Жанр: Боевик
Ева 1-4.
...да Макс, грациозно
развернувшись, пропустил меня к почти
игрушечному столу, я ее увидела. Карпик сидела в углу Максовой койки, поджав
ноги по-турецки. Она была в белой
облегающей майке, и я с удивлением обнаружила, что тринадцатилетняя Карпик уже
является обладательницей
крошечной острой груди. Мощная лампа, висящая прямо над Карликом, полностью
освещала ее. Бледные тонкие руки,
трогательные ключицы, вереница родинок. Но не это поразило меня. На покрасневшем
плече Карпика красовалась
незаконченная татуировка.
Черепаха.
Красное и черное, цветная татуировка. Безобидная черепаха на безобидном
детском плече.
От неожиданности я почувствовала слабость в ногах и почти рухнула на
стул. Это казалось дурным сном, я даже
ущипнула себя исподтишка. Полдня я думала о татуировке на груди убийцы, а теперь
она самым мистическим образом
появляется на коже девочки, так далекой от убийства. Что это - предостережение,
угроза, намек, проповедь? Случайное
совпадение?
Но все случайные совпадения в моей жизни всегда были фатальны...
- Что это? - едва шевеля губами, спросила я.
- Tattoo, - терпеливо пояснила Карпик. - И не делай такие глаза,
пожалуйста.
- Ты с ума сошла, Карпик!
- Не будь такой, как папа. Мне хватит его одного. Крикуна и ворчуна.
- Я поверить не могу...
- Придется. Красиво, правда? Макс настоящий мастер. Да, Макс?
Макс, невозмутимый, как целый тотем индейских богов, кивнул. Что-то
странное происходило здесь, больше
похожее на ирреальный мир колониального дома, затерянного в сезонах дождей
Индокитая. Маленькая белая хозяйка и
мрачный туземец-слуга, готовый выполнить любую ее прихоть. От этого странного
союза тринадцатилетней девочки и
огромного взрослого мужчины мне стало не по себе. Если бы я только могла
проникнуть, если бы я только могла понять
суть их отношений. Но это было так же невозможно, как попытаться понять суть
моих собственных отношений с
Карпиком. Она сама выбирала людей. И даже в какой-то мере подчиняла их себе.
Придется пересмотреть на досуге
концепцию будущего, которое я нарисовала для Карпика... Единственное, что я
могла сказать точно, - мне не нравился
этот странный союз.
- Можно вас на минутку, Макс? - тихо сказала я. - Давайте выйдем...
- Если ты хочешь читать ему вшивые нотации, то я выражаю протест. -
Карпик по обыкновению приподняла
нижнюю губу.
- Я никому не собираюсь читать нотации. Я просто собираюсь поговорить.
- Если ты не хочешь, чтобы я слышала, я заткну уши, - и, как бы
подтверждая серьезность своих намерений,
Карпик накрыла голову подушкой и затихла.
- Хотите выпить, Ева? - равнодушно спросил Макс.
- Хочу.
Он плеснул мне вина из плетеной бутыли, которая стояла на столе. Вино
было терпким, с хорошим послевкусием.
В любое другое время я оценила бы его. Только не сейчас.
- Зачем вы это делаете, Макс?
- Она попросила.
- А если бы она попросила вас взорвать посольство Мозамбика? Или
украсть ночной горшок у английской
королевы?
- Это нереально. Я могу делать только то, что могу, - не очень-то он
разговорчив.
- Ладно. Она - маленькая девочка...
- Я не маленькая девочка, - вклинилась Карпик.
- Ты же обещала не подслушивать.
- Хорошо.
Подождав, пока она снова накроется подушкой, я продолжила:
- Она - маленькая девочка. Но вы - вы взрослый человек...
- Ну и что? Я не вижу здесь ничего такого. Если ей нравится...
- Мне очень нравится, Макс, миленький... - снова высунулась Карпик.
- Не думаю, чтобы это очень понравилось ее отцу.
- Ему понравится. Ему нравятся татуировки, - наплевав на обещание,
Карпик села в кровати и искоса и с
видимым удовольствием посмотрела на свое плечо.
- Вот как! - Это был неожиданный поворот сюжета, и я насторожилась. -
Значит, ему нравятся татуировки.
