронесся среди жильцов, состоялся их утренний
телефонный перезвон, и любопытные торопились к пустырю. Там еще стояли
милицейские машины, шарили в траве сыщики, пытаясь найти хоть какие-нибудь
следы преступления.
Оглянувшись на невнятный шорох, Касьянин увидел, что за ним идут два
милиционера. Он подождал их, все еще держа Яшкин труп под мышкой.
— Ко мне приставили телохранителей? — спросил он.
— Президент даже у своих министров снимает охрану, — усмехнулся один из
них. — А ты о себе печешься... С женой твоей поговорить надо.
— О чем?
— Да все о том же...
— Не было ее на пустыре! Не выгуливает она собаку! Не желает!
— Убитый был у вас в квартире перед тем, как все это случилось, верно? Ты
сам говорил.
— Говорил, — кивнул Касьянин, понимая, что его возражения бессмысленны.
Едва войдя в квартиру, Касьянин сразу проследовал на кухню — вот уже
несколько часов перед его мысленным взором стояла бутылка водки на подоконнике
за шторкой, куда ее поставила Марина. И пока он отвечал на вопросы, боролся с
тошнотой и изо всех сил старался не упасть прямо на пожухлую траву, он видел
эту бутылку, из которой успел выпить всего полстакана. И пока Марина выражала
недоумение ранними гостями, быстро откинул занавеску, убедился, что водка на
месте, и тут же, схватив первый попавшийся стакан, наполнил его до половины.
Касьянин уже допивал водку, когда на кухне показался один из милиционеров.
— О! — сказал он обрадованно. — Я тоже не откажусь от стаканчика! Горло
пересохло.
И Касьянину ничего не оставалось, как сделать вид, что он пил воду.
Подойдя к крану, ополоснул стакан, наполнил его водой почти до краев,
протянул милиционеру.
А потом начался долгий разговор с Мариной. Она курила, возмущалась, делано
смеялась над беспомощными, как ей казалось, милицейскими вопросами, а Касьянин
сидел в низком кресле, откинувшись на спинку, то засыпал, то впадал в забытье.
Перед его глазами опять мелькали слепящие фары машин, суета людей, плотная
молчаливая толпа за пределами освещенного круга и залитое кровью лицо Ухалова.
Впрочем, какое лицо, если вместо лица у него была какая-то кровавая яма.
— Вы давно знакомы с Ухаловым? — спросил у него милиционер.
— Да, — кивнул Касьянин.
— Как складывались ваши отношения?
— Хорошо.
— У него были враги, недоброжелатели, завистники?
— Нет.
— Что случилось, если он, гость, повел среди ночи выгуливать вашу собаку,
а вы остались дома?
— Я его оставила, — сказала Марина.
— С какой целью?
— Подумайте сами, с какой целью жена может остаться наедине с мужем!
— Ответ красивый, но не убедительный, — проворчал один из милиционеров, и
Касьянин даже глаза приоткрыл, чтобы посмотреть — кто произнес эти точные
слова. И тут же снова впал в забытье. Он не видел, как ушли ночные гости, почти
не помнил, как оказался на работе, за своим столом, залитый невыносимым
солнечным светом, который бил из громадного пыльного окна.
Касьянин настолько устал за ночь, что у него не было никаких сил даже
поменять позу, встать, задернуть штору, вообще выйти в коридор, пройти в туалет
и плеснуть себе в лицо холодной водой. Он сидел за столом и молча страдал от
света, от усталости, от какой-то полной безнадежности, охватившей все его
существо.
А потом посыпались телефонные звонки. Самые разные касьянинские источники
торопились сообщить о новом убийстве на кровавом пустыре. Звонили из районного
отделения милиции, из городского, из прокуратуры. Касьянин терпеливо
выслушивал, задавал какие-то вопросы, делал вид, что записывает, благодарил,
опускал трубку, но через минуту телефон снова взрывался нервным раздражающим
треском.
— Илья! — заорал от порога редактор. — Что у тебя под окнами происходит
каждую ночь?
— А что происходит? — Касьянин с трудом поднял голову.
— Знаешь такого критика — Ухалова?
— Слышал.
— Убили!
— Надо же...
— Опять на твоем пустыре!
— Наверное, какие-нибудь излучения из-под земли, — предположил Касьянин.
— Какие, к черту, излучения, если в затылок стреляют!
— Контрольный выстрел в голову, — пробормотал Касьянин явно некстати, но
как ни странно, эти слова понравились редактору.
— Вот и назови — контрольный выстрел в голову!
— Можно и так, — уныло согласился Касьянин.
— Какой-то ты вялый сегодня, дохлый, а? Встряхнись, взбодрись, жизнь бьет
ключом! — захохотал редактор.
— По голове, в основном по голове, — кивнул Касьянин и, склонившись над
листком бумаги, вывел название:
Критикам нынче стреляют в затылок
. Пренебрег
он советом редактора, сознательно пренебрег. Знал, что Осоргину это не
понравится, но понимал и другое — при желании редактор всегда может сам
изменить название и написать все, что ему придет на ум.
