Жанр: Боевик
Победителей не судят
...а, недавно
располовинили и из правой части сделали нечто вроде ресторана. Но не в эту
скороспелую забегаловку держал путь Касьянин, он шел в хлебный магазин, помня,
что в левом его крыле продают на разлив прекрасное пиво, завезенное из какой-то
очень пивной страны — не то из Англии, не то из Германии. Совсем недавно пиво
здесь подавали в тонких высоких бокалах, украшенных королевскими вензелями и
золотыми узорами, но шустрые москвичи быстро растащили эти бокалы на сувениры,
не считаясь с деньгами, которые у них брали в залог под стоимость бокалов.
Кончились бокалы, исчезли королевские вензеля, и теперь пиво здесь, как и
везде, разливали в толстые ребристые кружки, утыканные стеклянными заусеницами.
И, странное дело, пиво сразу погасло, сделалось менее душистым, не таким
прозрачным, и заморская горчинка, которая всегда умиляла Касьянина, тоже вроде
бы исчезла, растворилась в мутновато-зеленоватых стеклянных гранях этой
увесистой посудины.
Однако Касьянин, как человек трезвый и практичный, понимал, что все это
лишь впечатление, что пиво здесь, как и прежде, неплохое, и при первой
возможности заглядывал сюда, хотя и дороговато это обходилось. Но любил он
иногда себя побаловать, тем более что ничем другим не баловал.
Пивной уголок оказался на месте, и пиво оказалось в наличии, и орешки
нашлись у девушки.
— Вам темного, светлого?
— А знаете, — Касьянин задумался так, будто у него спрашивали
действительно о чем-то важном, — давайте все-таки светлого.
— Похолоднее, потеплее?
— Похолодней, пожалуйста.
— И арахис?
— Фисташки.
Эти вроде бы пустые слова были самыми приятными из всего, что произнес
Касьянин за последнюю неделю, из всего, что он услышал. Никто сзади не торопил
его, не кричал, чтоб поменьше болтал. И девушка, видимо, была не глупа,
понимала, как важно все, что она скажет, как многозначны слова, которые
произносит человек с помятым лицом и запущенной прической. Или же объяснили ей
умные люди, или же сама все поняла и постигла. Она смутно улыбалась то ли своим
невнятным мыслям, то ли Касьянину, то ли не надоело ей еще любоваться
напористой золотистой струей, которая, посверкивая, наполняла широкую емкость
бокала. И Касьянин улыбался неопределенно, даже отрешенно, как улыбаются собаки
в жару — закрыв глаза и свесив набок язык, с которого в дорожную пыль падают
тягучие капли слюны...
Дома Марина встретила его острым, проницательным взглядом, быстрой
усмешечкой, которая неуловимо пронеслась по ее лицу и оставила после себя лишь
скорбно искривленные губы.
— Поддал? — спросила она, уже успев отвернуться к плите.
— Малость.
— С кем на этот раз?
— В полном одиночестве.
— В одиночестве спиваются.
— Авось, — Касьянин все еще пребывал в благодушном настроении и потому был
неуязвим для таких укусов. Марина тоже поняла, что сейчас достать мужа вряд ли
удастся. Она подождала, пока он разуется, снимет пиджак, умоется в ванной.
— Ухалов звонил, — сказала она с расчетливой краткостью, вынуждая
Касьянина задавать уточняющие вопросы.
—И что?
— Сказал, чтоб ты его не ждал.
— А я и не собирался, — Касьянин сморщил лоб, пытаясь понять, на что
намекал Ухалов. — Чего это я его должен ждать?
— Вроде вы собирались сегодня на пустырь... Собак выгуливать.
— А... Было. А что у него?
— Кто-то к нему приехал... Уважительная причина.
— Ну что ж, гости — это хорошо, — Касьянин все еще оставался неуязвимым. —
Когда ко мне приезжают гости, я тоже того... Умыкаюсь.
— Ты умыкаешься не только при гостях.
— Да? — удивился Касьянин с некоторой поощ-рительностыо в голосе. — А
когда же еще?
— Ты умыкаешься, не дожидаясь гостей.
— У нас тоже будут гости? — прикинулся Касьянин круглым дураком. Это был
самый надежный прием — когда у него было достаточно сил и хорошее настроение,
он, уходя от упреков, намеков, становился дураком, и наступательный порыв
Марины сразу
угасал.
— Уфф, — сказала она и, не оборачиваясь от плиты, уронила руки вдоль тела.
