Жанр: Боевик
Победителей не судят
... — Чуть попозже, — ответил Касьянин. — Чуть попозже.
— Как прошла ночь в столице? Кого-то убили, зарезали, изнасиловали?
— Всего понемножку. О подробностях доложу.
— Буду ждать! — игриво пропела девушка.
— Ты у меня дождесси! — зловеще прошипел Касьянин и, взяв ключ от своего
кабинета, поторопился уйти, махнув на прощание рукой.
Девушка засмеялась, а Касьянин облегченно перевел дух — пронесло. Он
почему-то опасался, все время опасался сказать не то, не так взглянуть, не так
поступить, сделать что-то такое, что сразу бы выдало его ночные похождения.
Войдя в свой кабинет, Касьянин закрыл за собой дверь и, сев за стол, некоторое
время сосредоточенно смотрел на телефон. Ему предстояло заняться обычной своей
работой — звонить во всевозможные правовые конторы и спрашивать о
происшествиях.
Поколебавшись, Касьянин позвонил в отделение милиции, достаточно удаленное
от его дома. Потом в отделения, которые были поближе к дому. Сведения поступали
обычные — зарезали, расстреляли, подожгли, взорвали, ограбили, изнасиловали.
Этого добра хватало всегда, но какой-то изюминки, забавного или слишком уж
жутковатого случая не было. Везде его знали, везде охотно откликались и
выкладывали все, что накопилось за ночь.
Касьянин радостно приветствовал давних знакомых, бросал шуточки, ему
весело отвечали, потому что так уж повелось, что люди, по долгу службы
связанные с преступлениями, этим как бы спасались от тех тягостных впечатлений,
которыми засыпала их жизнь. С прибаутками и страшноватыми подробностями
рассказать об убийстве значило освободиться от него, вытряхнуть из себя и... И
освободить место для следующих впечатлений, ничуть не менее жутких.
Наконец, собравшись с духом, Касьянин позвонил в свое родное отделение
милиции. Там все его знали — от начальника до дежурных.
— Привет, Костя! — радостно заорал в трубку Касьянин, услышав голос своего
постоянного информатора. — Что хорошего в нашей жизни? Чем порадуешь
спозаранку?
— А, Илья... — Касьянин чутко уловил, что Костя отозвался охотно, даже с
каким-то подъемом, и замер, почувствовав, что у того есть новости, есть нечто
такое, чем можно позабавить читателей.
— Чую, что-то у тебя есть!
— А как же... И тебе это недорого обойдется!
— Заметано!
— Даже и торопить тебя с расплатой не буду! — вел свою игру Костя.
— Сам потороплюсь! — Касьянин радостно включился в эту игру. Он понимал,
что бутылка хорошей водки с него причитается. И вовсе не потому, что у
дежурного не было денег на выпивку. С некоторых пор водка так подешевела, так
кто-то заботится об удовлетворении насущных потребностей народа, что стоить она
стала сущие пустяки — только пейте, дорогие товарищи, только пейте и не
задавайте ни себе, ни властям трудных вопросов. А намекал на выпивку дежурный
скорее по привычке, да и посидеть за рюмкой с журналистом было даже лестно.
— Пишешь? — спросил Костя.
— Пишу.
— На нашем пустыре, Илюша, сегодня под утро обнаружен труп. Какой-то
ранний собачник, ошалев от бессонницы, вышел на рассвете выгулять своего
кобелюку и обнаружил... молодой прекрасный труп.
— Как труп? — прошептал Касьянин почти неслышно. И почувствовал, что все
тело его оцепенело от холодного озноба.
— Да, Илюша, да! — веселился Костя. — И знаешь, кого хлопнули?
—Ну?
— Крутой авторитет! Весь район в руках держал, дань собирал! Все киоски,
рынок, мелкие магазинчики... Все у него были в кулаке. Пахомов, слышал такого?
Вот его и хлопнули. Кошмар какой-то! Похоже, разборки начались. Теперь
посыпятся трупики, посыпятся родненькие! — Костя, кажется, был даже рад тому,
что кончилась спокойная жизнь в его отделении и бандиты, к которым милиция не
могла подступиться, теперь посыпятся, посыпятся в потешном хороводе
самоуничтожения.
— Что с ним произошло? — спросил Касьянин и не мог, не мог уже придать
своему голосу нужную игривость. Помертвевшим каким-то голосом спросил.