Странное сумеречное состояние охватило Касьянина еще с ночи, это с ним
случилось впервые, и он Даже не представлял, что такое бывает. Касьянин не
знал, как поступить, кому позвонить, что предпринять. События прошедшей ночи,
нелепая смерть Ухалова полностью лишили его жизненных сил. Он начал
догадываться, да что там догадываться, к середине дня был уверен, что пуля,
разворотившая затылок Ухалова, предназначалась ему, Касьянину.
Ночные признания Марины, ее дурацкие вопросы о револьвере, ухмылки,
ворочающиеся в простынях голые бабы с мохнатыми письками, слепящий свет
милицейских машин, девушка Наташа, прячущаяся от него за бетонной плитой, труп
Яшки с переломленным хребтом... Все это ворочалось в его сознании, скомканное и
перемешанное, а надо всем плавал кровавый труп Ухалова со страшной ямой вместо
лица. Единственное, что неизменно приходило Касьянину в голову, — это пойти к
ближайшему киоску и выпить стакан водки.
Не нашел в себе силы Касьянин вызванивать информации о происшествиях этой
ночи, и, порывшись у себя в столе, он нашел несколько старых сообщений, которые
в разное время забраковал из-за их обыденности — изнасиловали старуху, ограбили
ин-тиммагазин, который торговал искусственными бабами, членами,
сиськами-письками и прочими предметами первой необходимости. Все это была
рутина, без блеска и куража, но Касьянин, не дрогнув, отнес все это редактору.
Заметку об изнасилованной старухе назвал просто —
Девяносто пять — баба ягодка
опять
, а об ограблении магазина —
К ночи стало невтерпеж
.
Но Осоргину понравилось. Он хохотал, утирал платочком слезы на глазах и
тут же, ничего не исправляя, подписал обе информации в набор.
Когда открылась дверь и появилась улыбающаяся физиономия следователя,
Касьянин нисколько не удивился. Оказалось, он все утро ждал его, был почему-то
уверен, что Анфилогов придет обязательно. Ночью его не было, но утром, когда
ему доложили о случившемся, он сразу понял, к кому надо идти — к Касьянину.
— Не помешал? — улыбнулся Анфилогов, показав ослепительно белые зубы,
которые, казалось, для того и были предназначены, чтобы время от времени в
кого-то вцепиться мертвой хваткой.
Касьянин в ответ лишь сделал беспомощный жест рукой, дескать, о чем
разговор, всегда пожалуйста.
— А я смотрю, дверь приоткрыта, дай, думаю, зайду, напомню о себе, тем
более что обещал заглядывать, верно?
— Было дело, — произнес наконец Касьянин первые слова и, с трудом
поднявшись из-за стола, протянул следователю руку: — Всегда рад.
— Жара, — сказал следователь, но рука его была, как всегда, прохладной.
— Лето, — откликнулся Касьянин, опускаясь в жесткое редакционное кресло.
— Как сегодняшний улов? — спросил Анфилогов, кивнув на стопку исписанной
бумаги. — Разборки продолжаются?
— Набирают силу... Да вы садитесь, — Касьянин махнул рукой в сторону
стула.
— Сяду, — Анфилогов придвинул стул поближе, на угол стола положил тощую
свою папочку, на которую Касьянин всегда смотрел с легким содроганием,
подозревая, что наполнена она сведениями о его непутевой жизни. Следователь
положил руки на стол, сцепил пальцы и пристально взглянул на Касьяни-на. —
Неважно выглядите.
— Ночь была, был рассвет...
— Представляю. Ну что сказать, Илья Николаевич... Я ознакомился со всеми
протоколами, которые были составлены в эту ночь, видел снимки. Еще влажные,
правда, их только сделали, но представление дают. Поговорил с людьми, побывал в
морге, посмотрел на вашего приятеля Ухалова.
— И как он? — сам того не ожидая, Касьянин задал совершенно дурацкий
вопрос.
— Лежит. И пока никуда не собирается.
— Простите, я что-то не то сказал...
— Бывает. Хочу задать один вопрос... Как вы себе объясняете все
происшедшее?
— Бандитское нападение под покровом ночи...
— Цель?
— В таких случаях у нас принято стандартное объяснение... Немотивированное
преступление.
— Чушь! — резко сказал Анфилогов. — Несколько часов на повороте дороги
стояла машина, явно кого-то поджидая.
— Вы о ней уже знаете?
— Да, знаем. Но меня удивляет, что, оказывается, и вы о ней знаете?
— Один хороший человек рассказал.
— Кто?
— Да так... Случайный прохожий.
— Но вы можете его найти?
— Если уж очень прижмет.
— Прижмет, — заверил Анфилогов.
— Тогда найду.
