Жанр: Боевик
Победителей не судят
...ло!
— Так они еще и сестры?
— Родные!
— И что же дальше? — Касьянин продолжал набрасывать строчки будущей
заметки.
— А что... Недолго мучилась старушка в злодейских опытных руках. Испустила
дух.
— Как же поступили с престарелой убийцей?
— Под белы руки — и в отделение. Здесь и переночевала. У нас тут столько
народу перебывало — все хотели на бабулю посмотреть, отказывались верить!
— А она?
— Дули всем вертела. Потом устала и прикорнула в уголке.
— А дальше?
— В психушку отправим, пусть там разбираются.
Касьянин набросал заметку, прочитал, вычеркнул несколько строк, кое-что
дописал, но все это не имело слишком большого значения, нужен был ударный
заголовок, именно он все решал, от этих двух-трех слов зависел успех как
маленькой заметки об убийстве, так и большой статьи о криминализации общества.
Касьянин посмотрел в окно, еще раз перечитал заметку, покусал шариковую ручку
и, не колеблясь, вывел на оставленном свободном месте:
Ровесница Октября
зарезала ровесницу века
.
— Сойдет, — пробормотал он, окинув заметку беглым взглядом. — Вполне
сойдет.
В этом заголовке было все, что требовалось от Касьянина, — и ощутимая
ирония, и необычность преступления, и в то же время ему удалось передать
озлобленность, которая все больше охватывала даже самых законопослушных
граждан.
Редактор прочитал заметку, поднял глаза на стоявшего у стола Касьянина и
некоторое время молча смотрел на него без всякого выражения на молодом лице.
— Ну? — не выдержал наконец Касьянин.
— Теперь ты все понял?
— Что понял-то? Что понял?
— Насколько тебя нам не хватало.
— Тогда ладно, — облегченно пробормотал Касьянин. — Тогда ничего еще... А
то я уж подумал, что нюх потерял, удача отвернулась, старость пришла.
— Еще что-нибудь найдешь?
— Попытаюсь.
— Попытка — не пытка, как говаривал отец народов. Поднатужься, Илья,
ладно?
До конца рабочего дня Касьянин в бескрайней криминальной жизни города
выловил историю о том, как некий гражданин с пистолетом в руках ворвался в банк
и ограбил его на девять тысяч семьсот четыре доллара восемнадцать центов — как
раз на ту сумму, которую банк отказывался вернуть гражданину. Потом
подвернулась ориентировка — одна кавказская группировка расстреляла другую
кавказскую группировку, а среднеазиатская банда сожгла баню вместе с местными
отморозками. Да, жизнь в городе, как всегда, была насыщенной, полной
неожиданностей и забавных подробностей.
— Не забудь о себе написать, — бросил, пробегая мимо кабинета, редактор.
— Не понял? — Касьянин удивленно поднял голову от стола.
— У меня даже заголовок есть, — Осоргин вернулся и заглянул в дверь. —
Снова в строю
. Так, Дескать, и так, подвергся бандитскому нападению сотрудник
нашей редакции Илья Касьянин. Но благодаря героическим усилиям врачей он снова
в строю и снова криминальная тема нашей газеты освещается как нигде полно,
достоверно и талантливо. Ведется следствие... Да-да, не забудь указать, что
ведется следствие и сотрудники уголовного розыска уже установили нападавшего.
— Кто же этот нападавший? — уныло спросил Касьянин.
— Я же тебе говорил — в интересах следствия фамилия бандита не
разглашается, — рассмеялся Осоргин и умчался дальше по своим чрезвычайно важным
редакторским делам.
— А что? — пробормотал Касьянин. — Не продается вдохновенье, так можно
рукопись продать... — и тут же набросал еще одну заметку. Заголовок, недолго
думая, поставил тот, который предложил редактор, —
Снова в строю
.
— Все правильно, — сказал Осоргин, прочитав заметку. — На всю полосу
шапку... Так и напишем —
Снова в строю
. И фотографию поместим. Есть у меня
твоя фотка... Помнишь, наш фотокор щелкнул тебя, когда ты премии радовался как
дитя... Веселый такой, простодушный, беззаботный... Крупно дадим, щедро! На
первой полосе! Как раньше портреты вождей печатали!
— Тогда меня уж точно добьют, — без улыбки сказал Касьянин.
