Жанр: Боевик
Такси для ангела
...и - могла безнаказанно оставаться
тридцатилетней. Но ей нравилось быть
чуточку древней, как какая-нибудь Лилит "Лилит - была до Евы.". Это означало
быть свободной и от страстей, и от секса, и
от вопросов давно умерших родителей:
"Почему ты не родишь, дорогая, ведь годы-то идут"... И от вопросов
подружек в сауне: "Когда же ты выйдешь
замуж, дорогая, ведь годы-то идут"...
Аглая дала на эти вопросы кардинальный ответ: "Возраст ожидания прошел,
ловить нечего, так что оставьте меня в
покое. И не мешайте мне писать". Тем более что ни родителей, ни подруг у нее не
было. Было только одно - "писать".
Писать - это получалось здорово.
Писать - соблазн и соблазнение одновременно.
Если бы она захотела - она могла бы написать великую книгу. Библию-2,
до которой не было бы дела ни подружкам
в сауне, ни давно умершим родителям.
Но Аглая писала детективы.
Она писала детективы, которые читали все. Детектив как жанр и
популярность, с ним связанная, развратили ее.
Сделали слишком зависимой от этой популярности. Заставили идти на любые
ухищрения, чтобы ее сохранить.
И тогда круг замкнулся. И Аглае Канунниковой понадобился личный
секретарь, чтобы разгребать дерьмо ее славы.
И подкармливать производителей дерьма.
Почему я все еще здесь?..
- ..Тогда почему вы все, еще здесь? - снова переспросила меня Аглая. -
Мучаетесь комплексом жены Синей
Бороды?
Не в бровь, а в глаз!
- Или не можете понять, что же я представляю собой на самом деле? - Она
продолжала добивать меня. - Ни одной
семейной фотографии, ни одного дружеского звонка. Ни одного бесцельного визита.
Ни одного приглашения на вечер
встречи выпускников. Никто не поинтересуется, как поживает мой хронический
бронхит...
- Как поживает ваш хронический бронхит? - растерянно спросила я.
- Как всегда. Хотите водки?
- Хочу. - Пить водку мне вовсе не улыбалось, но пить водку с Аглаей...
Так близко к себе она меня еще не
подпускала.
- Доставайте стакан.
Мы напились.
Вернее, напилась я.
А очнулась оттого, что кто-то страстно облизывал мне лицо. Я не
почувствовала никакого отвращения, тем более
что последним кадром моего гиперсексуального сна был кадр с Бывшим. Далее должны
были следовать титры ("во время
съемок ни одна женщина не пострадала"), но титры меня не интересовали.
Так что пора просыпаться.
Я открыла сначала один глаз, потом другой. Черт возьми, сплошная проза!
Я лежала на собачьем диванчике, в
груде подушек, а ошалевшая от такого соседства Ксоло тыкалась языком мне в щеку.
- Не подлизывайся, - простонала я. - Все равно я тебя ненавижу.
И, спустив ноги с диванчика, побрела в ванную, принимать душ, Только
стоя под струями воды, я сообразила, что
нахожусь у Аглаи. И что ночую в ее доме. Это открытие так потрясло меня, что я
напрочь забыла о том, как плохо переношу
спиртное в больших количествах и как долго болею после подобных возлияний.
Я впервые ночевала в ее доме!
Это было все равно что переночевать в божьих яслях, при большом
стечении волхвов.
Холодный душ отрезвил меня, и я почувствовала что-то вроде угрызений
совести. Господи, какую чушь я плела,
как я хотела хоть чем-то поразить ее! Все мои домыслы об Аглае Канунниковой были
вывалены на стол, приправлены
обличительным пафосом и тщательно перемешаны с тонкими ломтиками сырого мяса.
Кажется, я тоже ела это сырое мясо. А вдруг у меня будут глисты?!
Или она меня уволит.
Она меня уволит после вчерашних показательных выступлений, и к гадалке
ходить не нужно!
Наскоро вытершись хозяйским полотенцем, я выскочила из ванной и на
цыпочках двинулась обратно, в свой
секретарский закуток. Для того чтобы попасть в него, нужно было пройти мимо
Аглаиного кабинета. Сколько раз я
совершала этот путь при свете дня, сколько раз останавливалась возле заветной
двери! За ней были написаны все ее вещи.
