Жанр: Боевик
Пуля для бизнес-леди
...ез. "В кофейне все", - сообразила Настя и потащила своего неожиданного
спутника туда. Она угадала, кофейня была битком набита журналистами, за всеми
столиками оживленно галдели, обменивались мнениями, энергично жестикулировали.
Кое-где стояли бутылки коньяка: отмечали, но неизвестно что. За одним из столов
вместе с несколькими членами редколлегии и "золотыми перьями" восседал зам
Главного, "лидер" редакционных демократов Юрий Фофанов. Он уже поддал и явно
пребывал в ораторском экстазе. Возле пристроилась его последняя пассия Елена
Ирченко, посматривая на свой "объект" влажными телячьими глазами. Фофанов
заметил Настю, призывно помахал рукой: "Греби к нам, Соболева, мы тут кое-что
решаем..."
Настю разбирала злость. Она родилась где-то под сердцем, и медленно
обволакивала её всю, туманила глаза.
- Эй! - сказала Настя. Ее то ли не услышали, то ли не обратили на неё
внимания. И она уже не произнесла, а яростно выкрикнула:
- Эй!
В кофейне стало сразу тихо и тогда, почти не напрягая голоса, Настя
разразилась монологом, который потом ещё долго цитировали разные деятели и по
разным поводам:
- Вы-ы-ы! Разве вы журналисты? Дерьмо собачье вы, а не журналисты! Где вы
должны сейчас быть? Здесь? Кофеек хлебать и коньячком его запивать? Глаша! -
повернулась она к буфетчице, - подай им для полноты картины бутерброды с икрой,
и про семгу не забудь - любят это и товарищи и господа! Так вот, повторяю свой
вопрос: где вы должны быть сейчас? И отвечаю на него: на улицах и площадях,
вместе со всеми, со своим народом, который танки окружил и который в танках тоже
сидит... Все надо увидеть, записать, запомнить!
Она заметила за одним из столиков фотокора Петрова, поставлявшего в газету
"правительственные" снимки, у него был "допуск" и его включали в соответствующие
списки "допущенных" на правительственные мероприятия, приемы, демонстрации
трудящихся.
Настя кинула на него быстрый, презрительный взгляд и продолжила:
- А вы, наши славные фотокорреспонденты, наследники военных фотокоров! Что
здесь, в этой кофейне-гадючнике делаете? Почему не снимаете? На улицах вершится
история, но вам плевать! Правы те, кто КПСС сейчас трясет, как грушу: разъелись
вы на коммунистических харчах! Дармовых, потому что платили вам не за
мастерство, а за ваши сраные допуски, за ваши "анкетные данные".
Леонид стоял рядом с нею с каменной физиономией. Но она своим обостренным
в такие мгновения взглядом засекла, как он небрежно, словно бы машинально
сдвинул вниз замочек "молнии" на куртке.
- А члены редколлегии! - уже почти кричала Настя. - Вы обязаны сейчас
думать, а не бояться! Каким будет вечерний выпуск? Вы за танки или против них?
Да что я говорю, кто из вас под танк ляжет? Вы-ы, интеллигенты, особая порода, а
танки пусть быдло, то бишь народ, останавливает!
Она наконец высказалась, излила переполнившую её ярость - ко всей этой
подленькой редакционной шушере, паразитировавшей при коммунистическом режиме, а
теперь за чашкой кофе выжидавшей, кто возьмет верх в яростном столкновении
непримиримых сил. Классик был не прав, когда утверждал, что пролетариат борется,
а буржуазия крадется к власти. Сейчас боролся не пролетариат, а просто самые
разные люди, и к власти не крались, а выжидали момент, чтобы подхватить её,
выпавшую из рук партии - идейного дистрофика.
- А товарищи коммунисты, - выпалили Настя напоследок, - наверное, побежали
сдавать партийные билеты...
В кофейне, действительно, никого не было из твердолобых партийных
активистов редакции.
В кофейне стояла гробовая тишина. Настю никто не перебивал, не раздалось
ни одного возмущенного возгласа. Лишь когда она выговорилась, выдохлась, один из
"золотых перьев", получивший известность очерками о нравственности, так
называемыми "моралите", спросил:
- Вы-то сами за кого, Соболева?
