Жанр: Боевик
Победителей не судят
...онок. Его никто не ожидал, и все
невольно вздрогнули. Марина посмотрела на Касьянина, Степан — на мать, а
Касьянин медленно поднялся и прошел к двери. Постоял, прислушиваясь к звукам на
площадке, но, ничего не услышав, спросил, вжавшись в простенок с вешалкой:.
— Кто там?
— Анфилогов, — прозвучал голос бодрый, даже какой-то вызывающе веселый.
Касьянин узнал следователя, но открыл дверь не сразу. Поколебавшись,
оглянулся на Марину, которая стояла в комнате, прижав к себе Степана.
— Открывайте, Илья Николаевич! На этот раз вам ничто не угрожает!
— Ну что ж, — вздохнул Касьянин. — Если не угрожает, придется открыть.
И он распахнул дверь.
На площадке действительно стоял Анфилогов и улыбался, показывая не меньше
половины потрясающих своих зубов необыкновенной остроты.
— Позвольте войти?
— Всегда рад.
— Приятно слышать, — Анфилогов решил продолжить обмен любезностями. Он
перешагнул порог и обернулся назад, чтобы закрыть дверь. И вдруг увидел доску,
грубо, но прочно приколоченную к двери. — О! — воскликнул он с непонятной
радостью. — У вас перемены?
— Небольшие.
Все так же лучезарно улыбаясь, Анфилогов прошел в комнату и увидел сидящих
на сумках Марину и Степана.
— Собрались в дорогу? — спросил он.
— Да, если не возражаете, — ответила Марина, которой нужен был виновник
всех ее ночных волнений, а следователь для этой роли вполне подходил.
— Я знаю обо всем, что произошло этой ночью, -— упредил он дальнейшие
дерзости Марины. — Мне доложили. Я ознакомился с протоколами, поговорил с
ребятами, которые были у вас... Значит, все-таки уезжаете?
— Да, — сказал Касьянин.
— Ну что ж, решение правильное, разумное, своевременное, — Анфилогов
внимательно осматривал комнату, словно хотел увидеть еще какие-то следы ночных
событий. — Повреждения, я смотрю, у вас небольшие, терпимые...
— И оснований для волнений нет никаких, — закончила Марина за следователя.
— Не думаю, — обернулся к ней Анфилогов. — Основания для волнений есть, и
очень серьезные. Я даже чувствую свою вину в том, что произошло.
— Это радует, — заметила Марина негромко, но Анфилогов услышал, обернулся.
— Я вас понимаю, — сказал он. — Но что делать, что делать... Ребята
сказали мне, что вы узнали нападавших? — повернулся Анфилогов к Касьянину.
— Да, — Касьянин помялся, не зная, стоит ли ему настаивать на своих
показаниях, но потом решил, что терять, собственно, нечего. — Это был Евладов
со своей бандой.
— Как я понимаю, ночка у вас была еще та...
— Да, знаете, как-то не спалось, — заметила Марина. — То гости, то
комары... А тут уж и рассвет.
— Самолет? Поезд?
— Поезд, — ответил Касьянин. — Через два часа.
— Я вас подброшу.
— Это было бы неплохо, — сказала Марина. — А... Вы не боитесь?
— Кого?
— Евладова.
— Нет, не боюсь, — ответил Анфилогов с напором. — И вам не советую.
— Спасибо, мы постараемся воспользоваться вашим советом.
— Знаете, — Анфилогов повернулся к Марине и присел перед ней в кресло, — я
еще не провинился перед вами настолько, чтобы вот так со мной разговаривать.
— Евладов с вами разговаривает более почтительно?
— Да, — помедлив, ответил Анфилогов.
— Это радует, — повторила Марина. — Вы, пожалуйста, извините меня за
дерзости, но... Бессонная ночь дает себя знать. И я вот еще о чем подумала...
Если мы поедем на вашей машине... Его люди увяжутся... А мне бы не хотелось,
чтобы они знали, каким поездом мы поедем, куда...
— Я постараюсь сделать так, чтобы они этого не узнали, — заверил
Анфилогов, повернувшись к Касьянину. Тот хмыкнул, как-то соболезнующе покачал
головой и отошел к окну. — Вы что-то хотели сказать? — спросил Анфилогов
холодно — он явно не терпел снисхождения и ухмылок за своей спиной.