За ней Аглая начала писать свой последний роман.
Об этом романе уже пошли слухи в окололитературной среде. Слухи
исходили от самой Аглаи. О нем она вещала
во всех своих последних интервью. "Это будет моя лучшая книга", - намекала она
одному изданию. "Это будет совершенно
необычный для меня роман. Роман, в котором я предстану совершенно в ином
качестве", - обещала она второму. "Прежней
Аглаи Канунниковой не будет никогда", - пугала она третье.
В умении заворачивать интригу вокруг собственной жизни и собственного
творчества ей не было равных. И Аглая
добилась своего: книга еще не была написана, а за нее уже начали борьбу
несколько крупных издательств. Я и сама
оказалась вовлеченной в перипетии этой борьбы: не было дня, чтобы не раздавался
телефонный звонок по поводу
"возможной.., э-э.., публикации.., э-э.., госпожи Канунниковой.., э-э.., в нашем
издательстве. Вы бы не могли.., э-э..,
передать ей...".
Отчего же не передать, только все это - пустые хлопоты.
Ни большие деньги, ни раскрутка ее не волновали. Она раскрутилась
задолго до последнего романа, а что касается
денег... Деньги были для Аглаи такой же функцией, как и все остальное.
...Из-под плотно закрытых дверей Аглаиного кабинета просачивалась узкая
полоска света. Не спит, надо же! Хотя
чему удивляться, я ведь тоже не сплю.
В меня как будто вселился бес филологического вуайеризма: плохо
соображая, что делаю, я приблизилась к дверям
и попыталась заглянуть в замочную скважину (раньше я и подумать не могла о таком
святотатстве!). Но все было тщетно: с
противоположной стороны в дверях торчал ключ. Тогда я приложила к ним ухо: в
кабинете кто-то разговаривал.
Черт возьми, что значит - "кто-то"? Аглая, вот кто! Интересно, с кем
она беседует? Насколько мне известно,
телефона в кабинете нет, как нет ни телевизора, ни даже самого заваляшенького
радиоприемника (это отвлекало бы
примадонну от работы). Но не может же она разговаривать сама с собой, да еще
среди ночи! Хотя... Что я могу знать о
ночах Аглаи?.. Мореный дуб, из которого были сооружены двери, не оставлял
практически никаких шансов, но все же мне
удалось разобрать обрывок одной-единственной фразы:
"...не стоит мне угрожать. И шантаж у вас не пройдет. Это напрасная
трата времени".
Пока я переваривала услышанное, в кабинете раздались шаги. Кто-то
приближался к двери. За которой стояла я, да
еще в красноречивой и совершенно недвусмысленной позе. Встреча с кем бы то ни
было (а тем более с самой хозяйкой)
вовсе не входила в мои планы, и через десять секунд я уже лежала на диванчике, в
холодных объятиях Ксоло.
Просто потому, что больше прилечь было негде. А лучше всего мне
думается в горизонтальном положении.
Постельная страсть к анализу всегда подводила меня, из-за нее я не слишком
преуспела как сексуальная партнерша.
Неизвестно, когда во мне выработался этот рефлекс, но он выработался: легла -
думай! И никаких посторонних занятий
любовью. А подумать было о чем. Во-первых, Аглае кто-то угрожает. Во-вторых, ее
пытаются шантажировать. И, втретьих,
ей плевать на шантаж. Как и на все остальное.
Но я слишком мало знала об Аглае, чтобы уложить услышанное хоть в
какой-то контекст. А следовательно, должна
узнать больше. Движимая этим совершенно естественным желанием, я соскочила с
лежанки, едва не раздавив при этом
голозадую и голоногую Ксоло, и направилась к своему рабочему столу. Там, в
нижнем ящике, стояла моя универсальная
литровая банка, ловко закамуфлированная под емкость для ручек и карандашей.
Стараясь не издавать лишних звуков, я вынула карандаши и приставила
банку к стене. Возможно, кое-что
прояснится.