— Авось! — весело воскликнул редактор и помахал рукой, давая понять, что
Касьянин может уйти не только из его кабинета, что он может вообще отправиться
домой, поскольку дело свое сделал и без толку шататься по коридорам ему нечего.
А вечером пришел Ухалов.
Марина еще не вернулась, Степан с друзьями гонял мяч на пустыре, и
приятели могли поговорить без помех. Ухалов был непривычно молчалив,
сосредоточен, на Касьянина поглядывал пытливо, испытующе, словно прикидывая —
сможет ли тот выдержать все, что он для него приготовил.
— Ты как? — спросил Ухалов.
— Держусь... Пишу потрясающие детективы.
— О чем?
— Сообщаю читателям о криминальном мире, в котором они живут, — Касьянин
никогда не пересказывал содержание заметок, которые сдавал в набор. Что-то
останавливало, в чем-то он считал свой труд малодостойным, во всяком случае, не
заслуживающим интереса для людей серьезных, занятых своим делом. Его сообщения
о криминальных всплесках жизни были хороши для электричек, для вагонов метро,
для вокзальных залов ожидания, но не более того.
— И что же? — без интереса спросил Ухалов. — Режут друг друга?
— И режут тоже, — кивнул Касьянин. — Как и прежде. А что нового на
литературном фронте? Какие открытия совершены, какие откровения посетили
властителей дум?
— А знаешь, — оживился Ухалов, — есть и открытия.
— Да-а-а?! — не то восторженно, не то недоверчиво протянул Касьянин. —
Надо же... Поделись!
— Поделюсь, — Ухалов вынул из широченного своего кармана бутылку водки с
трепетным названием
Завалинка
и поставил на стол. Касьянин взял бутылку,
внимательно вчитался во все слова, которые ему удалось обнаружить на этикетке,
усмехнулся.
— Что означает это название? Она заваливает быстро и каждого? Или же
предназначена для долгих и неторопливых бесед на завалинке? Или же в нем есть
еще какой-то тайный смысл?
— Каждый понимает в меру своей испорченности, — Ухалов пожал большими
округлыми плечами.
Друзья продолжали неспешно разговаривать и как бы между прочим, вроде сами
того не замечая, прошли на кухню и принялись, не сговариваясь, готовить стол.
Касьянин вынул из холодильника вареную колбасу, горчицу, большой красный перец.
Ухалов тем временем открыл бутылку, взял с полки два стакана, граненых, между
прочим, что по нынешним временам было большой редкостью.
Но оба любили по старой памяти пить именно из граненых, как в те времена,
когда прятались они в кустах от милиционеров, когда водку подкрашивали
чаем и опускали в стакан ложечки, чтобы сбить с толку борцов за трезвый
образ жизни, обмануть юных своих жен, пытавшихся бороться с их пагубным
пристрастием.
— Какие все-таки откровения посещают молодые дарования? — спросил
Касьянин, и Ухалов тут же охотно откликнулся на его причудливый вопрос.
— Представляешь, Илья, открыт способ обратить на себя внимание не газетных
борзописцев вроде тебя, не издательских рецензентов вроде меня — открыт способ
привлечь внимание членов жюри денежных конкурсов.
— Что же для этого требуется? — Касьянин разрезал перец пополам и принялся
делить его на дольки.
— А ничего! — воскликнул Ухалов, коротко взглянув на Касьянина. — Убери
все абзацы, убери прямую речь, пусть текст идет, как в газетной полосе —
сплошняком. А еще лучше — на несколько страниц одним предложением и без знаков
препинания.
— И что же это дает мне, простому и унылому читателю?
— Это дает обалденный поток сознания, интеллектуальную прозу, доступную
далеко не каждому! Заметь, Илья, это очень важный показатель — чтоб доступно
было не каждому. И человек, который нашел в себе силы дочитать такую страницу
до конца, чувствует себя избранным! Это тоже важное обстоятельство — ощутить
избранность.
— Хорошо, — кивнул Касьянин, разливая водку в стаканы. — Но скажи,
пожалуйста, о чем писать? Это имеет значение?
— Имеет, и очень важное. — Ухалов сел, придвинул к себе стакан, взял из
тарелки красную полоску перца, поднял глаза на Касьянина. — Содержание, Илья,
должно быть неуловимым!
— Это как?