— Достал... — добавила обессиленно. — Ты меня сегодня достал.
— Да? — опять удивился Касьянин громко и как-то даже обрадованно. — Надо
же... И не надеялся.
— Катись!
И потом долго, очень долго Марина корила себя за это неосторожное слово,
которое привело к таким тяжким последствиям. Хотя умом, конечно, понимала, не
дура же она была, в конце концов, прекрасно понимала, что вины ее нет, что
предвидеть все происшедшее ни она, ни Илья, ни Степан, который катался по ковру
с Яшкой в обнимку, не могли ничего предвидеть. Хотя там, в высших сферах, в
прибежище божественного разума, все уже было рассчитано и подготовлено. Причем
настолько тщательно, что к исполнению задуманного можно было приступать
немедленно, прямо в эту самую секунду. И Касьянин, словно был посвящен в тайный
и зловещий план, услышав Маринино
катись
, тут же охотно поднялся, да так
браво, так исполнительно, что, казалось, даже каблуками от усердия прищелкнул.
— Как будет угодно! — произнес он. — С большим нашим удовольствием! Было
бы сказано, было
бы велено!
Легкий хмель, который бывает только от хорошего пива и от умеренного его
количества, все еще бродил по организму Касьянина призрачным ароматным
облачком.
Марина обернулась на куражливые слова Касьянина, долгим протяжным взглядом
посмотрела на мужа и кивнула, как бы еще раз убеждаясь в собственном прозрении.
— Поддал, — сказала она с обреченностью в голосе. — Видит бог, сопьешься.
— Бог видит, да не скоро скажет! — брякнул Касьянин с непривычным
озорством. Что-то заставляло его напоследок выбрасывать из себя слова легкие и
необязательные, освобождая место для слов других — суровых и безрадостных.
Уже наступили сумерки, солнце опустилось за пещеристые горы недостроенных
небоскребов, в некоторых из них уже замелькали красноватые сполохи костров.
Наркоманы и алкоголики, беженцы и изнывающие от неутоленных чувств
старшеклассники стекались к этим домам каждый вечер, как стекались когда-то к
храмам богобоязненные и добропорядочные прихожане, приводя с собой малых детей,
нарядых Жен и взволнованных предстоящим богослуже-Ием Раскрасневшихся старух. И
храмы нынче другие, другим богам молятся, и не при ясном свете дня, а при
скудном и вседозвольном свете ночи.
Пока Касьянин собрался, пока постоял минутку-вторую у телевизора,
проникаясь проблемами президента, который никак не мог решить — оставаться ли
ему на третий срок или все-таки согласиться с приговором природы, которая
терпеливо и неустанно погружала его в сумрак слабоумия, наделяя детской
обидчивостью, старческим брюзжанием и какой-то больной величавостью,
вынуждающей время от времени замирать в позах нелепых и шаловливых.
— Ну ты даешь, старик, — проворчал Касьянин беззлобно и направился в
прихожую, где уже давно повизгивал у дверей Яшка — предстоящую прогулку он чуял
задолго до того, как об этом принималось решение.
— Возьми на всякий случай, — сказала Марина, протягивая мужу недавний
подарок Ухалова. — Мне будет спокойнее, — сказала она, смутившись собственной
заботой.
— Надо же... — удивился Касьянин, беря револьвер.
— Если не от людей, то хоть от собак отгавкаешься.
— Тоже верно, — Касьянин сунул револьвер под ремень. Поскольку был он
телом сух и даже строен, то револьвер расположился за поясом совершенно
невидимо. Застегнув пиджак на одну пуговицу, Касьянин полностью скрыл следы
оружия на своем теле.
К тому времени, когда Касьянин, с трудом сдерживая рвущегося с поводка
Яшку, пересек освещенную трассу, сумерки совсем сгустились и в тени пустых
домов наступила темнота. Она была еще прозрачной, еще можно было различить и
людей, и носящихся по пустырю собак, и даже беззвучные тени бомжей и
наркоманов, стекавшиеся к серым громадам, тоже еще были вполне различимы. Они
ни с кем не заговаривали, на них тоже не обращали внимания как на пришельцев из
другой, не то прошлой, не то будущей цивилизации, которая существовала совсем
рядом, но по каким-то своим неведомым законам. Пришельцы людей не трогали, со
своей жизнью к ним не навязывались и вообще стремились быть как можно
незаметнее. Скользнет тень поздним вечером и исчезнет, будто привидение в
неверном свете сумерек.