Но ничего и не думало проясняться. В кабинете не было слышно ни звука.
Кроме равномерного постукивания с
интервалом в секунд пятнадцать-двадцать. Постукивание отдаленно напоминало удары
метронома.
И больше ничего.
Но, черт возьми, ведь кто-то вынудил Аглаю произнести: "...не стоит мне
угрожать. И шантаж у вас не пройдет Это
напрасная трата времени".
Довольно скоро у меня стали затекать руки (как оказалось, "заточенными
под член" они бывают не только у
неудавшихся домработниц); банка из подслушивающего устройства превратилась в
орудие пытки, а потом...
Потом за моей спиной раздался ласковый шепот:
- Подслушиваете, маленькая дрянь?
Банка выпала у меня из рук и с оглушительным звоном разбилась. С таким
же оглушительным звоном разбилась
моя недолгая карьера личного секретаря. Я прилипла к стене, не решаясь
обернуться. Но боковым зрением видела, как
Аглая уселась на диванчик и взяла Ксоло на руки. И принялась легонько
поглаживать ее лысый вытянутый череп Никакой
сцены не последовало, и я вдруг почувствовала сожаление: если бы Аглая
разошлась, она бы наверняка одарила меня
парочкой афоризмов.
- Мне собирать вещи? - спросила я, наконец-то обернувшись.
- Вещи? - Она удивленно приподняла брови. - Какие вещи? Разве у вас
есть здесь вещи?
- Кое-что накопилось. - Я ухватилась за край стола. - Блокнот, ручки,
точилка для карандашей, две пары туфель..
- Кстати, насчет туфель. Совсем забыла вам сказать... Ваши шпильки
портят паркет. Подыщите себе что-нибудь
другое, домашние тапочки, например...
Интересный поворот.
- И все? - Я не верила своим ушам.
- Ах да. Соберите осколки.
- И все?
- Все остальное - утром.
Или через пару-тройку месяцев. Я наверняка буду фигурировать в ее новой
ослепительной книге как главная
злодейка. Жестокосердная маньячка, растлительница школьников выпускных классов с
уклоном в оккультизм и черную
магию. Может быть, даже каннибалка. Или (чур меня, чур!) охотница за
наследством.
- Только не делайте меня охотницей за наследством. - Гори все огнем, я
тоже умею хлопать дверью напоследок.
Особенно если за ней бродит призрак шантажа.
- Воздержусь, - успокоила меня Аглая. Уже выйдя из комнаты, она
остановилась. И растянула губы в дружеской
улыбке.
- И вот еще что, Алиса. Если к вам ни с того ни с сего начнут
приставать молодые люди... Скажем, любители
виниловых пластинок... Или баночного пива... Или барда Олега Митяева...
Хорошенько подумайте, прежде чем на радостях
глотать противозачаточные пилюли.
- У любого издательства найдется в колоде не один десяток смазливеньких
валетиков... Которые не прочь стать
корольками...
...Разбитая банка не имела никаких последствий.
Аглая не выкинула меня из дома, совсем напротив. Она даже презентовала
мне деревянный стаканчик для
карандашей: на нем с самым суровым видом восседала революционная тройка обезьян
- ничего не вижу, ничего не слышу,
ничего никому не скажу.
Я была тронута.
И довольно быстро забыла прискорбный ночной инцидент. И не вспоминала о
нем два месяца, пока он сам не
напомнил о себе.
Это случилось в самом начале октября, в самом начале недели и в самом
начале новой жизни. Именно новой.
Накануне вечером мы с Аглаей ужинали в маленьком кафе при маленьком
кинотеатрике. Кинотеатрик этот носил довольно
странное и совершенно нетипичное для подобных заведений название "КИНО - ЭТО
ПРАВДА, 24 КАДРА В СЕКУНДУ".
И прозябал в самой глубине Замоскворечья, очевидно, стесняясь такого длинного и
претенциозного имени.
В кинотеатрике крутили фильмы буйных пятидесятых. И нежных
шестидесятых. Всем остальным фильмам более
поздних, здравомыслящих времен вход был строго запрещен.