— А вот так! Содержания вообще не должно быть! К примеру, ты вспоминаешь,
как в детстве ел арбуз... Ты ел когда-нибудь арбуз?
— Было дело.
— Так вот, ты должен вспомнить все — цвет семечек и их количество, форму и
цвет арбуза, размер ножа, которым этот арбуз разрезан, цвет рукоятки, из какого
материала она сделана, сколько на ней заклепок и трещин, возможно, при этом ты
слышал треск раскалывающегося арбуза — одному только этому треску можно
посвятить десяток страниц. Если в комнате было солнце — опиши, муха гудела —
это тебе еще пара страниц, если кто-то тебе в это время позвонил — глава, не
меньше. Арбузный сок на столе, посверкивающая на солнце красная сердцевина, ее
вкус, о! — Ухалов закрыл глаза и некоторое время в блаженстве раскачивался из
стороны в сторону. — Вкус сердцевины — это еще пять страниц текста без абзацев,
без знаков препинания, без просветов, чтобы читатель задыхался, понимаешь,
задыхался в твоем тексте! А за окном крики детей, скрежет трамвая на повороте,
гул пролетевшего самолета...
— У арбуза еще хвостик бывает, — подсказал Касьянин.
— Да! — заорал Ухалов. — Хвостик заслуживает целой главы, потому что
хвостики бывают не только у арбуза, но и у некоторых людей — я в школьном
учебнике видел, — у яблока, обезьяны, ящерицы...
— У ящерицы отваливается.
— Правильно, Илья! Ты вполне можешь садиться за современный роман под
названием
Арбуз
.
— Мне больше нравятся дыни, — задумчиво произнес Касьянин.
— Не возражаю — пусть
Дыня
.
— Будем живы, — Касьянин поднял стакан, глухо ткнулся в стакан Ухалова и
медленно выпил до дна.
— Хорошо-то как, господи, — пробормотал Ухалов и посмотрел на Касьянина
повлажневшими глазами. — Жить-то как хорошо, а, Илюша? Ты со мной согласен?
— Мне тоже нравится, — кивнул Касьянин, который и к жизни, и к себе, и ко
всему на свете относился не то чтобы сдержанно, а как-то осторожно.
— Жизнь надо ценить, — продолжал Ухалов. — Она ведь того... Одна.
— И прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно, — Касьянин был
серьезен и сосредоточен — он выбирал ломтик перца, который бы отвечал его
представлениям о жизни в данный момент.
— Да, — согласился Ухалов. — Мучительно больно — это плохо. Этого надо
избегать.
— Иногда и достается.
Такой разговор продолжался еще некоторое время, друзья прервались лишь на
минуту, чтобы снова наполнить стаканы, произнести необязательные слова тоста,
выпить и закусить. После этого Ухалов решил, что может приступить к делу.
— Я ведь, Илюша, того... Своего обещания не забыл, — с этими словами он
вынул из внутреннего кармана пиджака черный револьвер с коротким стволом и
массивным барабаном. — Несколько дней назад я тебя уже познакомил с этим
гражданином, — он положил револьвер на стол. — Пора знакомство продолжить.
— А на фига он мне? — непочтительно спросил Касьянин.
— Собак пугать.
— Каких?
— Разных.
— Думаешь, испугаются? — усомнился Касьянин, беря револьвер со стола.
— Обязаны. Живые ведь твари... Всякая живая тварь боится громких звуков...
Он очень громкий, Илья. Просто потрясающе громкий. В нем, знаешь, такая
убедительная громкость.
— Надо же, — Касьянин рассматривал револьвер, вертя его в руках,
примериваясь к нему, взвешивая на ладони. Ухалов наблюдал за ним и видел,
понимал, старый плут, что револьвер нравится его приятелю, что пришелся по
душе. Да и не мог он не понравиться человеку, который зарабатывал на хлеб,
описывая всевозможные происшествия, связанные с такими вот предметами первой
необходимости.
Когда Касьянин поднял глаза, Ухалов прочитал в них ясный и четкий вопрос.
— Дарю, — сказал он твердо, не ожидая, пока вопрос прозвучит вслух. — А ты
мне тоже что-нибудь подаришь, — поспешно добавил Ухалов, почувствовав, что
Касьянин хочет возразить.
— Ну что ж... Тогда наливай.