Откуда ты знаешь?
- У папочки было три любовницы. И у каждой из них была татуировка.
- И у Наташи? - Господи, зачем я только ляпнула о ней, зачем я только
упомянула это имя! Карпик покраснела и
выпалила:
- Он тебе рассказал об этой гадине?
- Мы коротали время, пока ждали тебя... Думаю, ты поступила, как beast.
- А мне плевать. Если бы она была настоящая... Я сразу пойму - когда
настоящая. Я сама найду ему... настоящую.
- Настоящую для него или для тебя?
- Для него... Для меня... Не важно.
- Это важно. Ты же умная девочка. Эта Наташа, она, должно быть, очень
страдала...
- Никогда не говори мне о ней больше... Если мы друзья.
- Хорошо. Успокойся. Это больно? - спросила я у Макса о татуировке,
сменив тему. Я сдалась. В конце концов, я
не мать и не гувернантка. И даже не репетитор по алгебре. Пусть девчонка делает
что хочет. Пусть разрисует себя с ног до
головы, мне все равно.
- Очень больно, - сказал он. И с уважением посмотрел на Карпика.
- Очень-очень, - засмеялась Карпик.
- Смотрите, вам объясняться с ее отцом.
- А мы ничего ему не скажем. Я не покажу ему...
- Дело твое. - Я слабо представляла себе, как Карпик собирается скрыть
татуировку на плече. - Но учти, девочка:
если прячешь что-то одно, то всегда приходится прятать и другое.
- Я учту. Я покажу ему, когда мне исполнится шестнадцать лет.
- А если вы поедете куда-нибудь в Рио на следующий год? Или в Ниццу?
Что, так и будешь сидеть на пляже в
рубашке с длинными рукавами?
- Может быть.
- Представляю, как это будет выглядеть.
- Я вообще не поеду на море. А если и поеду, то куда-нибудь на Север, -
подумав, высказала предположение
Карпик. - И вообще, море не должно быть теплым. Так Макс говорит. Правда, Макс?
- Правда, - подтвердил Макс. - Море должно быть холодным. Море должно
быть не для развлечений, а для
работы.
- Слышала? - Карпик торжествовала.
- Ну, хорошо. Не буду спорить с профессионалами. Тогда зачем ты ее
делаешь? Кому ты ее будешь показывать?
Соседке по комнате у себя в интернате? Или папиным подружкам?
- Всем папиным подружкам я буду показывать только на дверь.
- Понятно. Ты просто страшная эгоистка. Но почему все-таки черепаха?
Потому что у папы такая же? - невинно
спросила я, вся внутренне содрогаясь от возможных вариантов ответа. От одногоединственного
варианта.
- Нет, у себя на теле папа таких вещей не приветствует. Он говорит, что
всегда нужно помнить о том, как будет
выглядеть татуировка, когда тебе исполнится восемьдесят семь лет. Не очень
приятное зрелище, говорит папа.
Слава богу.
Слава богу, подумала я. Один из подозреваемых отпал, круг сузился. И
это знание я получила просто так, за
здорово живешь, не прикладывая никаких усилий. Нужно поощрить за это Карпика.
- Так почему черепаха, правда? - снова спросила я смягчившимся голосом.
- Потому что это символ вечности.
- Странно. Я всегда думала, что символ вечности - это змея, кусающая
себя за хвост.
Карпик нахмурилась: я видела, что змея, да еще кусающая себя за хвост,
на секунду покорила ее воображение. Но
потом она решила все же сохранить верность своей черно-красной черепахе.
- Черепаха мне нравится больше.
- Черт с тобой, - вздохнула я.
- Мне нравится, когда ты так говоришь, - засмеялась Карлик.
- Мне тоже. Только не задерживайся здесь, пожалуйста. Папа волнуется,
он уже готов начать поиски.
- Он очень злой?
- Он уже устал злиться.
- Хорошо. Скажи ему, что я скоро приду... И еще... Знаешь что... Ты мне
дашь ключ?
Я приподняла брови и выразительно посмотрела на Макса.
- Не бойся, - успокоила меня Карпик. - Макс никогда не слушает то, что
ему не нужно слушать. Правда, Макс?