- Я - за себя и свою профессию, - ответила она уже спокойнее. - Пусть её
называют второй древнейшей, но и проститутке надо повертеться, чтобы быть на
плаву...
Первым опомнился Фофанов. Он все-таки был мужичком, четко
ориентировавшимся в обстановке, не без ума, и монолог Насти помог ему отработать
мысль, неясно мелькавшую в тумане экстраординарных обстоятельств. Мысль была
простенькой, как облупленное яйцо: сейчас или никогда... Он поднялся со своего
места и внушительно - это он умел - произнес:
- Соболева во всем права. Глаша, - это он буфетчице, - больше никаких
коньяков нико-му! Коваленко здесь?
- Здесь я.
Коваленко был заведующим редакцией, проще - завхозом.
- Увидишь в каком-нибудь кабинете распивающих, закрывай снаружи на ключ и
зови меня - разберемся.
Он уже шел к выходу.
- Членов редколлегии прошу собраться у меня, секретариат жду через
тридцать минут с планом вечернего выпуска и макетом.
Фофанов задержался возле Насти, жестко сказал:
- Соболева, зайдите ко мне.
Он перехватил презрительный взгляд Насти и мягче добавил:
- Пожалуйста.
О Фофанове в редакции поговаривали, что он все знает и все замечает, в
редакционных интригах плавает, как рыба в чистой водичке. Конечно же, он обратил
внимание на Леонида и довольно бесцеремонно спросил у Насти:
- А это кто?
- Мой телохранитель, - с двусмысленной улыбочкой ответила Настя. Что ему
объяснять, пусть думает то, что думают в таких случаях - очередной приятель. Вот
и Ленка Ирченко засветилась от радости: у Соболевой, оказывается, есть мужик и
её личным отношениям с Фофановым она не угроза...
- Алексей за бугром, а у тебя... хранитель тела, - с иронией
прокомментировал Фофанов.
- Все, как у людей, - мгновенно отреагировала Настя. - Но зайти к вам,
Юрий Борисович, сейчас не смогу, не с чем мне к вам заходить, надо разобраться
сначала, хотя бы для себя...
- Ладно, - Фофанов сделал вид, что его вполне устроило объяснение Насти. -
Встретимся позже. - И совсем уже уходя сказал:
- Спасибо, Настя, что встряхнула. Не вовремя мы расслабились...
Вместе с Леонидом она поднялась к себе в кабинет. Леонид молчал, и она не
совсем понимала, одобряет он её или осуждает.
В кабинете достала справочник правительственной связи - бордовую книжечку
с пометкой "для служебного пользования" и номером экземпляра - открыла на букву
"я", подвинула к себе ближе "вертушку", набрала номер.
Ей ответили:
- Аппарат товарища Янаева..
- Могу я поговорить с товарищем Янаевым?
- У него сейчас совещание. Кто вы, что ему передать? - помощник Янаева
добросовестно выполнял свои обязанности.
"Не называйте себя", - торопливо шепнул ей Леонид.
- Я журналистка, брала у товарища Янаева интервью и хотела бы переговорить
с ним.
- Как вам перезвонить?
"Вертушка" - аппарат правительственной связи с гербом СССР на диске набора
- работала отлично, голос собеседника разносился по кабинету.
Леонид отрицательно покачал головой, и Настя его поняла:
- Я ему перезвоню... Попозже...
Ее спутник дал знаком понять, что Настя поступила правильно, не назвав
себя, хотя оба и понимали, что звонок где-то "там" зафиксировали и уже знают
четырехзначный номер "вертушки", с которой он раздался.
Настя быстро приготовила кофе - танки танками, а жить надо.
- Могу и коньяк предложить, у меня есть, но...
- Спасибо, воздержусь... Какие у нас планы?
- У нас? - приподняла бровь Настя.
- Мне приказано быть с вами.
- Тогда у нас такие планы... Пойдем к Белому дому пешком, туда сейчас не
проехать. Посмотрим, что к чему.
Леонид недолго подумал и, не смущаясь Насти, достал из наплечной кобуры
под курткой пистолет, выщелкнул обойму, оттянул ствол, проверил спуск и снова
загнал в него обойму, дослав в ствол патрон. Также неторопливо достал из заднего
кармана брюк маленький пистолет, проверил и его, протянул Насте.