Неизвестно, каким образом Аглая пронюхала о существовании
"КИНОЭТОПРАВДА24КАДРАВСЕКУНДУ", но
теперь мы посещали его каждую неделю, по воскресеньям. Ради этих воскресных
культпоходов, ради какой-нибудь
выцветшей Дельфин Сейриг "Дельфин Сейриг - французская киноактриса." в выцветшей
копии "В прошлом году в
Мариенбаде" Аглая откладывала все светские тусовки и презентации, на которые ее
приглашали.
В тот вечер шли "Украденные поцелуи", осененные все той же кукольной
головкой Дельфин Сейриг, и Аглая была
в особенно приподнятом настроении.
Да еще кафе с музыкальным автоматом и барменом, облаченным в раритетную
шерстяную безрукавку и с узким
галстуком на шее...
- Когда я пойму, что больше не могу написать ни строчки, - сказала
Аглая, - то устроюсь сюда кассиром. Вы даже
не представляете, как я об этом мечтаю!
- Не написать ни строчки? - За три месяца работы я заслужила право на
небольшое изысканное хамство (по квоте -
раз в две недели, не чаще).
- Может быть, может быть... Конкурентная борьба не для меня. А книжный
рынок - это прежде всего конкурентная
борьба. Со своими жертвами, между прочим.
- Ну, вам пока ничто не угрожает, Аглая.
- Вот именно - пока.
- Когда вы закончите ваш эпохальный роман? - Это был вопрос из
категории запрещенных, но кофе, который мы
пили, был так хорошо заварен!.. Следовательно, у Аглаи не должно возникнуть
повода сердиться.
- Он написан. Осталось только как следует вычитать его и внести
последние правки... Думаю, к Новому году
управлюсь. И вот еще что, Алиса. Я бы хотела, чтобы вы занялись составлением
сводного глоссария к моим книгам. У вас
должно получиться. Да и мне было бы интересно заглянуть в него на досуге. И не
только мне.
- А.., кому еще?
- Сумасшедшим немцам. Вы согласны? Возможно, это не то, о чем вы
мечтали...
- Не то?.. Почему не то? Конечно, я попробую... Это ведь касается ваших
последних переговоров?
Совсем недавно Аглая вернулась с Франкфуртской книжной ярмарки, где
получила предложение от одного
крупного немецкого издательства о публикации собрания сочинений. Поскольку у
читающих, видите ли, немцев
неожиданно возник стойкий интерес к Kriminalgeschichte "Криминальным историям
(нем.)." фрау Канунниковой. До этого
были еще и англичане с итальянцами, но итало-английскую эпопею Аглаи я не
застала.
- Да, это касается моих последних переговоров. Завтра в четыре из
Мюнхена прилетает переводчик. Некто герр
Райнер-Вернер Рабенбауэр, я уже встречалась с ним в Германии. Не самый приятный
человек, мягко говоря. Но довольно
сносно лопочет по-русски.
- Не самый приятный?
- Единственное достоинство этого господина заключается в том, что ему
не нужно объяснять на пальцах русскую
ненормативную лексику.
Аглая скорчила гримасу, происхождение которой мне было понятно:
приезжал всего лишь Райнер-Вернер, а не
Кристоф-Франсуа, например. Или Жан-Пьер. Или Жак-Анри. Франция, родина
"Украденных поцелуев", была по-прежнему
равнодушна к творчеству Аглаи.
- Займитесь этим немчиком, Алиса.
- Сегодня же напишу плакат для встречи в аэропорту...Я действительно
приехала в Шереметьево с плакатом и с
очередной пачкой писем, которую еще с утра вытащила из абонентского ящика
(письма я намеревалась почитать по дороге,
чтобы ожидание герра Райнера-Вернера Рабенбауэра было не таким тоскливым). Эта
пачка, вернее, одно из писем в пачке,
так испортило мне настроение, что я едва не пропустила объявление о прибытии
самолета "Люфтганзы", следующего
рейсом из Мюнхена.