- Правда.
Я отдала ей ключ, - в конечном счете она имела на это большее право,
чем я, - и поцеловала ее в макушку:
- Долго не задерживайся.
- Может быть, ты придешь к нам с папой вечером?
- Нет. Мы сегодня ночью должны кое-что отснять. И мне необходимо как
следует выспаться.
- Что отснять?
- "Эскалибур" с моря.
- Здорово! А мне можно? Только посмотреть.
- Нет. Это будет очень поздно...
Вадик разбудил меня в половине четвертого утра. Нужно было отправляться
на съемки ночного "Эскалибура".
Корабль стоял, и было непривычно тихо. Я с трудом поднялась. Я долго не могла
заснуть накануне, а когда заснула, то
получила причитающуюся мне порцию кошмаров. Вернее, это был один
непрекращающийся кошмар: в нем я бродила по
бесконечным лабиринтам корабля, одну за другой открывая все двери универсальным
боцманским ключом. И за каждой
дверью видела убийцу. С родимым пятном вместо лица.
Подушка и простыня были влажными от пота. Если так будет продолжаться и
дальше, мне вообще придется
отказаться от сна.
- Ты стонала, - сказал Вадик. - Даже ночью не даешь мне покоя.
- Извини.
- Если хочешь не провалить съемку, быстрее собирайся.
- Да, конечно.
Пока я натягивала на себя все имеющиеся в чемодане теплые вещи, в дверь
осторожно постучали. Когда Вадик
открыл дверь, на пороге нарисовался второй помощник Суздалев. Чисто выбритый и
благоухающий немыслимым
одеколоном "Красная Москва".
- Готовы, товарищи кинематографисты? - спросил он.
- Всегда готовы, - ответил Вадик, с укоризной глядя, как я ползаю под
кроватью в поисках шерстяных носков.
- Тогда жду вас на кормовой палубе через пятнадцать минут.
...Через пятнадцать минут мы уже стояли возле портальных лебедок и
наблюдали, как два матроса под
руководством Суздалева спускают на воду небольшую, хрупкую на вид лодку. Она
была куда менее внушительной, чем
спасательная шлюпка, в которой я нашла папку Митько. Перед тем как опустить ее,
Суздалев приказал нам занять места.
- Ваша лодка выглядит... Как-то несерьезно, - попеняла я Суздалеву. Тот
поморщился:
- Во-первых, это называется не лодка, а фанц-бот. Он и должен быть
легким. Иначе между льдинами не
проскочишь. А во-вторых, оставьте ваши замечания при себе.
Кроме нас с Вадиком и Суздалева, в бот погрузился матрос Гена,
оказавшийся по совместительству еще и
мотористом. Он устроился на корме, возле мотора, зевнул и со скрытой неприязнью
посмотрел на нас: черт вас несет на
льдины в четыре часа утра, выспаться не даете, черти. Нас аккуратно опустили, и
спустя несколько минут бот уже
покачивался на тихой воде. От воды шел холод, и я невольно втянула голову в
плечи и поежилась.
- Как далеко мы должны отойти? - спросил Суздалев Вадика, расчехляющего
камеру. Меня он решил
игнорировать.
- Метров на сто - сто пятьдесят. Снимем пару-тройку общих планов, и
можно возвращаться. Много времени это
не займет.
Господи, зачем я только поехала, подумала я, Вадик бы отлично справился
и без меня. Из тягостных
размышлений меня вывел Суздалев.
- Держите фонарь, - сказал он, - иначе напоремся на льдину, мало не
покажется.
Я безропотно взяла фонарь и поставила его на колени.
- Вам придется держать его повыше.
- Хорошо.
Гена запустил мотор, моментально прорезавший тишину ночи, и бот
оторвался от корабля.
Второй помощник подстраховался: льдин оказалось не так уж много, а те,
что попадались, мы обходили без
всякого труда. Их срез был довольно внушительных размеров, что-то около
полуметра, а то и больше. Изловчившись, я
коснулась одной из них, и смерзшийся лед обжег меня. Вода тоже оказалась
обжигающе холодной.
- Апрель месяц, надо же... В Москве все уже в плащах шастают, а здесь
сплошные льды, - сказал Вадик.