— Не хотел, но раз уж вы заговорили... Этой ночью, до того, как сюда
выехала группа захвата, или как вы ее там называете... Из вашей же конторы по
сотовому телефону Евладову позвонили сюда, на нашу площадку, и доложили... Так,
дескать, и так, пора, дорогой друг, тебе сматываться, поскольку выехала группа
крутых ребят в шапочках с дырочками. Вы меня поняли, Иван Иванович? У Евладова
свои люди в вашей конторе. И, видимо, не на последних должностях.
Анфилогов помолчал, покивал головой, давая понять, что он все услышал, все
понял. Поднявшись из кресла, постоял у окна, вернулся, снова сел.
— Надеюсь, вы не считаете, что и я человек Евладова? — спросил с
непривычной печалью в голосе.
— И мы на это надеемся, — успела сказать Марина до того, как ответил
Касьянин.
— Понимаю, — снова покивал головой Анфилогов. — Я разберусь с Евладовым.
Понимаю, что это звучит легковесно и, может быть, даже смешно... Но я его в
покое не оставлю.
Касьянин, внимательно наблюдавший за Анфи-логовым, поразился происшедшей с
ним перемене. В кресле сидел не улыбчивый следователь, всегда готовый показать
удивительные свои зубы, нет, сидел совсем другой человек — с жестким лицом, с
совершенно пустыми, без всякого выражения глазами. Прошло, наверное, не меньше
минуты, прежде чем Анфилогов спохватился, вернулся откуда-то издалека и, часто
поморгав глазами, смущенно улыбнулся, дескать, простите за столь долгое
отсутствие. И понял Касьянин, что не знает он этого человека, совершенно не
знает, а то, что видит перед собой, — самый верхний слой, маскирующий,
обманчивый.
В этот момент из прихожей раздался звонок. Все, кто был в комнате,
невольно замерли, да что там замерли — попросту окаменели. Никто не решился
встать и открыть дверь. Взглянув на побледневшие лица Касьяниных, Анфилогов
улыбнулся.
— Пойду посмотрю, кто к вам пожаловал.
— Осторожнее, — сказала Марина.
— Авось.
Анфилогов сразу разобрался в замках, быстро повернул запоры и решительно
распахнул дверь. На пороге стояли трое — Евладов в расслабленной позе, а за его
спиной два настороженных, будто приготовившихся к прыжку телохранителя.
— О! — удивился Евладов, склонив голову к плечу. — Где только тебя не
встретишь, начальник... В какую дырку не залезешь, а ты уж там! Как тебе это
удается?
— Спать надо меньше.
— Да, ночка была напряженная, бывает, и заспишься, — осклабился Евладов,
колыхнувшись большим полноватым телом.
— Твоя работа? — спросил Анфилогов, показывая на заколоченную дыру в
двери.
— Нет, начальник... Я работаю чище, надежнее и, главное, результативнее.
— Врешь, Евладов, — жестко сказал Анфилогов. — Ты работаешь грубо,
бездарно и...
— Говори, начальник, не стесняйся!
— И трусливо, — закончил Анфилогов. — Иначе не попадался бы мне так часто
на глаза. И вообще бы не попадался. А так попадаешься.
— И где же я? — щекастое лицо Евладова побелело от оскорбленности. — В
зоне? За колючей проволокой? В каземате твоем вонючем?
— Но ты ведь везде уже отметился! — улыбнулся Анфилогов. — Отметился. И в
каземате моем вонючем, и за колючей проволокой, в зоне... Мне приятно, что я к
этому приложил руку.
— Все это дурь, Ванька! Все это дурь! Выбрось из своей поганой башки и
забудь. Забудь — мой тебе совет! — Евладов лениво поднял руку и протянул ее за
спину. Один из тощеватых телохранителей с землистым лицом сунул ему в ладонь
какую-то бумагу, свернутую в трубочку. Взяв этот небольшой рулончик, Евладов
протянул его Анфилогову: — Ознакомься, Ванька, вчитайся и вдумайся.
Евладов махнул тяжелой, пухловатой рукой и в сопровождении своих
телохранителей направился к лифтовой площадке. Перед тем как свернуть за угол,
он обернулся.
— Главное, Ванька, вдумайся!