Письмо было засунуто в блеклый конверт без обнадеживающего обратного
адреса. Я ненавидела отсутствие
обратных адресов: как правило, за ними скрывались сладострастные пасквилянты,
тихопомешанные защитники литературы
Большого Стиля или секс-хулиганы, готовые залить спермой из своих худосочных
брандспойтов любое, даже едва тлеющее,
книжное откровение. Подобные письма я никогда не показывала Аглае и, как
правило, выбрасывала в корзину прямо на
почте. За исключением особо выдающихся или особо циничных образцов. Они и
составили небольшую подборку, которая
хранилась в нижнем ящике моего рабочего стола.
Непонятно зачем я собирала их. Все эти заскорузлые листки. Все эти с
мясом вырванные и испохабленные
страницы из Аглаиных книг с приписками: "Вот, спустил давеча на твою героиню,
полюбуйся. С женой так не получается
последние пять лет..." Или - "Вы не просто графоманка, вы графоманьячка!". Или -
"Я, потомок выдающегося писателя
Козьмы Пруткова, подаю на вас в суд за осквернение великого и могучего русского
языка!".
Предчувствуя нечто подобное, я вскрыла конверт. Из него выпал листок с
одной-единственной, набранной
крупным шрифтом фразой:
"БОЙСЯ ЦВЕТОВ, СУКА!"
Листок не понравился мне. Очень не понравился. Я работала у Аглаи
несколько месяцев и за это время выудила из
почты с добрых два десятка подметных цидулек.
Подать в суд за осквернение великого и могучего - было.
Подать в суд за литературный плагиат - было.
Подать в суд за использование имени и фамилии в произведении - было.
Но такой странной угрозы на моей памяти не было. Да и сукой Аглаю
Канунникову никто не называл, разве что
очаровательные коллеги по детективному цеху, да и то в семейном кругу. И при чем
здесь цветы?..
Нужно поскорее избавиться от записки и забыть о ней. Наверняка какой-то
сумасшедший, не иначе.
Сумасшедший, с литературным словом "сука" наперевес.
Но выбросить конверт я не успела - появились первые ласточки с рейса
Мюнхен - Москва. И мне ничего не
оставалось, как поднять табличку: "RAINER WERNER RABENBAUER".
За первыми ласточками последовали менее расторопные щеглы, потом пришел
черед основной стаи, и под самый
занавес косяком пошли неторопливые, слегка потрепанные в боях с таможней удоды.
Райнер-Вернер оказался бакланом.
Он вышел последним - когда я уже потеряла всякую надежду на встречу.
Баклан приблизился ко мне и сказал:
- Райнер-Вернер - это я. Вы представитель фрау Канунниковой? Я кивнула.
- А где же сама фрау?
- Я - ее личный секретарь.
Аглая, как обычно, слукавила: Райнер-Вернер не просто хорошо говорил
по-русски. Он говорил по-русски
практически без акцента. Хотя легкий акцент все же был: он живо напомнил мне
специфический говорок завсегдатаев
одесского Привоза.
- Меня зовут Алиса.
- Ага. Как "Алиса в стране чудес"?..
- Как "Алиса здесь больше не живет" "Фильм М. Скорсезе", - отрезала я.
Терпеть не могу когда начинают
прохаживаться по моему не слишком удачному имени.
- Понятно. А я - Райнер-Вернер. Впрочем, вы это уже поняли. - Он
склонил голову набок и принялся разглядывать
меня самым бесцеремонным образом.
Я тоже не осталась в долгу.
Райнер-Вернер был типичным немчурой из культур-фильма времен Третьего
рейха "Наш вермахт". Коротко
стриженные, зачесанные назад белые волосы, правильной формы череп, правильной
формы глаза, правильной формы нос...
А на монументальном подбородке Райнера-Вернера могла бы развернуться танковая
армия Гудериана. Без всякого
стеснения. И еще осталось бы место для Рейхсканцелярии и Бранденбургских ворот.
Массивная голова немца была посажена на такие же массивные плечи.
Опустить взгляд ниже я не рискнула: уж
слишком вызывающе бугрились узкие райнер-вернеровские джинсы. Самые сексуально
озабоченные джинсы, которые я
видела в своей жизни.