— Ты что поскучнел? — сразу уловил перемену Костя. — Неинтересно?
— Ты что! — спохватился Касьянин. — Интересно, и даже очень! Ударная
информация на первую полосу! Это я записываю, поэтому не сразу врубаюсь... Так
что там все-таки произошло?
И Касьянин со все возрастающим ужасом слушал подробности, которые удалось
выяснить милиции к этому часу. Оказывается, уже известно, что наемный убийца
подстерег местного авторитета Пахомова поздним вечером, когда тот выгуливал
собаку. Досталось и собаке, она жива, но морда ее полна мелкой дроби, и
неизвестно, будет ли она видеть или придется пристрелить. Костя высказал
предположение, что собака пыталась защитить хозяина во время нападения, но это
ей не удалось, хотя и натаскана была, хотя и прежде справлялась с такими
задачами.
— Как он был убит? — спросил Касьянин.
— Заряд дроби в шею... По нынешним временам довольно редкий случай, обычно
убийцы идут на дело с хорошим пистолетом. То ли это был профессионал высокого
класса, то ли откровенный любитель. Дробь вспорола сонную артерию, и Пахомов
попросту истек кровью.
— Ни фига себе! — охнул, как от удара, Касьянин.
— Есть предположение, что Пахомов был хорошо знаком со своим убийцей,
подпустил его к себе. Он совершенно его не опасался. Видимо, между ними был
разговор, какое-то выяснение отношений, и убийца, улучив момент, с близкого
расстояния, почти в упор выстрелил в шею.
— Но смерти могло и не быть?
— Мы имеем то, что имеем, — значительно произнес Костя.
— Есть версии?
— Убийство произошло на пустыре, где обычно жители соседних домов
выгуливают собак. Не исключено, что и убийца был с собакой, может быть, он тоже
выгуливал своего пса... Учитывая, что Пахомов спокойно подпустил его к себе,
нисколько не удивился этому собачнику, не насторожился, вывод прост — убийца
живет в одном из близлежащих домов.
— Трудно возразить, — вымученно произнес Касьянин и только сейчас обратил
внимание, что он ничего не записывает, ручка его лежит в стороне, а он, прижав
трубку к уху и затаив дыхание, вслушивается в каждое слово своего информатора.
— А сам ты как все это понимаешь? Ты ведь тоже свою собаку выгуливаешь?
Как ее зовут?
— Яшка.
— Так что?
— Там рядом три недостроенных дома, набитые наркоманами, бомжами,
ворами... Может, оттуда что-то повеяло... Они тоже не прочь иногда по пустырю
погулять, сигаретку стрельнуть... Публика чреватая, — Касьянин сделал отчаянную
попытку направить следствие по ложному пути.
— Уже подумал об этом, — сказал Костя. — Ребята отрабатывают.
— Так, говоришь, из дробовика, — задумчиво, но расчетливо произнес
Касьянин.
— А вот тут, Илья, трудно сказать. Не верят наши, что человек с дробовиком
будет по пустырю разгуливать, слишком уж заметно, слишком подозрительно.
— Но не исключено?
— Конечно, все возможно, о чем речь! Но, на мой взгляд, это пистолет, есть
сейчас хорошие такие пистолеты-дробовики.
— И таким можно убить?
— С близкого расстояния? Запросто! Без проблем! Все, Илья, прощаемся! Будь
здоров! Тут ко мне люди пришли, свидетелей пачками приводят... Работы по уши!
Касьянин положил трубку и некоторое время сидел, неподвижно уставившись на
стол. Ему предстояло принять несколько решений.
Давать ли заметку в газету?
Другие издания наверняка сообщат о смерти Пахомова. Убийство авторитета,
как и убийство банкира, депутата, запутавшегося в торгашестве журналиста,
всегда вызывает повышенный интерес. О таких случаях обычно треплются долго и
бестолково, сбивая следствие со следа.
Надо давать, от этого не уйти. Приводят свидетелей пачками... Неужели
кто-то видел? Хотя чего тут сомневаться — четыре выстрела, почти весь барабан
выпустил. Значит, последние два были с дробью. Один заряд достался собаке,
другой хозяину... Авторитет... Пахомов...
— Ладно, — сказал наконец Касьянин. — Разберемся.
И тут же быстро, уверенно, без заминок написал заметку строк на сто. Он
рассказал об убийстве, назвал Пахомова, описал пустырь, упомянул раненую
собаку, характер ранения, несколько раз написал слово
дробовик
, употребил
такие слова, как
заказное убийство
,
бандитские разборки
,
местный
авторитет
...