Водки в бутылке осталось еще на один тост — стаканы были сделаны из
грубого толстого стекла, и бутылки хватало как раз на три вполне достойных
захода.
— За верный глаз и твердую руку! — торжественно сказал Ухалов.
— Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути, — пропел в
ответ Касьянин, а услышав звук открываемой двери в прихожей, быстро положил
револьвер на самый верх подвесного шкафчика.
Вернулся Степан.
Заглянув в кухню, увидел отца распевающим революционные песни и осторожно
прикрыл дверь.
— Есть проблемы? — крикнул Касьянин.
— Все в порядке, — ответил Степан уже из комнаты.
— Где мать?
— Соседка сервиз купила... Обмывают.
— Хорошее дело, — одобрил Касьянин. — Сервиз создает в доме видимость
благополучия, видимость мира и достатка, видимость вкуса и стремления к
достойной жизни... Вообще сервиз создает очень много разных видимостей.
— А граненый стакан лучше, — твердо сказал Ухалов. — И не спорь со мной, —
предупредил он, хотя никто и не собирался оспаривать очевидных истин.
— Совершенно с тобой согласен.
— Граненый стакан лучше, — повторил Ухалов. — Надо бы нам прогуляться.
Солнце село... Почти стемнело. — Ухалов усмехнулся неожиданно возникшей рифме.
Окинув беглым взглядом стол, Касьянин сунул бутылку в мусорное ведро, хлеб
убрал в целлофановый пакет, тарелки, на которых совсем недавно красовались
колбаса и красный перец, поставил в мойку. После этого, поколебавшись, взял
тряпку и смахнул со стола оставшиеся крошки.
— Правильно, — одобрил порозовевший Ухалов. — Следы надо заметать.
— Следы всегда остаются, — усмехнулся Касьянин. — Это я могу сказать тебе
твердо. , — Не знаю, не знаю...
— Если годик-второй попишешь в газету на мои темы... Тебе тоже кое-что
откроется в жизни.
На прогулку вышли втроем — прихватили с собой и Яшку. В последний момент
Ухалов остановился посреди кухни, дождался, пока из прихожей выглянет
заждавшийся Касьянин, и молча показал ему на верх шкафчика.
— Ты ничего не забыл?
Касьянин проследил взглядом за указательным пальцем Ухалова и только тогда
понял, о чем тот напоминает. Палец у Ухалова был коротковат и тверд, указывал
на срез черного ствола револьвера.
— Думаешь, стоит? — засомневался Касьянин.
— Уверен.
— Вообще-то, надо бы разрешение...
— Как ты думаешь, когда бандюга тебе морду бил, у него было разрешение на
твою морду, которая до сих пор еще имеет цвет национального флага независимой
Украины.
— Это как?
— Морда у тебя явно желто-синего цвета.
— Разве что так, — Касьянин приподнялся на цыпочки, дотянулся до ствола и,
взяв револьвер, некоторое время стоял в растерянности, не зная, куда его
сунуть.
— За пояс, — сказал Ухалов. — А потом купишь специальную упряжь и будешь
носить под мышкой. И не забывай проверять предохранитель, Вот эта кнопочка
должна быть опущена вниз. А перед стрельбой ее нужно поднять вверх.
— Соображу, — Касьянин сунул тяжелый револьвер за пояс, запахнул пиджак,
застегнул его на одну пуговицу. — Ну как? Сойдет?
— Наконец ты стал похож на настоящего мужчину.
— Настоящий мужчина — это какой?
— На которого бабы глаз кладут.
— Ладно, — усмехнулся Касьянин. — Пошли.
Выйдя из подъезда, приятели с удивлением обнаружили, что уже наступили
сумерки. Только за лесом еще можно было различить розоватое свечение неба. Над
тремя недостроенными домами висела какая-то надкушенная луна. В самих домах уже
началась ночная жизнь — теплились некоторые проемы окон, блики на стенах
говорили о том, что там уже горят костры, уже племя собралось на вечерний
перебрех. Верхние этажи розовели в закатном свете, но внизу была уже ночь.
Собаки, как обычно, носились по пустырю, хозяева или же бегали за ними,
пытаясь набросить ошейники, или стояли в сторонке, покуривая, ожидая, пока их
разношерстные, разномастные любимцы, обессилев, сами приползут к ногам. Яшка
тут же включился в общие игрища, но, видимо, недавние события все-таки повлияли
на него — время от времени он сам подбегал к Касьянину и, ткнувшись в ноги,
убедившись, что хозяин рядом, жив и здоров, снова убегал в темноту.