Так и не дойдя до границ тайной радости нимфоманок, я снова повернула
обратно и уткнулась в левое немецкое
ухо с болтавшимися там двумя серьгами (о, майне кляйне "Мой маленький (иск,
нем.)" Райнер-Вернер, вермахт бы этого не
одобрил!). На мизинце тоже что-то серебрилось, но рассмотреть перстень я не
успела. Немец поправил сумку на плече и посвойски
обнял меня.
- Что будем делать? - спросил Райнер-Вернер. В его контексте это
прозвучало как: "С какой позы начнем?"
- Я отвезу вас в гостиницу, - сказала я. В моем контексте это
прозвучало как: "Я честная женщина и последний раз
имела секс четыре года назад. По телефону".
- А фрау Канунникова? - В его контексте это прозвучало как: "Можем и
втроем. Она за главную, ты на подхвате".
- Фрау Канунникова ждет вас завтра с утра. - В моем контексте это
прозвучало как: "Займись-ка ты лучше
самоудовлетворением, мальчуган".
Райнер-Вернер понимающе засопел. И больше не сказал ни слова. В полном
молчании мы вышли из аэропорта и
погрузились в такси.
Разговор возобновился только в районе дорожного указателя "ХИМКИ".
Майне кляйне Райнер проводил взглядом
бетонные соты и произнес:
- Давно мечтал побывать в России.
- Вы очень хорошо говорите по-русски, - сказала я только для того,
чтобы что-то сказать. Мечты немецкого
жеребца меня не интересовали. И еще это дурацкое письмо!..
- Моя мать была русской.
- Правда? Просто замечательно.
- Ничего замечательного в этом нет. Она нас бросила, когда мне было
полтора года. С тех пор я ее не видел.
- Извините.
- Ничего. Я уже вырос.
Мы снова замолчали, тем более что на горизонте замаячила Москва.
- Это Москва? - спросил Райнер-Вернер.
- Москва, - односложно ответила я.
- Давно мечтал побывать в Москве.
- Да, я понимаю. - Гид из меня никудышный, это точно.
"БОЙСЯ ЦВЕТОВ, СУКА!" Первые два слова выглядели как предупреждение.
Последнее было явной угрозой. А
этот странный, так до конца и не подслушанный мной разговор в кабинете? Тогда
Аглае тоже кто-то угрожал. Я понятия не
имела о существе вопроса, зато мне достался ответ: "...не стоит мне угрожать. И
шантаж у вас не пройдет. Это напрасная
трата времени".
А самым удивительным было то, что к воспоминаниям об этой ночи мы
больше никогда не возвращались. Аглая
сделала вид, что ничего не произошло, я подыграла ей, и тема закрылась сама
собой. И еще Ксоло! Чтобы хоть как-то ладить
с лысой тварью, я прочла кое-какие статьи о ксолоитцкуинтли. Собаки этой породы
так и норовят провести ночь в постели
хозяев. Аглая поощряла дурные наклонности Ксоло, она сама говорила мне об этом.
А ту - единственную - ночь Ксоло
провела со мной. Аглая вернулась в кабинет, а Ксоло осталась.
Это было нарушением правил. Она никогда не нарушила бы правил, если бы
не была так взволнована.
Было и еще одно нарушение: она оставила меня. Хотя предыдущая
соискательница места вылетела только за то, что
один-единственный раз оказалась подозрительно близко от дверей кабинета. А мне
все сошло с рук. Интересно, почему?..
Может быть, она решила, что я услышала гораздо больше, чем я услышала на самом
деле? И на всякий случай решила
придержать меня?..
- Простите! - напомнил о себе Райнер-Вернер. - Я бы хотел, чтобы вы
показали мне вот это... Если, конечно, у вас
будет время...
Он расстегнул рюкзак, деловито покопался в его внутренностях и протянул
листок из блокнота. На листке четким
готическим почерком были выведены несколько адресов с довольно экзотическими
комментариями.