Да, Касьянин умышленно пытался создать у читателя впечатление обычного
убийства по заказу. Задумавшись на минуту, он так же уверенно, не колеблясь,
написал вверху заголовок —
Эти милые бандитские разборки
.
Тяжко выдохнув, собрал все заметки в стопку и понес редактору. Знал
Касьянин, твердо и спокойно знал, что есть в этом заголовке и вполне допустимая
ирония, и легкая улыбка человека, который смотрит на подобные события чуть
свысока, и в то же время есть в этих немногих словах не слишком навязчивое
сочувствие людям, которые живут жизнью рисковой и отчаянной, жизнью яркой, но
недолгой. И самое главное — в этом названии есть версия, которую он попросту
навязывает следствию. Да, разборки это, ребята, обычные бандитские разборки.
Редактор все внимательно прочитал и, конечно, сразу выделил заметку об
убийстве Пахомова.
— Слушай, — сказал он без улыбки, — ты так подробно все описал, будто сам
побывал там прошлой ночью. А?
— Каждую ночь я провожу на этом пустыре. Не до утра, конечно, но
часок-полтора... постоянно.
— Это чувствуется, — сказал редактор и, подняв трубку зазвонившего
телефона, махнул Касьянину рукой — иди, дескать, больше тебя не задерживаю.
Касьянин вышел.
И тут же отправился домой.
Он вспомнил, что у него есть еще одно важное дело, которое необходимо
выполнить. Как можно скорее. Не дожидаясь вечера, не дожидаясь, пока кто-нибудь
у него об этом спросит, поинтересуется, полюбопытствует.
В автобусе было жарко, пыльно и пустовато — в середине дня пассажиров было
немного. Железный разболтанный корпус грохотал, отовсюду слышался скрежет, из
кабины несло горячей бензиновой вонью. Одуревшая от жары кондукторша будто в
забытьи передвигалась по проходу между сиденьями и продавала билеты. Пассажиров
она не видела, видела только деньги и билеты — на большее у нее попросту не
было сил. Яркая губная помада съехала на сторону, поэтому рот у кондукторши
казался каким-то увеличенным — чуть ли не от уха до уха. Вручив Касьянину
билет, она, хватаясь за горячие никелированные поручни, прошла к своему месту в
конец салона и плюхнулась тощеватым задом на пыльное продавленное сиденье.
Касьянин сидел у окна и блуждающим взглядом смотрел в окно, не видя
ничего, кроме вчерашней стычки на пустыре. Неужели дробовые патроны шли раньше?
— одна мысль донимала его и не отпускала весь день. Да, он видел четыре пустые
гильзы в барабане, последние два патрона остались нетронутыми. Не начал же он с
дробовых, это было попросту невозможно. Вчера он вообще не придал этому
значения, как не придают значения чему-то совершенно невероятному. Увидит, к
примеру, кто-то, что человек по небу летит.
Надо же!
— скажет, удивится и
забудет, потому что это невозможно. Войди сейчас в этот автобус президент
Клинтон с распахнутой ширинкой, и никто не удивится, потому что это невозможно.
Собственно, с распахнутой ширинкой он бывает частенько, об этом знает все
человечество, невозможно другое — появление Клинтона в автобусе.
— Хлеба купил? — спросила Марина, когда Касьянин еще не успел закрыть за
собой дверь.
—Нет.
— Надо купить!
— Куплю.
Касьянин давно открыл для себя способ уходить от неприятных разговоров —
надо точно отвечать на поставленный вопрос. И не более того. Ни слова лишнего.
И тогда не нужно думать, не нужно объяснять что-то такое, чего объяснить
невозможно.
— Вечером будет поздно. Останется только черствяк.
— Да, только черствяк.
— Надо сходить сейчас.
— Схожу.
Марина вышла с кухни и, вытирая передником руки, подозрительно посмотрела
на Касьянина — что-то слишком покорен он, что-то слишком безропотен.
— Поддал? — спросила она.
— Нет.
— Ухалов звонил.
— Это хорошо.
— Вечером зайдет.
— Буду ждать.
— Слыхал про убийство?
— Какое? — спросил Касьянин.
— Хлопнули бандюгу из нашего двора. Представляешь?
— Разборки, наверное.