— Так вот, что касается немотивированного преступления... Они дождались
человека, который был нужен. Знали, что рано или поздно этот человек выйдет из
дома на прогулку со светло-рыжим кокером, выведет своего любимца подышать
воздухом. И в конце концов он его вывел. Но! — Анфилогов поднял длинный
указательный палец.
— Это был не тот человек, — тихо произнес Касьянин.
— Да! О чем это говорит?
— Они не знали в лицо человека, который им был нужен... Они знали собаку.
— Правильно. Во всех трех домах, которые расположены рядом с пустырем, был
только один светло-рыжий кокер-спаниель.
— И его звали Яшка.
— Как вы представляете дальнейшую свою жизнь?
— Понятия не имею. Скажите, а первое убийство, которое произошло на нашем
пустыре... Оно уже раскрыто?
Анфилогов некоторое время сидел молча, и на лице его не было ничего, кроме
бесконечного изумления. Следователь от растерянности склонил голову к одному
плечу, к другому и наконец, справившись с растерянностью, усмехнулся:
— Ну вы даете, Илья Николаевич!
— Я сказал что-то не то?
— Да нет, все правильно... Первое убийство не раскрыто. Пока. Но у
следствия есть очень хорошие, надежные зацепки, и мы уверены, что в самом
скором времени раскроем это злодейство. Это сделать тем более необходимо, что
первое убийство потянуло за собой второе, которое тоже не останется без
продолжения.
— У вас уже есть подозреваемый?
—Да.
— Но вы еще никого не задержали?
— Тянем, Илья Николаевич, тянем И сам не знаю, почему.
— Может быть, не стоит тянуть, а?
— Не надо, Илья Николаевич, дразнить меня. Или, скажем, поддразнивать. Не
надо.
— Не буду, Иван Иванович... Извините, я очень устал. Не поверите — еле
сижу. Я даже не вполне понимаю все, что сам же и говорю.
— Это чувствуется. И тем не менее вам надо собраться. — Анфилогов
помолчал. — Эти ребята... Вы догадываетесь, о ком я говорю?
—Да.
— Они еще не обнаружили своей ошибки.
— А они ее обнаружат?
— Обязательно. Это грамотные ребята. Такой конфуз с ними случился впервые.
Подобные вещи юристы называют ошибкой в объекте. Хотели взять одного, а взяли
совсем другого. Бумагу вместо денег. Стекляшки вместо драгоценностей. И так
далее. Ошибка в объекте.
— А вы говорили, что они тупые? — вопросительно произнес Касьянин.
— Добавляя при этом, что они еще и злобные. А злобность — это еще и ум,
вам не кажется?
— Да, в этом что-то есть.
— Злобность заставляет искать, преодолевать, стремиться. Злобность не
позволяет успокаиваться, она толкает человека на новые и новые поступки.
— Как мне быть?
— Не знаю... У вас есть время, но совсем немного. Вам надо быть
чрезвычайно осторожным. Сверхосторожным. При том, что мы оба прекрасно понимаем
— никакая осторожность вас не спасет, если дело дойдет до...
— Догадываюсь.
— Уезжать надо, Илья Николаевич.
— Прямо-таки немедленно?
— Лучше до обеда, чем после.
— Но это невозможно... Семья, ребенок, квартира, работа, деньги... Да что
говорить, вы и сами знаете.
— Я вас предупредил и дал единственно верный совет — уезжать немедленно.
— Спасибо.
— Надеюсь, мы еще увидимся. У вас есть мои телефоны. И рабочий, и
домашний. Прижмет — звоните. Будут новости — звоните. Что бы с вами ни
произошло — звоните. У меня с этими ребятами свои счеты. — Анфилогов встал,
пожал Касьянину руку, подмигнул заговорщицки, усмехнулся, показав невероятные
свои зубы, и, подхватив со стола папку, шагнул к двери. Обернувшись на пороге,
он повторил в который раз: — Звоните.
Уже после того, как дверь за следователем закрылась, перед глазами
Касьянина все еще стояла его ослепительная улыбка, ровный ряд неестественно
белых, острых зубов.
— Надо же, — пробормотал Касьянин растерянно. — Анфилогов он, видите ли...
Иван Иванович он, видите ли... Разберемся.
Анфилогов Иван Иванович.
Человек он был странный, не в том смысле, что совершал непонятные или
необъяснимые поступки, вовсе нет. Он был хорошим следователем, может быть,
разве что слишком цепким, поскольку часто искал то, что искать вовсе не был
обязан. К тому же и начальство частенько его удерживало, понимая, что не
всегда, далеко не всегда правосудию требуется истина полная и исчерпывающая.
Этих вот маленьких служебных тонкостей или, скажем, условностей Анфилогов
не то чтобы не признавал, он их признавал, но поступал по-своему. Возможно, это
было следствием того, что по образованию он не был юристом и в свое время,
закончив горный институ
...Закладка в соц.сетях