- А в Антарктиде круглый год льды, - вклинился моторист Гена, и после
этого глубокомысленного замечания все
надолго замолчали.
Медленно удаляющийся от нас "Эскалибур" представлял собой почти
фантастическое зрелище. Он по-прежнему
был слабо освещен и казался наспех вырезанным картонным корабликом, пришпиленным
к черному занавесу домашнего
театра. Ярко горели только два сигнальных огня - на корме и на борту. Да еще
подсвеченная рубка казалась плывущей над
невидимыми морем и небом. Приглядевшись к затемненному борту, можно было
различить еще одно теплое круглое
пятно иллюминатора: кроме нас и вахтенных, не спит кто-то еще, надо же...
- Странно, - задумчиво сказал Суздалев. - Я ведь не включал его.
- Забыли погасить свет в каюте? - спросил Вадик, нацелив камеру на
"Эскалибур".
- Не в своей. Да я и не включал его. Зачем включать свет днем?
- Какие-то проблемы?
- Да нет. Просто понять не могу.
Гена заглушил мотор, и почти мгновенно наступила тишина. Впрочем, она
оказалась недолгой. Спустя несколько
минут сквозь нее стал проступать странный, едва различимый гул. Сначала он был
монотонным, как шум работающего
двигателя, как плеск водопада, как шелест затяжного дождя за окном. И только
потом стали проявляться отдельные звуки,
складывающиеся в какую-то сложную и слаженную партитуру. Звуки были похожи на
отдаленный стон, потом
послышались всхлипы, потом - тоненький, как игла, плач ребенка...
- Что это? - спросила я у Суздалева.
- Тюлени.
- Тюлени?
- Их здесь сотни. Завтра сами увидите.
Вадик выключил камеру, а я - фонарь. Мы сидели молча, потрясенные. В
темноте звуки казались еще более
объемными, чернота вокруг не поглощала, а, наоборот, усиливала их. Я закрыла
глаза, и тут же услышала голос Суздалева.
- А теперь погас. Ничего не могу понять, - оказывается, все это время
он наблюдал за одиноким светящимся
иллюминатором.
- Что ж тут странного? - Вадик снова включил камеру. - Люди спать
легли.
- Да не мог никто лечь там спать. Некому. Это каюта старпома. Я же сам
ее опечатал... Странно. Может быть,
капитану что-то понадобилось?
Я вцепилась руками в борта лодки. Я знала, кому что-то понадобилось в
каюте старпома. Кому и зачем. Мысль о
том, что сейчас, в это самое время, в каких-нибудь двухстах метрах от нас, по
каюте погибшего старпома бродит убийца,
заставила меня напрочь позабыть о голосах далеких тюленей. Убийца ищет в каюте
то, что искала бы и я, если бы
случайно не наткнулась на папку Митько в спасательной шлюпке. Очевидно, Митько
был чересчур самонадеян, и их
ночной разговор на палубе был не последним... И Митько, в духе алчных
опереточных шантажистов, вполне мог
пригрозить убийце, что обладает внушительным досье на него. Что он
систематизировал все данные, связал воедино все
узлы и выстроил геометрическую фигуру с вершинами в Перми, Москве, Питере и
Таллине - что-то вроде неправильного
многоугольника, в центре которого - родимое пятно, стилизованное под панцирь
черепахи. Старпом вполне мог сказать,
что в досье внесена и фамилия - это могло автоматически повысить сумму гонорара
за молчание до астрономических
размеров. Блеф, который стоил Митько жизни. Как бы то ни было, убийца не
успокоится, пока не найдет то, что ищет.
Только как он собирается делать это - на таком огромном корабле, как
"Эскалибур", где столько укромных уголков, можно
легко спрятать человека. И даже не одного. Не говоря уже о такой несерьезной
вещи, как папка с документами. Папка,
которая лежит сейчас на самом дне моего чемодана...
От этой мысли мне стало жарко. Я расстегнула свою доху (прощальный
подарок покойного старпома) и тотчас же
услышала голос Вадика:
- Холодрыга собачья. Пора возвращаться, все, что надо, уже отсняли...