Анфилогов развернул бумагу, и брови его невольно полезли вверх. Это был
предвыборный плакат Евладова. В центре был помещен цветной портрет самого
кандидата, снятый, видимо, в каком-то злачном месте, — Евладов был в черном
костюме, с бабочкой, тщательно причесанный и выглядел менее мордатым, чем в
жизни.
Выберем достойных!
— было написано крупно и ярко через весь листок. А
ниже, под портретом, предвыборный текст, видимо, сочиненный самим Евладовым:
Цыгане не крадут лошадей в той деревне, где живут. И вы, граждане, в моем
городе будете спать спокойно, даже если ваши дети где-то загулялись до утра
.
А ведь он победит, подумал Анфилогов. Победит легко и в первом же туре.
Потому что люди, которых нагло обманывают все, от президента, впавшего в
больную старческую величавость, до последнего районного депутата, готовы
поверить любому дельному обещанию. А убрать преступность с улиц или хотя бы
спрятать ее — это не так уж мало.
— Кто там был? — спросил Касьянин, который так и не поднялся с кресла.
— Евладов.
— И что же ему было нужно?
— Сообщил, что намерен стать мэром вот этого городка, — Анфилогов протянул
плакат Касьянину. Тот развернул его, внимательно прочел все от начала до конца
и поднял глаза.
— И что вы думаете по этому поводу?
— Он победит, — сказал следователь. — Если его не остановить.
— Одного я уже остановил, — сказал Касьянин и тут же спохватился, закрыл
лицо плакатом, чтобы Анфилогов не увидел его растерянности, его ужаса перед
собственным признанием. Касьянин надеялся, что Анфилогов не услышал его слов
или хотя бы не понял их зловещего смысла, но тот был, как всегда, улыбчив и
внимателен.
— Я знаю, — Анфилогов встретился взглядом с Касьяниным, и оба, чуть
подзадержав взгляды, промолчали. — Вы не раздумали ехать?
— Да вы что?! — воскликнула Марина.
— Тогда пора, — и Анфилогов великодушно под хватил самую объемистую сумку.
— Пошли... Выходим вместе.
Касьянин вышел на балкон — алая машина Евладова с откинутым верхом еще
стояла у подъезда, но сам Евладов и его свита уже успели рассесться по местам.
Неожиданно, словно почувствовав взгляд, Евладов поднял голову и увидел на
балконе Касьянина. Он ничего не сказал, но приветственно помахал рукой — до
скорой встречи, дескать, дорогой друг.
Вещей оказалось немного, и все сумки легко поместились в багажник
анфилоговского
жигуленка
. Касьянин сел рядом со следователем, Марина со
Степаном расположились сзади. Всю дорогу ехали молча, и, лишь когда выехали на
Садовое кольцо, Анфилогов, повернув у Министерства иностранных дел направо, к
Курскому вокзалу, быстро взглянул на сидевшего рядом Касьянина.
— Адрес не спрашиваю, телефон тоже... Так вам будет спокойнее. А то, что
бы ни случилось, у вас сразу мыслишка возникнет — а не Анфилогов ли это ручонки
свои к нам протягивает, не сговорился ли он с будущим мэром... А? — Следователь
рассмеялся.
— Как скажете, — негромко произнес Касьянин.
— Но мне позванивайте... Глядишь, смогу доложить что-нибудь
обнадеживающее... Договорились?
— Я остаюсь, — сказал Касьянин. — Еще на день, на два... Может быть, на
три, но не больше... Едут только они, — он кивнул на заднее сиденье.
— Уж если кому ехать, то вам! — удивился Анфилогов.
— Да, конечно... Но есть некоторые обстоятельства... Газета, работа...
Деньги опять же надо получить, материалы кому-то передать, телефоны моих
осведомителей... Криминальный отдел в газете не должен исчезнуть... Но если все
хорошо сложится, я уеду сегодня же, вечерним поездом.
— Понял, — кивнул Анфилогов. — А если не сложится... Вам, очевидно, не
стоит возвращаться в свою квартиру...
— Да, я знаю.
— Есть где переночевать? А то давайте ко мне... А?
— Спасибо... У меня с этим все в порядке, — отказался от предложения
Касьянин. Он и себе не смог бы, наверное, объяснить — почему не принял
приглашения следователя, почему отказался, но слово было сказано и идти на
попятную было неудобно.
— Смотрите... Если надумаете, если обстоятельства переменятся...
Предложение остается в силе. Я сейчас живу один, мой курятник уехал на юг...