- Положите в сумочку.
- Зачем?
- На всякий случай. Насколько я понимаю ситуацию, в городе сейчас
безвластие. Одни власть упустили, другие её ещё не схватили...
...Они пробыли у Белого Дома до глубокой ночи, и Настя своими глазами видела
все то, о чем потом так подробно писали газеты. Ничего героического в
происходящем не было: непрерывно выступали какие-то новые "вожди", пареньки
тащили тонкие бревнышки на "баррикады", в нескольких местах в полный голос
врубили приемники - "Свобода" вела непрерывный репортаж, и Настя подивилась
завидной оперативности и осведомленности коллег из "Свободы", работавших в
прямой эфир. Шла запись в "Национальную гвардию", подвозили и бесплатно
раздавали продукты, мороженое, напитки. Кое-кто явно был под хмельком.
Но не это все было главным. Главным было то, что танки замерли, они
напоминали быков, упершихся в скалу. Везде ветерок полоскал трехцветные
российские флаги, и люди были полны решимости не отступить, а танкисты и
военные, наоборот, пребывали в явной растерянности.
Когда совсем стемнело, в разных местах перед Белым домом люди разложили
небольшие костры. Это было фантастическое зрелище: громада высотного белого
дома, танки, пламя костров и множество людей...
Наконец Настя решила, что видела достаточно.
- Ваше мнение? - спросила Леонида.
- Этим, как их называют, путчистам, крышка, - уверенно ответил Леонид. -
Вопрос уже даже не дней, а часов.
- Почему же вы, государственная безопасность, их не защищаете?
- Я не могу отвечать за всю ГБ, всего лишь опер... Но вы все слышали и
видели. Самоубийц не спасают, в лучшем случае вынимают из петли...
- Ваша откровенность мне нравится, - сказала Настя. - Кажется, вы очень
приличный человек.
- Не обольщайтесь, я бываю очень разным.
- А вообще-то для обычного опера вы как-то широко мыслите, масштабно.
- А вы много видели их, "обычных оперов"? Книжек начитались? Да и кроме
всего прочего, как вы догадываетесь, я из команды Олега Петровича, а он,
простите за нескромность, дураков не держит.
- Что же это за команда такая? - воспользовалась возможностью получить
какую-то новую информацию Настя.
- А это вы у него спрашивайте, - снова замкнулся Леонид.
- Ладно, - отстала Настя. - Все равно, как говорится, из комсомольца не
выпытаешь. Пошли, уважаемый телохранитель.
- Куда?
- Ко мне, куда же еще, раз вам приказано быть при мне постоянно. Ночь, -
она лукаво прищурилась, - самое опасное время. И потом - очень хочется напиться
при виде всего этого... А в одиночку я не пью.
- Что же, двинулись. Только уговор - в вашей квартире ни о чем серьезном
не говорить, пока я не дам знать. Это первое. Второе. Дайте мне ключи, я в
подъезд и в квартиру войду первым, вы - за мной, через минутку-вторую. Дверь я
оставлю полуоткрытой.
- У вас не разыгралась мания преследования? - внешне спокойно
поинтересовалась Настя, хотя на душе у неё заскребли кошки. Раз Леонид говорит
то, что не раз ей вдалбливал майор Кушкин, значит опасность существует,
затаилась где-то поблизости, она просто её не чувствует.
- Не нервничайте, - успокоил Настю Леонид, который заметил её
беспокойство. - Уверен, сегодня ничего не может произойти, все заняты другим, -
он посмотрел в сторону Белого дома. - Но терять бдительность не стоит...
В квартире Леонид первым делом осмотрел телефонную трубку, покачал
головой, возмущенный чьей-то топорной работой и отключил аппарат.
Настя хотела было его спросить "зачем"?, но он приложил палец к губам и
стал исследовать стены. Он нашел миниатюрный микрофончик под крышкой письменного
стола, куда Настя сто лет не заглянула бы.
- Все, - наконец сказал Леонид. - Спрашивайте - отвечаем.
- Вопросов по существу нет, - Настя улыбнулась: свой оказался парень, не
хочет ни себе, ни ей неприятностей.
- Располагайтесь, а я пойду опустошать холодильник. - И тут же принялась
изображать гостеприимную хозяйку.