— Собаку выгуливал, — делилась Марина скудными познаниями о ночном
убийстве.
— Значит, хороший человек.
— С чего бы это?
— Животных любил.
— Ты вон тоже Яшку вроде любишь! Получается, что и ты хороший человек?
— Получается, — улыбнулся Касьянин своей маленькой победе в этом семейном
перебрехе. Марина сама загнала себя в угол и теперь пыталась выкрутиться.
— Всех собачников опрашивали, — сказала она. — К нам тоже приходили. Тобой
интересовались.
— А я при чем?
— Составили список всех собачников. И ты тоже в этом списке. Вопросы у
них, понял? Вопросы.
— Давай сумку, — сказал Касьянин, все еще не выходя из полутемной
прихожей. — Пойду за хлебом.
— Может, перекусишь? — сжалилась Марина.
— Потом.
— Чаю выпей.
— Потом.
Касьянин вошел в туалет и, закрыв за собой Дверь, постоял с минуту. Открыл
кран, подставил руки под холодную струю и на некоторое время замер. Пришло
приятное ощущение, будто он в эти минуты смывал с себя что-то грязное,
неприятное, позорное. Вытерев руки насухо, открыл дверцу шкафа и из-за пачек со
стиральным порошком вынул револьвер. Еще раз осмотрел барабан — все гильзы были
пусты, кроме двух.
— Все правильно, — пробормотал он, — все так и должно быть.
Обмотав револьвер подвернувшейся газетой, он сунул его в хлебную сумку и
вышел из туалета.
Марина стояла в проходе, поджидая его.
— Ты в порядке? — спросила она.
— Да, все нормально.
— В магазин и обратно, да? — уточнила она, уловив какой-то сдвиг в душе, в
настроении Кась-
янина.
— Конечно, куда я в такую жару.
— Ну, смотри, — сказала она, но не уходила, стояла в проходе и наблюдала
за Касьяниным, пока тот открывал дверь, выходил на площадку. Она словно
ожидала, что вот в эти секунды он сорвется и скажет ей такое, о чем она
догадаться не может, но явственно чувствует — с мужем происходит неладное.
Касьянин вышел и закрыл дверь, не оглянувшись. Выйдя из подъезда,
некоторое время стоял неподвижно, привыкая к яркому свету и при этом зная, что
на него с двенадцатого этажа смотрит в эти минуты Марина.
— Привет, Илья! — Касьянин обернулся — к нему подходил участковый Пияшев.
— А, привет, Саша.
— Слышал?
— Да я уже в своей газете заметку дал... Завтра весь город будет знать про
наши события.
— Надо же, хлопнули мужика, — сказал участковый, пожимая руку Касьянину. —
Все-таки хлопнули. А уж до чего крут был, до чего крут! — Пияшев чуть ли не
восторженно покрутил головой.
— Сейчас в народе говорят, что крутыми бывают только яйца, — заметил
Касьянин.
— Хлопнули все-таки... Надо же, — продолжал причитать участковый. —
Хлопнуть Пахомова, а?!
— Что-то похожее ожидалось?
— Да ладно, — махнул рукой участковый. — Ты и сам не хуже меня знаешь.
Одно, Илья, смущает... Не похоже это на заказное убийство, ох не похоже! —
Пияшев покачал головой, и на его пухловатых губах возникла какая-то слишком уж
взрослая кривая усмешечка.
— А на что похоже?
— Анфилогов хотел с тобой поговорить... Следователь.
— Поговорим.
— Вопросы у него к тебе.
— Тоже собаку решил завести?
— Не знаю, заведет ли, но поговорить хотел о собаках.
— Поговорим, — повторил Касьянин. — Так на что смахивает это убийство?
— Да ладно, — опять усмехнулся участковый. — Сам знаешь. Пока.
И, пожав руку Касьянину, он по полной жаре, мимо раскаленного на солнце
дома пошел к своей конторе.
— Будут новости — скажи! — крикнул вдогонку Касьянин. — Родина должна
знать своих героев!
— Узнает, — заверил участковый, обернувшись, и Касьянин опять увидел
поразившую его кривоватую усмешечку.
Касьянин пошел в сторону, противоположную той, куда ушел участковый. Не
хотелось идти следом. Касьянин миновал дом, свернул за угол и с облегчением
почувствовал, что теперь его не видит с балкона Марина. Издалека заметив
приближающийся, раскаленный на солнце автобус, он вышел к остановке.