Не встретив знакомых, Касьянин отошел с Яшкой на край пустыря, в темноте
нащупал ногой брошенную плиту перекрытия и сел на нее, ощутив еще дневное
тепло, исходящее от бетона. Вняв наконец Яшкиным стонам, он отстегнул поводок и
позволил собаке тут же умчаться в темноту. Только по шороху, проносящемуся
где-то рядом, Касьянин мог следить за передвижениями Яшки. С некоторых пор тот
стал осторожнее и уже не убегал слишком далеко, все время был где-то рядом.
Стоило позвать, и он прибегал тут же, но в руки не давался, опасаясь, что его
снова посадят на поводок и поволокут, поволокут беззащитного на двенадцатый
этаж в опостылевшую квартиру.
Было уже поздно, и жизнь на пустыре постепенно замирала. Собачников было
немного, да и те уже уходили. Изредка в темноте раздавались истеричные голоса
женщин — они отдавали команды с такой настойчивой озлобленностью, что собаки
сразу чувствовали их беспомощность и не торопились бежать на зов, а уж
исполнять команды им, наверное, вообще казалось смешным.
Но неожиданно все переменилось, и события понеслись с жутковатой
необратимостью. Сначала отчаянно завизжал Яшка. На фоне освещенной улицы
Касьянин увидел, как тот несется к нему, преследуемый большой собакой. Та
гналась за Яшкой молча, и уже одно это выдавало ее серьезные намерения.
Касьянин вскочил, бросился навстречу, но не успел — собака уже настигла
Яшку и вцепилась в затылок. Вырвав из-за пояса револьвер, вовремя вспомнив о
кнопочке предохранителя и сдвинув ее вверх, Касьянин два раза нажал курок. Он
помнил наставления Ухалова о том, что первые выстрелы холостые и никому вреда
принести не могут. .
Похоже, что грохот больше оглушил самого Касьянина, нежели произвел
какое-то впечатление на собаку. Наверняка это был хорошо натасканный зверь,
приученный к выстрелам. Услышав грохот, увидев злое, нетерпеливое пламя,
вырвавшееся из ствола, собака оставила несчастного Яшку и молча, не издав ни
звука, рванулась к Касьянину. Он услышал ее хриплое дыхание, кажется, услышал
даже шелест травы под лапами, и в тот момент, когда она, ото рвавшись от земли,
была уже в прыжке, уже на полпути к нему, к его горлу, Касьянин успел вскинуть
руку и нажать курок. Он не мог сказать, он и потом не мог сказать, сколько раз
выстрелил, однако, отшатнувшись в сторону, услышал собачий визг. Это не был
жалобный визг, это была злобная ругань громадного пса, которому сделали больно.
В свете уличных фонарей Касьянин видел катающийся по земле черный рычащий
комок.
— Ах ты, сучий потрох, — услышал он сзади, но оглянуться не успел — кто-то
сильный, явно сильнее, крупнее его, схватил сзади рукой за горло. Не ладонью
схватил, не пальцами, а завел локоть и предплечьем сдавил горло так, что нельзя
было продохнуть. Касьянин почувствовал, что задыхается, что еще совсем немного
времени, секунда-вторая, — и он потеряет сознание. Уже обвиснув в сильных руках
напавшего, он завел руку с револьвером назад, куда-то себе за голову, и нажал
курок.
Раздался грохот выстрела, и хватка на его горле ослабла.
Касьянин упал, и это падение, кажется, привело его в чувство. Он осознал,
что лежит навзничь на вытоптанной, загаженной траве, почувствовал запах
собачьего дерьма, сухой травы, увидел в стороне, над дорогой, расплывающееся
светлое пятно.
С трудом поднявшись на четвереньки, Касьянин потряс головой, пытаясь
прийти в себя и осознать происшедшее. Встав на ноги и еще пошатываясь, он
увидел, что Яшка рядом, тихонько сквозь зубы поскуливает и жмется к его ногам.
— Спокойно, Яшка, спокойно, — пробормотал Касьянин. — Сейчас разберемся...
Во всем разберемся.
Неожиданно Касьянин обнаружил, что все еще сжимает в руке револьвер.
Поразмыслив, он сунул его за пояс.
Оглянулся, напряженно всматриваясь в темноту, и увидел лежащего на земле
человека. Собаки рядом не было — то ли убежала, не выдержав его газовой атаки,
то ли пряталась где-то рядом.