— Пошли к домам, — предложил Ухалов как-то уж очень деловито, устремленно.
— А чего там?
— Пошли-пошли... А то здесь народу многовато.
— Для чего многовато? — не понял Касьянин.
— Надо же нам машинку испытать. А то прижмет — не будешь знать, чего
нажимать, чего не нажимать, — и, подхватив Касьянина под локоть, Ухалов потащил
его к ближайшей темной громаде.
Если ступеньки еще можно было как-то рассмотреть, то внутри подъезда была
полная темнота. Но Ухалов чувствовал себя уверенно и продолжал тащить Касьянина
за рукав в глубь дома. Где-то вверху, сбоку, раздавались невнятные звуки — то
ли человеческие голоса, то ли шум ветра в пустых окнах. Изредка на стенах
мелькали отблески огня — кто-то прикуривал, возможно, поджигали пустые ящики,
остатки деревянного забора, доски от опалубки, оставленной строителями лет
десять назад.
Сунувшись было в какую-то квартиру на третьем этаже, приятели вынуждены
были тут же отшатнуться—в темноте раздался испуганный женский вскрик, мужской
успокаивающий шепот. В соседней квартире при свете единственной свечи на тряпье
лежали несколько человек. Как успел заметить Касьянин, девчонкам вряд ли было
больше пятнадцати, ребята выглядели постарше.
— Мы Яшку забыли прихватить, — сказал Касьянин.
— Сейчас вернемся... Пусть подышит.
На пятом этаже им удалось найти пустой пролет, здесь, похоже, все квартиры
были пусты, хотя при свете спички какие-то признаки жизни можно бьшо заметить —
пустые бутылки, ящик, застеленный газе-, той, матрас, скорее всего подобранный
на свалке, диван с разодранным верхом.
— Здесь и остановимся, — сказал Ухалов. — Давай свою игрушку, — он в
темноте нащупал холодную рукоятку револьвера, сунул Касьянину коробок спичек. —
Зажигай, сейчас все покажу.
При слабом огоньке он еще раз показал Касьянину, где предохранитель, как
можно опустить или поднять его большим пальцем, не убирая указательного с
курка.
— Может, достаточно будет одного вида оружия, а? — с непонятной надеждой
спросил Касьянин, стараясь избежать этих таинственных испытаний.
— А кто в темноте увидит это твое оружие?
— Да, — вынужден был согласиться Касьянин. — Тут ты прав.
— Повторяю... Первые два патрона — шумовые, запомни. Потом два — газовые.
— Слезоточивые?
— Ни фига. Слезам никто не верит. Газ настоящий, нервно-паралитический.
Бабахнешь кому-нибудь в морду — не скоро в себя придет. Мало не покажется, как
сейчас говорят крутые ребята.
— А что, надо в морду?
— Целиться надо, конечно, в морду. Чем морда больше, тем выше вероятность
попадания. С пяти метров достанет.
— Это интересно, — озадаченно проговорил Касьянин. — Насчет морды.
— Последние два патрона — с дробью. Это уже на крайний случай. Убить — не
убьешь, но неприятность причинишь очень большую.
— Не убью, даже если в морду?
— А чем она лучше или хуже задницы?
— Вообще-то да, — согласился Касьянин.
В этот вечер он чаще обычного соглашался с Ухаловым. В голосе того звучало
столько уверенности, столько твердости, что Касьянин был просто подавлен
свалившимися на него новыми сведениями.
— Если собаке с хорошей шерстью выстрелишь этой дробью в бок, то она и до
шкуры не пробьется. Из шерсти вся осыплется на землю. Если же в морду, то
собаке будет неприятно. Она завизжит и побежит жаловаться хозяину.
— Тогда уж хозяин со мной разберется...
— А для хозяина у тебя еще один патрон, — отмел все сомнения Ухалов. —
Бери револьвер и стреляй вон туда, в угол.
— Ты что?!
— Шумовым, понял?
— Народ со всех этажей сбежится — бомжи, наркоманы, беженцы, сексуалы всех
разновидностей.
— Триста лет ты им нужен! Никто даже не пошевелится. Ты бы пошел в темную
квартиру в таком вот доме, в квартиру, где стреляют?