Пассажиров было совсем мало, знакомых среди них он не увидел. Впрочем,
Касьянин понимал, что его знают многие из тех, кого он не знал напрочь. В своем
дворе он был знаменитостью — работал в газете, писал о всевозможных
преступлениях. Поэтому на всякий случай напустил на себя вид ничем не
интересующегося человека, усталого, разморенного от жары.
Выйдя на остановке, он двинулся в сторону гастронома, а едва автобус
скрылся за поворотом, свернул к лесу. Помахивая хозяйственной сумкой, Касьянин
пересек пустырь и скрылся среди мелкого кустарника. Словно подчиняясь какому-то
давно известному закону, словно имея в этом хороший опыт, Касьянин еще
некоторое время шел, не оглядываясь. И лишь когда наверняка его нельзя было
увидеть с верхних этажей ближних домов, оглянулся. И, конечно же, убедился еще
раз, что вокруг никого не было.
Касьянин знал эти места — иногда ранним утром он приходил сюда с Яшкой
собирать грибы. Лисички попадались, сыроежки, к осени бывали чернушки и валуи.
И сейчас Касьянин шел так, будто собирал грибы, — подобранным прутиком шевелил
траву, пригибался иногда, передвигаясь не по прямой линии, а путано и
бестолково, как обычно и ходят грибники. Но тем не менее общее направление
выдерживал четко — он шел к небольшому озеру, окруженному старыми березами.
Один берег был пологим, другой, противоположный, обрывистым. Так обычно бывает
на речках — сказывается вращение планеты, когда один берег подмывается, а от
второго вода отходит.
Озеро оказалось таким, каким он и ожидал его увидеть, — тихим, с редкими
плавающими листьями и совершенно безлюдным. Касьянин присел на берегу и
некоторое время сидел неподвижно, прислушиваясь и незаметно оглядываясь по
сторонам. Нет, все-таки никого в этот полуденный час не было ни на озере, ни
вокруг.
Вынув из сумки тяжелый сверток, Касьянин развернул газету и разложил ее у
ближайшего куста. Потом взял револьвер, оглянулся еще раз по сторонам и дважды
выстрелил в расстеленную на траве смятую газету. Постояв некоторое время и
убедившись, что никто не ломится к нему сквозь заросли, поднял газету,
внимательно осмотрел. Ни единой дырочки от дробинок он не увидел.
— Ни фига себе, — пробормотал озадаченно, но без удивления. Касьянин
ожидал именно такого результата. Вывод напрашивался сам собой — оба заряда были
газовыми, легкое пощипывание в глазах это подтверждало. Дробовые он использовал
в ту дурацкую ночь. Да, патроны были расположены не в том порядке, о котором
говорил ему Ухалов. Что-то напутал дурак толстобрюхий, что-то напутал.
Уже не колеблясь, Касьянин взял подаренный Ухаловым револьвер за ствол и,
не размахиваясь, коротким броском снизу, от колен забросил его на середину
озера. Раздался негромкий глухой всплеск, по озеру пробежали и тут же погасли
круги, чуть вздрогнули на воде листья, уже пожелтевшие листья этого лета.
Посидев минут пять, Касьянин поднялся, отряхнул штаны от сухой травы и,
уже не прячась, не притворяясь грибником, направился к ближним домам.
За хлебом.
Каждый раз, когда раздавался телефонный звонок, Марина устремлялась к нему
первой, словно хотела узнать что-то чрезвычайное, будто пыталась уличить
Касьянина в чем-то противозаконном. И теперь вот, едва прозвучал звонок, она
рванулась из кухни с такой скоростью, что ее чуть было не занесло на повороте,
хотя Касьянин сидел в комнате на диване и ему до телефона достаточно было
сделать один шаг.
— Сиди уж! — запыхавшись, сказала Марина, объясняя свою спешку. — Пока
поднимешься... Да! — крикнула она в трубку. Молча послушала, ничего не
ответила, положила трубку рядом с аппаратом и, уже уходя на кухню, сказала не
то раздраженно, не то разочарованно: — Тебя!
Касьянин проводил жену взглядом, поднялся, взял трубку.