Буду рад.
— Спасибо, — повторил Касьянин, но на этот раз в этом слове уже не было
отказа, и Анфилогов это почувствовал.
У Курского вокзала машина свернула с Садового кольца направо, и, проехав
сотню метров, Анфилогов высмотрел щелочку между машинами и втиснулся в
свободное пространство.
— Хотите, я схожу за билетами? — предложил он. — У меня есть
удостоверение, которое иногда помогает, а?
— У меня тоже неплохое удостоверение, — усмехнулся Касьянин и показал
следователю запрессованную в целлофан картонку с трехцветным российским флагом
и крупными буквами
Пресс-центр МВД
.
— О! — восхитился Анфилогов. — Такого и у меня нет. Наверное, и к министру
можете пройти?
— Могу.
— А я не могу. И не жалею. Поскольку нет в этом никакой надобности. Самое
большое, что может сделать министр, — не мешать. Но и этого у них не всегда
дождешься.
— Вернусь через десять минут, — сказал Касьянин и, бросив за собой дверцу,
быстро зашагал к зданию вокзала.
Касьянин хорошо помнил совсем недавние времена, это было всего несколько
лет назад, до наступления счастливых демократических перемен, которые ныне
проклинают все, когда Курский вокзал был переполнен в любое время года. И в
снежные зимы, и в знойные месяцы ехали, неслись, стремились старики и старушки
к своим внукам и правнукам, с рюкзаками и гитарами отправлялись на край света
студенческие отряды, ехали упитанные командированные с раздутыми портфелями,
тощие интеллигенты за южными впечатлениями, ехали к морям, которых было так
много, ехали в горы, которых тоже было не счесть, ехали в скалы и пустыни,
ехали к целебным источникам, к винным погребам, ехали просто к родне, которой
было много, так много...
И вдруг все оборвалось.
Ушли куда-то за горизонты моря, горы, пустыни да и родня вдруг стала
недоступной, иссякли погреба перевелась рыба в речных заводях. Отшатнулись
страны и народы. А красномордый президент с зычным голосом и злобным оскалом,
кокетливо играя спинным хребтом, все обещает подумать, не остаться ли ему еще
на один срок, не добить ли то, что осталось...
Касьянин прошел по пустому гулкому залу. В разных концах его стояли
кавказские личности и не то продавали, не то выдуривали у людей то, что у них
еще осталось. Голодной стайкой прошли венгерские цыганки, предлагали куртки,
лифчики, женские прокладки. Сонно и угрожающе поглядывая вокруг, прошли
навстречу угрюмые качки с литыми шеями и вислыми животами.
А зал, громадный гранитный зал был пуст и гулок.
Билет Касьянин взял без всяких трудностей, поскольку у касс, к которым
совсем недавно невозможно было пробиться, он был единственным покупателем.
— Два купейных, — сказал он, наклонившись к дырке в стекле стойки.
— Пожалуйста.
— На сегодняшний поезд.
— Давайте деньги.
— Если можно, на нижние полки, — совсем обнаглел Касьянин.
— Я же вам говорю — давайте деньги.
— Только, пожалуйста, в середине вагона, а то, знаете, по ночам двери
хлопают...
— Да вы вообще будете ехать вдвоем на весь вагон! — не выдержала кассирша.
— Занимайте хоть каждый по целому купе.
Господи! — ужаснулся Касьянин. На какие только ухищрения не приходилось
идти, чтобы достать хотя бы плацкартный на верхней полке! Звонки из редакции,
бронирование, подарки кассиршам, специальные кассы для блатных, кассы в зданиях
самих редакций, которые обслуживали только журналистов, только командированных,
только своих и никого больше.
Сунув билеты в карман пиджака, Касьянин окинул взглядом громадный зал
вокзала. Да, этого новые властители добились — билет можно купить без всяких
помех в любое время, на любой поезд. Но куда исчезли желающие отправиться в
путь, куда они все подевались, почему пропало у них желание вообще ехать
куда-либо? Не до того стало, не до путешествий, не до поездов, не до радостных
встреч в винных погребах с друзьями и подругами в кабачках Ялты и Одессы, в
шашлычных Пицунды и Лагодехи, в горах Дербента и Пасанаури.
Другая жизнь пришла, другая страна получилась.
— Все в порядке? — спросил Анфилогов, распахивая дверцу.