Касьянин хотел было подойти к лежащему, но что-то остановило его, будто
кто-то сказал твердо и внятно —
не подходи
. Попятившись, он сделал несколько
шагов назад, развернулся и зашагал в сторону от освещенной дороги. Яшка трусил
рядом, хотя поводка на нем не было.
Впереди медленно поднималась стена леса!
Не дойдя до опушки, Касьянин остановился, осмотрелся.
За ним никто не шел, никто его не преследовал.
Ни человек, ни собака.
Видимо, оба они медленно приходили в себя. Все-таки Касьянин направил
струю газа с близкого расстояния, а Ухалов предупреждал его, что газ этот вовсе
не слезоточивый, это надежный нервно-паралитический газ.
— Ну что ж, — рассудительно проговорил Касьянин вслух, — значит, вам,
ребята, этим вечером немного не повезло.
Слова сложились красивые, даже с какой-то значительностью, но Касьянин
ясно понимал, как далеки они от истинного его состояния. Он крепко влип, и
теперь над ним распростерлась опасность.
Пройдя вдоль опушки, Касьянин свернул к шоссе, к домам с освещенными
окнами. Было уже поздно, люди проходили где-то в отдалении, он не знал их, вряд
ли и они узнавали его.
Как человек, написавший сотни криминальных историй с преступлениями,
расследованиями, следами и доказательствами, он понимал, что сейчас важнее
всего прийти домой, подняться с собакой на двенадцатый этаж и запереть за собой
дверь.
И все.
И ничего не произошло.
И отвалите, ребята.
Не знаю я никаких собак, никаких происшествий, отвалите.
Конечно, вся эта защитная история может рухнуть от одного только слова, но
как бы события ни развивались дальше, это то, что он мог сделать сегодня, что
обязан был сделать.
Наблюдая за собственным поведением, Касьянин поймал себя на совершенно
спокойных, четких дейг ствиях. Вначале он шел от леса по тропинке, но, чтобы
никого не удивила его поздняя прогулка в лесу, сам того не замечая, свернул к
темной громаде ближайшего дома, быстро и бесшумно обошел его и к дороге вышел
точно там, где обычно и выходил.
Вот так, ребята, вот так.
И ничего не произошло, и отвалите, ребята.
Касьянин даже не помнил, когда пристегнул Яшку за ошейник и вдоль своего
дома пошел обычной своей походкой — неторопливой, но и без задержек. Даже нашел
в себе силы наклониться к Яшке и потрепать его за уши. А распрямившись,
оглянулся — никого не было ни во дворе, ни на детской площадке, хотя не
исключено, что какой-нибудь курильщик, выпуская дым в раскрытое окно, наблюдает
за ним с ленивым равнодушием.
И в подъезде никто не встретился Касьянину. Он вызывал лифт, подождал его,
без напряжения подождал, спокойно. Едва распахнулись двери, Яшка первым
проскочил в кабину. И когда касьянинская рука уже потянулась к кнопке, он
услышал просящий крик:
— Подождите, Илья Николаевич! Пришлось подождать.
В кабину вбежала соседка, девчушка лет семнадцати.
— Спасибо, — задыхаясь, проговорила она.
— Всегда готов, — ответил Касьянин словами, которые можно было истолковать
как шутку или признак его хорошего настроения.
Девушка жила на пятнадцатом, и когда Касьянин вслед за Яшкой вышел из
лифта, он оглянулся и махнул рукой. Девушка ответила, двери захлопнулись, и
лифт умчался вверх. И лишь отойдя от площадки, Касьянин вспомнил глаза девушки.
Какие-то они были не такие, не соответствовали ни их разговору, ни тому
положению, в котором оба оказались в одной кабине.
Что-то было в ее глазах, что-то было.
Касьянин чувствовал это все острее и тревожнее.
Она была поражена, удивлена, нет, удивленные глаза другие, ей что-то
открылось, она поняла что-то такое, что он пытался скрыть...
Уже нажав кнопку звонка, Касьянин осмотрел себя, но ничего необычного,
подозрительного не увидел. Все на нем было нормально. Достаточно мятые штаны,
пыльные туфли, заношенный пиджак, пуговица застегнута, револьвера она увидеть
не могла.
— Ладно, — пробормотал он с досадой. — Показалось, наверное. Давно в
девичьи глаза не смотрел, вот и кажется тебе черт знает что...
Дверь открыл Степан.
Открыл, буркнул что-то приветственное и тут же убежал в комнату, к
телевизору.