...Оказывается, кроме нас и двух матросов, обслуживающих портальные
лебедки, на "Эскалибуре" не спало еще
несколько человек. Первыми, кого мы встретили, поднявшись на борт, были Арсен
Лаккай и губернатор Распопов. Они
потягивали баночное пиво "Будвайзер" и вяло препирались.
- Что ж вам не спится, Николай Иванович? - подначивал Лаккай. - Больная
совесть уснуть не дает?
- У меня хотя бы больная, Арсен Леонидович. А у вас вообще никакой.
Ваше здоровье, - и они чокнулись
жестяными банками.
- Здоровье понадобится вам, Николай Иванович. Чтобы с достоинством
отсидеть положенное. - Лаккай засмеялся
своим хорошо поставленным предвыборным смехом. - Эк вас девчонка сегодня
протянула...
- Эту девчонку драть некому.
Вадик помог мне выбраться из бота и с вожделением уставился на целую
батарею еще не вскрытых банок пива.
- Ну, как на море? - спросил Распопов у Вадика.
Меня после сакраментального свидания в машинном отделении он
предпочитал не замечать.
- Отлично. - Вадик воспользовался поводом и подошел к мужчинам.
- Угощайтесь. - Лаккай предложил Вадику пиво.
- Спасибо, с удовольствием.
- И вы, Ева! - Продрогшая, занятая тревожными мыслями о вскрытой каюте
старпома, я уже собиралась покинуть
палубу, когда меня остановил голос Лаккая: - Присоединяйтесь к нам. Отличное
пиво, между прочим...
- Видали? - ни к кому не обращаясь, прокомментировал реплику Лаккая
губернатор. - Избирательные технологии
отрабатывает. Одна банка - один голос. А пиво, между прочим, мое.
- Да будет вам, Николай Иванович.
Губернатор потянулся было за новой банкой, когда полы его плаща неловко
разошлись и на палубу выпала папка.
Я вздрогнула и только потом сообразила, что она не имеет ничего общего с досье
Митько: солидная управленческая папка
с золотым тиснением по хорошей, остро пахнущей коже. Лаккай поднял ее.
- Дайте сюда, - нетерпеливо потребовал губернатор.
- Что это у вас такое? "К докладу", надо же.
- Дайте ее мне.
- Что, компроматец собираете? Или сочиняете явку с повинной?
- Компроматец - это ваше грязное политическое дело. А я - я кое-что
пописываю на досуге. Мысли всякие.
Мемуары, так сказать.
- О том, как развалили вверенную вам область?
- О том, как такая публика, как вы, путается у нас под ногами. И мешает
двигаться вперед. Ваше здоровье, Арсен
Леонидович!..
Несколько минут мы стояли молча, вслушиваясь в угрожающе близкий и ни
на секунду не прекращающийся
тихий рев тюленей.
- Интересно, что это за шум. Я от него, собственно, и проснулся.
- Возмущенный голос народа, - тут же ввернул Лаккай. Похоже, он
действительно обкатывал предвыборные
технологии. Что ж, иронии тебе не занимать, подумала я. А ирония в политике
всегда выглядит соблазнительно...
- Это тюлени, - пояснил просвещенный Суздалевым Вадик, - нам обещали
шикарное зрелище с утра...
- Пойду-ка я спать, - ни к кому не обращаясь, сказала я.
Распопов даже не посчитал нужным попрощаться, зато Лаккай поцеловал мне
руку на прощание.
...У самого входа на пассажирскую палубу я столкнулась с Карпиком. Это
было так неожиданно, что я даже
опешила.
- Ты... Ты что здесь делаешь? Почему не спишь?
- Я не хотела... - в маленьком одеяле, наброшенном прямо на голову, она
выглядела испуганной или, во всяком
случае, смущенной. - Я проснулась и испугалась. Там... Там какой-то шум. Я
испугалась.
Вот тебе и отчаянная девочка, которая не боится боли от только что
сделанной татуировки; которая не боится
убийцы, разгуливающего по кораблю; которая не боится разгневанного отца и всегда
поступает по-своему. Я рассмеялась
и прижала ее к себе: она тотчас же с готовностью обхватила меня обеими руками.
- Не бойся. Это тюлени.