— Оказывается, я вообще мог закупить целый вагон.
— С билетами стало проще, — откликнулся Ан-филогов, не придавая своим
словам никакого значения. — Я провожу вас.
— Стоит ли?
— Провожу. Я должен быть уверен, что отъезд состоялся без приключений.
Снова взяв самую большую сумку, Анфилогов захлопнул багажник и решительно
направился к вокзалу. Касьянин и Марина со Степаном потянулись следом. Вокзал
был пыльным и разогретым на солнце, крикливые тетки предлагали горячие
чебуреки, избитые друг дружкой бомжи слонялись вроде бы бесцельно, но на самом
деле зорко высматривали, чего бы стащить, у кого попросить пятерку на
опохмелку, а кого просто припугнуть непотребным своим видом. В Анфилогове они
сразу чувствовали что-то опасное, заставляющее их вжиматься в стены, в углы, в
ниши.
Поезд отходил с третьего пути и уже стоял у платформы. На перроне
суетились редкие пассажиры, провожающие, сидели на своих тачках разморенные
жарой носильщики. Тут же в киоске Касьянин купил две бутылки воды, большую
пачку печенья и запрессованную в целлофан колбасу.
— Остальное купите в дороге, — сказал он Марине.
— Что ж нам, выбегать на каждой остановке?
— На каждой не стоит, а вот через одну выбегайте обязательно, — ответил
Касьянин, не глядя на жену.
— И что же нам покупать?
— Все, что предлагают, — мутное пиво, поддельную водку, пирожки с гнилым
салом, — его раздражало постоянное недовольство Марины, ее неугасающее желание
все обострить, довести до легкого скандала. И он нашел надежный способ защиты —
поддерживал все ее идиотские предположения и сомнения. Поддерживал, подхватывал
и доводил до полной дурости. И заметил — действовало. Марина тут же обиженно
замолкала, как бы убедившись в худших своих догадках.
Поезд отошел точно по расписанию, и Касьянин, взглянув на часы, облегченно
перевел дух — наконец-то он может поступать по собственному разумению.
Что бы ни произошло с Касьяниным, какие бы неприятности ни свалились на
его голову, никто не освобождал его от обязанностей в редакции. Этим
журналистика отличается от всех прочих специальностей, существующих на белом
свете. Ты вроде бы свободен, можешь и выпить в рабочее время, можешь даже
напиться, начальство не будет долго гневаться, если прогуляешь
денек-второй-третий, но наступает момент, когда ты, невзирая на землетрясение,
разрушившее твой город, на женщину, которая разочаровалась в тебе так
неожиданно, что ты готов голову в петлю сунуть, невзирая на расстрел
президентом собственного парламента... Ты должен к десяти ноль-ноль положить на
стол двести строк, которые можно тут же нести в типографию и отливать в
металле. Даже если у тебя на эти строчки есть всего полчаса, всего десять минут
или же нет времени совершенно. Тогда ты должен сам отправиться в типографию и
продиктовать наборщику строки, которые на твоих глазах опять же отливаются в
металле.
И сегодня, в это утро, отправив жену и сына подальше от убийц, которые
начали охоту за ним, распрощавшись с зубастым следователем Анфилоговым,
Касьянин пришел в редакцию и сел за свой стол, чтобы через час сдать подборку
криминальных материалов. Для начала он описал нападение на собственную
квартиру, указав свою фамилию и место работы, зная прекрасно, что гласность
может кое-кого остановить от решений отчаянных и злых.
Стреляй в глазок —
попадешь в глаз
, — написал он заголовок.
Потом ему сообщили из городского суда, что какой-то истец, измордованный
жизнью, безденежьем, полной беспросветностью, услышав решение судьи, набросился
на нее и свалил двумя ударами дубинки, замаскированной под зонтик. А когда его
попытались оттащить, выхватил из сумки канистру с бензином, облил лежащую в
беспамятстве судью, облил самого себя, выхватил зажигалку и только этим
заставил отшатнуться перетрусивших доброхотов. Что делать, бедолагу перехитрили
— затеяли долгие переговоры, пообещали изменить судебное решение, а тем
временем вызвали снайпера, который и снес у мужика полчерепа, когда тот уже
начал на что-то надеяться в своей жизни...
Подумав и посмотрев некоторое время в окно, Касьянин написал заголовок.
Чем так жить, лучше сразу...