Касьянин прошел в прихожую, не развязывая шнурков, сковырнул с ног туфли
и, убедившись, что Марины на кухне нет, что она тоже смотрит какой-то очередной
сериал про красавцев, красавиц и неутоленные их желания, прошмыгнул в ванную и
запер за собой дверь.
Внимательно взглянул себе в глаза. Он редко смотрел на себя в зеркало,
только по необходимости, когда брился. Собственное изображение давно перестало
ему нравиться и сейчас тоже ничем особенным не отличалось от обычной мятой
касьянинской физиономии. Легкая небритость, некоторая потрепанность, волосы
запущенны, усталость... Да, усталость чувствовалась.
— Что она увидела? — пробормотал он. — Мужик как мужик, ничего
особенного,..
Касьянин расстегнул пуговицу пиджака, вынул револьвер, откинул барабан.
Все гильзы в нем оставались на месте, но использованы были только четыре.
Значит, ничего страшного не произошло, дробовые патроны он так и не пустил в
ход.
Снова мелькнули перед ним изумленные глаза девушки в лифте, он еще раз
окинул взглядом пустые гильзы, вспомнил во всех подробностях происшествие на
пустыре...
И, положив револьвер на раковину, снял пиджак.
И поперхнулся от ужаса.
Повернув его, он увидел то, что уже ожидал, ожидал увидеть — на спине, как
раз между лопаток, темнело большое кровавое пятно.
Это была не его кровь.
Изогнувшись, он посмотрел в зеркало на свою спину — рубашка оставалась
чистой.
Да, на пиджаке была не его кровь.
И не собачья — собака не нападала на него сзади.
Утром Касьянин надел другой костюм, поновее, построже, — серый костюм,
который он доставал из шкафа, отправляясь за интервью в Министерство внутренних
дел, в прокуратуру, в городской суд, поскольку твердо знал — это как раз те
места, где встречают по одежке. Чиновники, привыкшие решать судьбы людей, сами
того не замечая, от посетителей ожидали почтения к себе и к своим усилиям по
спасению человечества. А серый костюм, естественно, потребовал белой рубашки,
не удержался Касьянин и от галстука. Легкий, приспущенный, как бы небрежно
повязанный, но все-таки галстук.
— Куда это ты вырядился? — спросила Марина, окинув мужа взглядом беглым и
насмешливым.
— Надо, — коротко ответил Касьянин.
— Свадьба? Похороны? Пьянка?
— Всего понемногу.
— Значит, пьянка!
— В прокуратуру иду.
— А что там случилось, в прокуратуре-то?
— Тебе не понять, — ответил Касьянин, прекрасно помня о том, что Марина
знает, зачем он время от времени ездит в прокуратуру — за материалом для
газеты. Не всегда можно все узнать по телефону, правовые чиновники часто
отвечают кратко — приезжайте, поговорим.
— Ну-ну, — ответила Марина, удовлетворившись таким ответом.
Касьянин и сам не заметил, как сотни, а то и тысячи статеек, которые он
написал в газету, исподволь воспитали его, образовали и подготовили к событиям
криминальным, таящим в себе неожиданные опасности. Проворочавшись всю ночь, он
встал утром свежим и бодрым и уже знал, твердо знал, что ему нужно делать с
утра, как вести себя днем, и ко всем последующим дням у него уже была
готовность, была позиция. Суть ее сводилась к тому, что он должен делать все,
что делал в обычные дни. Ничего не произошло, ребята, ровным счетом ничего! И
отвалите, ребята, отвалите!
Как обычно, он вывел Яшку на балкон, застегнул у него на спине несколько
пряжек и медленно спустил вниз, вслушиваясь в удаляющиеся поскуливания — к
ежедневному спуску с двенадцатого этажа Яшка так и не привык. Поднимался он
легко, даже радостно, а вот спускаться всегда боялся.
Позавтракав, правда, молча, Касьянин стал собираться. Марина его молчание
поняла по-своему — к начальству мужик собрался, надо сосредоточиться. Касьянин
терпеть не мог что-то носить в руках — пакеты, портфели, свертки, но сегодня
решил идти со своей сумкой. Пройдя в ванную, он бегло осмотрел себя в зеркале,
подмигнул, подбодрил, как смог, и, заперев дверь на жиденький крючок, вынул
из-под грязного белья целлофановый пакет с окровавленным пиджаком. Сунув его в
сумку, тщательно задернул молнию, помня, постоянно помня о том, что отныне он
все должен делать с чрезвычайной тщательностью.