- Те самые? Те самые, ради которых мы сюда приплыли? Которых мы должны
убить?
Я смутилась. В устах тринадцатилетней девочки пассаж об убийстве
тюленей выглядел совсем уж неаппетитно. И
звучал почти со взрослой укоризной.
- Это тюлени, - снова повторила я, избегая темы убийства.
- А почему они так ревут? Они что-то чувствуют?
- Не знаю, Карпик.
Только теперь я поняла, что девочка горит. Ее худенькое тельце обдало
меня таким жаром, что я почувствовала
его через одежду.
- Что с тобой? - Я коснулась губами ее лба. - Тебе плохо?
- Не знаю... Наверное, нет.
- По-моему, у тебя температура. Не хватало только, чтобы ты заболела!
- Я не заболела, - успокоила меня Карпик слабым голосом. - Это пройдет.
Макс предупредил... Он сказал, что
может быть такая реакция на tattoo...
Черт возьми, что я за идиотка! Пила вчера его чертово вино и даже не
подумала о том, что девочка доверила свое
плечо какому-то сомнительному типу. Линялые джинсы, в которые с трудом
впихивается член, голые бабы, расклеенные
по стенам, дешевые сигареты, плетенка с вином а-ля "Хуан Рамон Хименес на отдыхе
в Кордове", спортивная майка не
первой свежести - пошлость, пошлость, пошлость...
Как я могла оставить девочку в этом гадюшнике?! Чувствуя запоздалые
угрызения совести, я спросила:
- С тобой все в порядке?
- Да. Все отлично, только плечо немножко жжет.
- А Макс, как он?
- Макс замечательный! Он тебе понравился?
- Да. Я была просто в восторге.
- Не смейся, я серьезно спрашиваю.
- Если серьезно, - то не могу сказать, чтобы я так УЖ им прониклась.
- Это необязательно, - сказала Карпик. - Совсем необязательно им
проникаться. Просто теперь вы знаете друг о
друге, что вы есть... Мы же друзья, правда?
Если бы лоб Карпика не был бы таким горячим, я прочла бы ей маленькую
изысканную лекцию об
избирательности в отношениях... Черт возьми, Ева, а разве ты сама когда-нибудь
была избирательной?.. Карпик - другое
дело, Карпик производит впечатление очень умной девочки. Со своеобразным
чувством юмора и грациозно-неуклюжей
ироничностью. А иронии противопоказана стремительность чувств. Тогда откуда же
она взялась, влюбленная
стремительность, черт ее дери? Или это стремительная влюбленность? И
безоглядность выбора. Карпик выбирает так, как
будто сжигает за собой все мосты. Не то чтобы ее привязанность пугала меня, нет,
скорее - настораживала.
Осада - вот я и нашла нужное слово.
Она осаждает своей привязанностью. Она берет на измор. Если только...
Если только Карпик позволит этим
чувствам развиться в себе, она превратит в ад жизнь тех, кого она любит. И тех,
кого ненавидит, - тоже. И ее любовь будет
так же опасна, как и нелюбовь... Вот тебе и Шопен, опус 22. Анданте Спианато и
Большой блестящий полонез.
- Мы ведь друзья, правда? - упрямо прошептала Карпик.
- Конечно, друзья... Пойдем. Я отведу тебя к отцу.
- Я не хочу.
- Ты неважно выглядишь. А если к тому же будешь температурить, то
никаких тюленей не будет и в помине.
- Можно, я пойду с тобой? К тебе?
- Ты же знаешь, что ко мне нельзя. Я не думаю, что Вадик был бы
счастлив видеть наглую маленькую девочку в
пять часов утра.
- Ты же сказала, что вы не спите вместе. Или ты соврала? - Карпик
испытующе посмотрела на меня. - Мы не
должны обманывать друг друга.
- Господи, какая разница!.. Я сказала - нет, Карпик. Я отведу тебя к
папе.
- Папы нет.
- Вот как?
- Во всяком случае, когда я проснулась, его не было. Он, наверное,
торчит в бильярдной.
- В пять утра? - До сих пор я даже не знала, что Сокольников - любитель
покатать шары.
- А это имеет какое-то значение? Ты ведь тоже не спишь в пять часов
утра.