Потом еще подумал и, зачеркнув первый заголовок,
написал второй.
Пусть все горит синим пламенем!
В это утро Касьянину везло — ему удалось раскопать случай, когда у молодой
мамаши украли ребеночка прямо из коляски, а она, не выдержав, выбросилась с
двенадцатого этажа. Потом где-то поймали маньяка, который насиловал первоклашек
в лифте. Эту заметку он назвал, как это было принято в его газете, с милой
такой смешинкой:
Настоящие мужчины предпочитают косички с бантиками
.
К двенадцати Касьянин положил перед редактором материал для криминального
раздела. Пока Осоргин читал, Касьянин сел в сторонке в затертое кресло, закинул
ногу на ногу и уставился в залитое солнцем окно.
— Кошмар! — воскликнул редактор, прочитав заметки и отшатнувшись на спинку
стула. — В каком мире мы живем!
— В прекрасном и яростном мире.
— Мне кажется, что в нем больше ярости, чем всего остального. А?
— Ты прочитал заметку о своем сотруднике, о некоем Касьянине?
— Да, — Осоргин помолчал. — Должен тебе сказать... Она вызывает у меня
сомнения... Ты настаиваешь на том, чтобы мы оповестили столицу о твоих ночных
злоключениях?
— Не то чтобы настаиваю, — вздохнул Касьянин. — Мне показалось, что...
Может быть, она остановит этих ребят, как ты думаешь?
— Или озлобит еще больше?
— Решай сам. Я высказал свои соображения. Речь не о моем тщеславии, не о
жажде славы, речь идет о вещах простых и суровых.
— Подумаю, Илья. Подумаю.
— И еще... Я линяю.
— Не понял?
— Мне нужно срочно сматываться из города. Сегодня утром я отправил семью в
другое государство.
— Куда?
— Утренним поездом.
— Я спрашиваю — куда?
— Взял два купейных билета, посадил, и они поехали. И Марина, и Степан.
Завтра к утру доберутся.
— Не хочешь говорить, куда отправил?
— Деньги нужны. Сегодняшним вечерним поездом я уезжаю следом за ними.
— Надолго?
— Месяц, два, три... Как получится. Есть человек, который скажет мне,
когда можно возвращаться.
— Хочешь уволиться?
— Нет, я вернусь в любом случае. Невзирая ни на что.
— Почему они охотятся за тобой?
— Евладов считает, что я... В общем, у них погиб один боевик, и он уверен,
что в этом моя вина. Я писал об этом случае, все произошло на пустыре у нашего
дома...
— На вашем пустыре было уже два трупа, правильно?
— Если не уеду, будет третий, — сказал Касьянин.
— Денег нет.
— Совсем?
— Достану к завтрашнему дню. Примерно к середине дня, не раньше.
— Сколько?
— Десять миллионов хватит?
— Вполне.
— Пережди где-нибудь сутки... Можешь у меня... Как я понимаю, домой тебе
возвращаться нельзя?
— Нежелательно.
— Я дам заметку о том, как стреляли в твою дверь... Может быть, это и в
самом деле его остановит. Этот Евладов... Он как мужик — осторожный, хамовитый,
беспределыцик?
— Всего понемногу, — Касьянин полез в карман и вытащил сложенный вчетверо
предвыборный плакат Евладрва. — Почитай, это все о нем. В мэры мужик собрался.
Редактор осторожно, даже с опаской взял плакатик, долго вчитывался в
текст, всматривался в портрет Евладова.
— Значит, и до этих времен дожили... — произнес он наконец. — Знаешь, что
сказал наш всенародно-избранный? Он же из Японии вернулся... Как пообщаюсь,
говорит, с японцами, так сразу чувствую, что становлюсь умнее.
— Ему бы там подзадержаться, в Японии-то, а? — спросил Касьянин. —
Глядишь, и польза была бы.
— Видишь ли, они сейчас с ихним премьером встретились без галстуков, в
дружеской обстановке. Осенью договорились пообщаться без пиджаков, а весной уже
и без штанов. Чтобы лучше друг друга чувствовать.
— А с Клинтоном? Тоже без штанов?
— С тем опасно, это же половой бандит, по привычке потребует от нашего...
Ну сам, понимаешь,
орального секса потребует, он ведь большой любитель орального. От всех
требует. И никто не отказывал. А нашему куда
...Закладка в соц.сетях