— Что у тебя в сумке? — тут же спросила Марина, едва взглянув на него.
Этому ее качеству, этой нечеловеческой наблюдательности, вернее,
подозрительности, Касьянин не переставал удивляться все пятнадцать лет, пока
они жили вместе. Ничто не ускользало от ее пристального взгляда. Она замечала,
когда он надевал другие носки, когда почистил туфли перед выходом, когда
выходил с сумкой или без нее, был выбрит или позволял себе вольность
отправиться в редакцию с почти незаметной щетиной. Но вот что странно — всегда,
ну просто всегда ее вопросы бывали кстати, они неотвратимо настигали Касьянина,
когда в его мыслях, надеждах на этот день намечался хотя бы самый легкий, самый
невинный порок. Собирался ли он вечером задержаться в соседней с редакцией
забегаловке, завалиться в Дом журналиста, подарить цветы новой машинистке —
мало ли какие шальные мысли могли завестись в голове недурного собой журналиста
неполных сорока лет.
Услышав вопрос жены, Касьянин промолчал, откуда-то он знал, что лучше
промолчать. Этим он давал понять, что не придает ее вопросу никакого значения.
Но он ошибался — пустых вопросов Марина не задавала.
— Так что у тебя все-таки в сумке? — повторила она уже из кухни и потому
громче, чтобы он хорошо ее услышал.
— Взятка прокурору.
— Хорошая взятка?
— Он только о такой и мечтает, — неожиданно Касьянин обнаружил, что
отвечает чистую правду. И похвалил себя — в его положении надо говорить только
правду и ничего, кроме правды, но свою правду, неуязвимую. Правд много, и его
право, какую выбрать. Завязывая шнурки на туфлях, отвечая на приставания
Марины, он тем не менее цепко держал сумку при себе, поскольку знал, что Марина
может попросту вырвать сумку из его рук и со смешком, с ужимками и прибаутками
вскрыть ее. Но обошлось.
— Я пошел, — сказал Касьянин.
— А Яшку кто будет поднимать? — неожиданно возникла в дверях Марина.
Это был прокол.
Он не мог забыть про Яшку, а если забыл, то что-то у него случилось,
что-то с ним не так. Не бьшо еще случая, чтобы Касьянин забыл поднять Яшку.
— А! — беззаботно махнул он рукой. — Мне нельзя возвращаться. Дурная
примета. Степан поднимет.
— Ну-ну, — проговорила Марина врастяжку, и, оглянувшись, Касьянин увидел в
ее глазах точно такое же выражение, какое видел вчера вечером в глазах
девчушки, — изумление и непонимание. Серый костюм, белая рубашка, набитая
чем-то сумка, забытый на тросике Яшка... Все это выстраивалось в единую,
нерасторжимую цепь подозрений.
— Когда тебя ждать? — спросила Марина, давая понять, что она увидела и
оценила все странности в его поведении.
Касьянин не ответил.
— Перебьешься, — пробормотал он, спускаясь в лифте, непочтительно
пробормотал, можно сказать, Дерзко.
Из автобуса вышел, не доехав одной остановки до редакции. Вышел,
убедившись, что в автобусе нет никого, кто мог бы его уличить в том, что
выходит он не там, где положено. Но и на этот случай у Касьянина было
объяснение — пройтись захотелось. Утро ясное, прохладное, солнечное, прежде чем
на весь день засесть в душной прокуренной редакции, хочется подышать воздухом,
сосредоточиться, в конце концов, как ни смешно это может показаться.
Отойдя от остановки сотню метров, Касьянин свернул в какой-то двор,
высмотрел ряд мусорных ящиков и, подойдя к ним все с той же уверенностью в
себе, не торопясь, вынул из сумки и бросил в ящик зловещую свою ношу —
окровавленный пиджак в целлофановом пакете. Сознательно выбрал ящик наиболее
свободный — чтоб не достала какая-нибудь старуха, бомж, отощавший пенсионер,
соблазнившись даровой одеждой.
— Какой вы сегодня нарядный, Илюша, — приветствовала его секретарша
главного редактора. — Наверное, что-нибудь случилось?
— Случилось, — буркнул Касьянин.
— Могу сбегать! — провоцирующе улыбнулась девушка, которая сразу вписалась
в редакционные пьянки и прекрасно себя в них чувствовала.
...Закладка в соц.сетях