— Да! — сказал он громче, чем следовало, чтобы Марине на кухне не пришлось
красться к двери и прислушиваться. Он всегда орал в трубку, чтобы избавлять
жену от этих излишних усилий. Кроме того, у Марины со слухом были явные нелады,
иногда ей чудились такие касьянинские слова, такие признания и заверения, что
ему потом ночь напролет приходилось оправдываться, а убедившись в полной
бесполезности своих объяснений, он открывал холодильник и, опрокинув в себя
стакан водки, ложился, отвернувшись к стене.
Звонил Ухалов.
— Старик! — закричал он с какой-то радостной возбужденностью. — Я тебя
жду! У меня все готово!
— Да? — удивился Касьянин, почувствовав спиной взгляд Марины из кухонной
двери. — А если
конкретнее?
— Все налито, разложено, нарезано! Возле твоей тарелочки с правой стороны
лежит ножичек, а с левой я положил вилочку. И ножичек, и вилочку протер чистой
тряпочкой.
— А по центру?
— По центру, старик, рюмочка. Только что вынул бутылку из морозилки и едва
успел разлить, как рюмочка твоя с ног до головы подернулась не то инеем, не то
изморозью... В общем, старик, она затуманилась. Знаешь, как туманятся глаза у
красивых девушек в определенном состоянии...
— Знаю, — прервал друга Касьянин.
— Ты идешь?
—Да!
— Немедленно?
— Да! — повторил Касьянин и положил трубку.
Постоял, прислушиваясь к тому, что происходило у него за спиной. За спиной
была тишина, но по грохоту тарелок он понял, что Марина суть разговора с
Ухаловым разгадала во всех подробностях, осудила его, разочаровалась в нем,
впала в состояние скорбное и осуждающее.
— Будете поддавать? — прокричала она с кухни.
— Обязательно, — ответил Касьянин, поморщившись. Не любил он, терпеть не
мог отвечать на подобные вопросы. Они были для него не менее мучительны, чем
утренние упреки в вечернем переборе.
— По какому поводу? — в голосе Марины зазвучала веселая злость.
— А какой бы ты предложила? — спросил Касьянин уже из прихожей, уже
нащупывая в полумраке растоптанные свои босоножки, которые можно было надеть
без помощи рук.
— Перебьетесь!
— Я тоже так думаю, — пробормотал Касьянин, справившись наконец с
босоножками.
— А кто будет Яшку выгуливать?
— Степан справится и без меня.
— Что?! — Марина мгновенно преодолела расстояние из кухни до прихожей и
возникла в проходе в позе гневной и воинственной — уперев кулаки в то место,
где когда-то у нее была неплохая талия, во всяком случае, просматривалась. — Ты
не слышал, что случилось на пустыре этой ночью?
— А что там случилось? — невинно спросил Касьянин, открывая дверь.
— Труп! Там нашли труп!
— Но ведь его уже увезли?
— Я не пущу ребенка на пустырь!
— Ладно, — устало согласился Касьянин. — Я не долго... Выгуляю.
— Я и тебя не пущу!
— Разберемся, — вздохнул Касьянин и плотно прикрыл за собой дверь.
Постоял, выжидая, не рванется ли Марина вслед за ним, чтобы остановить,
образумить, вернуть. Нет, не рванулась. — И на том спасибо, — пробормотал
Касьянин и нажал прожженную сигаретами кнопку лифта. Что-то в глубинах дома
вздрогнуло, напряглись, заскрипели невидимые канаты, и послышался гул
приближающейся кабины.
Ухалов заранее открыл дверь, и Касьянин, едва выйдя из лифта, сразу ощутил
запах жареной колбасы. Да, жареная колбаса была обычной закуской Ухалова. К ней
обычно прилагались свежие помидоры, моченый перец нечеловеческой остроты и...
И все.
Так было и на этот раз.
Касьянин вошел, тщательно запер за собой дверь — с некоторых пор он во
всем проявлял повышенную осторожность. И дверь потянул на себя не просто до
щелчка, а еще и опустил кнопку замка, чтобы снаружи никто не мог войти, даже
имея ключ.
Рюмки на столе действительно были запотевшими. Ухалов внес тарелку с
колбасой, поставил ее на журнальный столик, сам упал в кресло и освобожденно
вздохнул.
— Давай, старик! Давай! Все внутри пылает, все внутри горит!
— Марина спросила, по какому поводу встреча.
— Скажи своей Марине... Скажи своей Марине... Ты меня, конечно, старик,
извини... Но твоя жена дура. Ты не обижаешься?
— Будем живы! — Касьянин поднял рюмку.
&md
...Закладка в соц.сетях