- Я-то как раз собираюсь спать. И тебе советую.
- Ладно, идем, - сдалась Карпик.
...Каюта Карпика и ее отца находилась ближе к корме по левому борту. А
каюта старпома Митько - ближе к носу
по правому. Когда мы с девочкой вошли в коридор, я схитрила.
- Прогуляемся? Сделаем круг? - спросила я, вложив в голос всю
беспечность, на которую только была способна.
- Хочешь посмотреть на каюту старпома? С Карпиком такие штучки не
проходят, пора уяснить это себе, Ева.
- Да, - нехотя призналась я.
- Идем.
Мы с Карпиком завернули за угол. И тотчас же наткнулись на приоткрытую
дверь душевой, расположенной в
торце машинного отделения. В плохо освещенном узком проеме мелькали какие-то
тени, слышалась возня и
приглушенный смех. Карпик приложила палец к губам, подкралась к двери, широко ее
распахнула.
Интересно, кто-нибудь спит на этом корабле сегодня ночью или нет?..
В предбаннике яростно целовались порочный гей Муха и шоколадный король
Андрэ, молодой муж швейцарки
Аники.
- Извините, - тоненьким противным голоском сказала Карпик, но даже не
подумала прикрыть дверь.
На Андрея было жалко смотреть. Он отпрянул от Мухи, как от
прокаженного, лицо исказила гримаса запоздалого
отчаяния. Я была поражена не меньше Андрея: мир опять переворачивается с ног на
голову, старпомы оказываются
шантажистами, респектабельные господа - серийными убийцами, а верные мужья...
- Извините нас. - Я покраснела так, как будто бы это меня застали за
чем-то непристойным.
- Я... - начал было оправдываться Андрей, но потом только махнул рукой.
В его глазах выступили слезы.
- Ле манифиг! - Карпик вспомнила любимое выражение Аники и
издевательски улыбнулась, а лицо Андрея
сморщилось еще больше.
Я сильно дернула маленькую провокаторшу за руку, но она даже не
обратила на это внимания. Муха тоже не
выглядел смущенным, ничего другого от такой идейной проститутки и ожидать не
приходится. Только теперь я поняла,
как упрощенная, фривольная кличка идет ему: он увяз в несчастном Андрее, как
муха в патоке, и теперь довольно потирал
лапки.
- Вам нужен душ? - галантно спросил Муха.
- Нет-нет, продолжайте, мы не будем вам мешать, - ответила Карпик.
- Извините, ради бога, - еще раз глупо повторила я и захлопнула дверь.
Это дурацкое происшествие так расстроило меня, что я прошла мимо каюты
старпома и даже не вспомнила о ней.
Зато Карпик не забывала ничего.
- Эй! - позвала она, когда мы уже миновали каюту Митько - Ты забыла,
что мы хотели...
- Ничего я не забыла. Как-нибудь потом...
- Ты расстроилась, Ева?
- Если хочешь - да...
- А, по-моему, это ужасно смешно.
- Нет ничего смешного в том, чтобы ставить людей в неловкое положение.
Я ненавижу это делать. Теперь он себя
возненавидит. И нас заодно.
- Муха? Что ты, с Мухи как с гуся вода. Он даже был рад, что его
увидели, может быть, он специально не закрыл
дверь, чтобы его увидели.
- Ты говоришь глупости, Карпик!
- Я не умею говорить глупости. Я всегда говорю только умности,
рассудительности и юмористичности. А Мухе
даже понравилось, что мы их застукали.
- При чем здесь Муха? Я говорила об Андрее. Бедная Аника...
- Отчего же бедная? - У Карпика был свой, достаточно циничный для
тринадцатилетней девочки, взгляд на
происшедшее. - Не Аника, а просто какая-то Аника-воин. Сама виновата, если муж
на сторону бегает.
- Господи, кто тебя такому научил, Карпик? На какой коммунальной кухне
ты это услышала?
- А что такое коммунальная кухня? - озадачилась Карпик.
Я вздохнула:
- В любом случае, то, что ты сейчас сказала, - это очень плохо. Это
недостойно.
- А, по-моему, это просто ле ман
...Закладка в соц.сетях