— Ладно, давай, — Касьянин нащупал в темноте ствол, перехватил револьвер
поудобнее. Его большой палец сам нащупал кнопку предохранителя, указательный
лег на спусковой крючок легко и охотно, будто всю жизнь этим занимался.
— Теперь большим пальцем кнопку вверх... — продолжал давать указания
Ухалов. — Сделал?
— Вроде.
— Ну, ни пуха ни пера!
Касьянин помедлил какое-то время, вздохнул, как перед прыжком с парашютом,
и, направив ствол в дальний угол комнаты, нажал курок. В глубине души он
надеялся, что выстрела не произойдет, не хотелось ему нарушать тишину. Но
выстрел грянул неожиданно и резко, из ствола вырвалось злое, стремительное
пламя, револьвер в его руке дернулся и тут же снова затих, как перед следующим
прыжком.
— Еще раз! —резковато сказал Ухалов.
Касьянин снова нажал курок, и опять из ствола, одновременно с грохотом,
вырвалось короткое рваное пламя.
— Молоток! — сказал Ухалов. Взяв револьвер из рук Касьянина, он откинул
барабан и, вынув пустые патроны, на их место вставил другие. — Вот, пожалуйста!
И оцять он готов производить шум, плеваться газом, дробью и защищать своего
хозяина.
Когда они спускались по темным лестничным переходам, Касьянин с удивлением
обнаружил, что никто их не окликнул, выстрелы никого не встревожили, жизнь в
доме продолжалась точно так же, как и пятнадцать минут назад, когда они только
поднимались на пятый этаж. Видимо, подобные дела были здесь если и не нормой,
то достаточно обычными.
Едва Касьянин и Ухалов вышли из подъезда, над головами их громыхнуло,
раскалывающимся треском сверкнула молния, рядом упали крупные капли дождя и в
воздухе запахло поднятой пылью. С радостным лаем подскочил невидимый в темноте
Яшка. Подъезд, в котором скрылись Ухалов и Касьянин, он нашел, но войти в дом,
полный странных звуков и запахов, не решился. Не дожидаясь, пока дождь наберет
силу, все трое бросились к освещенной трассе, за которой светились обжитые,
освещенные дома, снабженные горячей и холодной водой, газовыми плитками,
телевизионными антеннами и холодильниками, дома, в которых шла совсем другая
жизнь — осмысленная, размеренная, сытая.
Следователя Ивана Ивановича Анфилогова нельзя было назвать слишком уж
оперативным, вездесущим, яростным в работе. Нет, он скорее был нетороплив,
обстоятелен, но не эти качества определяли его сущность. Главным в нем была
какая-то нечеловеческая неотступность, цепкость, явно выходившая за пределы
непосредственных служебных обязанностей. Даже когда дело было закрыто, когда
потерпевший уже не имел никаких претензий ни к милиции, ни к преступнику,
Анфилогов продолжал вести свой, уже можно сказать, личный поиск, за который его
наверняка не ожидала ни слава, ни награды. Похоже, он и не стремился ни к
славе, ни к наградам. Для удовлетворения следовательского тщеславия ему вполне
хватало личного успеха, о котором частенько не знали ни начальство, ни товарищи
по работе.
Та же история со зверским избиением журналиста. Касьянин открытым текстом
заявил, что ничего внятного о преступнике сказать не может. Не видел он его в
темноте и, если ему предъявить напавшего на него бандита, попросту не узнает.
Касьянин так и сказал — не узнаю. И не потому, что струсил или опасался снова
столкнуться с преступником, вовсе нет, он действительно ничего о нем не знал,
поскольку первый же удар из темноты свалил его наземь и он не имел возможности
даже.поднять голову.
Подобные показания освобождали Анфилогова от дальнейших поисков, и он мог
спокойно заняться другими делами. Но было одно обстоятельство, которое не
позволяло ему успокоиться, — он пообещал Касьянину, что преступника найдет.
И продолжал поиск.
Спокойно, улыбчиво и неотступно.
Оттолкнулся Анфилогов от того немногого, что смог сказать ему Касьянин, —
тот помнил слова, которыми обложил его нападавший: обозвал сучьим потрохом,
пидором позорным и пообещал сделать из него бифштекс с кровью.
Поиск оказался недолгим и вполне успешн
...Закладка в соц.сетях