1. Малый Татарский переулок, 4/1, флигель во дворе - пироманьяк (7
пожаров в административных зданиях, 35
погибших);
2. Ул. Василисы Кожиной, 2, центр "Ваш досуг" - детское порно
(подпольная студия, продажа кассет в страны
Западной Европы);
3. 2-я ул. Усиевича, 13, подвал - сатанисты (осквернение могил,
ритуальные убийства подростков не старше 15 лет);
4. Бульвар Матроса Железняка, центр госпитализации и перевозки рожениц,
- врачи-убийцы (использование
абортивного материала для медицинских опытов, похищение младенцев)...
Далее следовало еще девять пунктов, но и первых четырех мне было
достаточно. Я искоса посмотрела на потомка
Зигфрида:
- Что это?
- Достопримечательности, которые мне необходимо увидеть.
У меня отвисла челюсть. А на то, чтобы водворить ее на место,
понадобилось несколько минут. После чего я робко
спросила:
- Может быть, лучше начать с чего-нибудь.., менее душераздирающего? С
Красной площади, например? Или с
храма Христа Спасителя?
Райнер-Вернер сразу же поскучнел:
- Да, конечно. О Христе Спасителе я как-то не подумал...
- Где вы раздобыли все эти ужасы? - Я напрягла память, но ни одного
громкого процесса, связанного с
пироманьяком или сатанистами, не вспомнила (хотя по поручению Аглаи отслеживала
все судебные новинки). А врачиубийцы
стойко ассоциировались у меня лишь с почившим в бозе Иосифом
Виссарионовичем. - И кто вам дал такую
информацию?
- Это моя работа. - Райнер-Вернер осклабился и явил мне клыки -
непорочно-белые, как стены аббатства Св.
Бригитты Шведской.
- Ваша работа? - изумилась я.
- Я перевожу русские детективы. Все эти места подробно описаны в
книгах. Я хотел бы увидеть их воочию,
получить, так сказать, эмоциональный заряд... Для переводчика это важно.
Я мысленно прогундосила осанну Аглае Канунниковой: до чего метресса
никогда не опускалась, так это до
использования в своих книгах абортивного материала.
Остаток пути до гостиницы я вполуха слушала разглагольствования Райнера
о брутальности русского детектива, а
также о его излишней, почти клинической, физиологичности. Когда же такси
притормаживало у светофоров, немец
переходил к лирическим отступлениям. Из них я узнала, что папашка Райнера - der
erhaben Mann "Святой человек (нем.)" и
к тому же владеет маленькой типографией в Нюрнберге. Что он на всю жизнь остался
верен русским женщинам (последняя
русская жена оттяпала у папашки полдома, но это пустяки). И что сам Райнер
написал исследование по русской же
ненормативной лексике. И теперь несказанно радуется, когда находит знакомые
слова в переводимых им детективах (а
радоваться приходится часто). Что с писательницей такого калибра, как фрау
Канунникова, он работает впервые, и это
большая честь для него (до сих пор Райнер-Вернер месил дерьмо одноразовых
триллеров, хотя и в них находил свою
прелесть).
Кроме того, простой, как пачка маргарина, бундес два раза срыгнул, три
раза испортил воздух и непрестанно чесал в
паху.
Когда мы (наконец-то!) подъехали к гостинице "Минск", где для душки
Райнера был заказан номер, свершилось то,
что должно было свершиться: я его возненавидела.
И укрепилась в своей ненависти еще больше - после того, как он шепнул
мне на прощание:
- Вы не подскажете, meine liebe "Дорогая (нем.)" Алиса, где я могу
найти проститутку?..
...Я так ничего и не сказала Аглае о письме. Я просто сунула конверт в
нижний ящик стола и решила забыть о нем.
Забыть получилось на следующий же день, когда в квартире Канунниковой
нарисовался оглашенный немец.
Но до этого был еще тихий вечер с Аглаей.
- Ну и как вам этот гибрид платяного шкафа с вибратором? - спросила
она, стоило мне только переступить порог.
- Ужасно. - Я рассталась с Рабенбауэром не больше сорока минут назад, и
поэтому впечатления от встречи были
особенно сильны. - Вы собираетесь с ним работать?
- Вы. Работать с ним будете вы. Я, к сожалению, даже не смогу появиться
в его обществе.
- Почему?
- Он
...Закладка в соц.сетях