Коньяк она налила щедро, в бокалы для вина, по самые венчики. И предложила
выпить без тоста, какие у них сегодня могут быть тосты, надо выпить просто так,
чтобы расслабиться. "И сбросить оцепенение", - подумала она. Холодок под
сердцем, а точнее, холодная, угрюмая тоска появилась у неё в те минуты, когда
увидела танки на Пушкинской площади. Это была, конечно, чушь, но тогда ей
показалось, что и Пушкин со своего высокого пьедестала, смотрел, склонив голову,
на танки осуждающе. И множество людей окружали памятник, словно искали защиты у
поэта, певца российской вольности.
Леонид выпил коньяк, не отнекиваясь, за длинный день скитаний с этой
дамочкой он тоже изрядно устал.
- Вы будете писать о том, что видели? - спросил Настю.
- Вряд ли... может быть, когда-нибудь... Сейчас найдется много борзописцев,
возжелающих описать это. Все будет: и славословие, и проклятия, а если одним
словом - блудословие.
Насте казалось, что с той минуты, когда утром на даче она включила
телевизор, прошла уже целая вечность. Из мирной жизни она шагнула в военную или,
в любом случае, предвоенную, жила в одной стране, а теперь может оказаться в
другой.
- В одном вы, дорогой Ленечка, позвольте мне вас так называть, правы, у
России сегодня началась новая история.
Она налила по новой и тут же выпила. Коньяк показался безвкусным. И было
себя очень жаль. Кто она такая, в самом деле? Муж есть и вроде его нет, квартира
как с неба слетела и может так же обратно улететь, в редакции - белая ворона, в
жизни - неприкаянная собачка, не знающая, в какой бок её завтра пнут, а то и на
живодерню поволокут.
- Так и будем молчать? - Очередная рюмка произвела на неё ожидаемое
действие, она почувствовала себя легко и бодро.
- Включите телевизор, - попросил Леонид, - надо же знать, что там
происходит.
- А пошли они все к трахнутой матери! Что происходит, спрашиваешь? По
новой делятся на "красных" и "белых", - в сердцах ответила Настя, но телевизор
включила.
Несмотря на позднее время одна из программ работала. Показывали "картинки"
с улиц: людей, танки, растерянные лица милиционеров, горластых интеллигентов,
эмоциональные речи которых тонули в шуме охваченного волнением города. Еще
сообщали о распоряжениях ГКЧП: шел в эфир трескучий набор фраз о восстановлении
конституционного строя, приверженности идеям перестройки. Мелькнули и кадры с
пресс-конференции Янаева: он явно крепко поддал и на вопросы корреспондентов
отвечал сбивчиво, косноязычно. Физиономия у него была багровой, под глазами
провисли темные мешки.
- Алкоголик, - со злостью сказал Леонид. - И ведь всем известно, что
алкоголик, а выдвинули в вожди, придурки.
- Он и меня угощал коньяком с шоколадом и лимончиками, когда брала у него
интервью. Посчитала за честь выпить с вице-президентом.
- Больше ничего не предлагал? - насмешливо спросил Леонид.
- Не решился. Все-таки в его служебном кабинете были, а там все, сам
знаешь, насквозь слушается.
- Ну, на таком уровне трахнуть журналистку большим грехом не считается, -
со знанием дела сказал Леонид. - Но ты права, компромат в сейфе хранился бы до
поры до времени. И обернулся бы или против него, или ударил бы по тебе - наперед
никогда не известно.
Диктор сбивчиво комментировал события, в целом в благожелательной для ГКЧП
тональности. Выходило, что чуть ли не вся страна поддерживает "решительные меры"
ГКЧП.
- Старается Ленечка, - язвительно сказала Настя.
- Кто, кто?
- Не волнуйся, не ты. Есть такой телевизионный босс одного имени с тобой,
в огне не горит и в воде не тонет. У нас его жена работает в корректуре.
Последнее время на работу приезжала с двумя охранниками. Сидит за столиком,
гранки почитывает, а два лба у двери торчат. Да не про таких, как ты, говорю, -
заметила чуть мимолетную гримаску на лице Леонида, - доподлинные лбы... - Она
весело рассмеялась:
- В корректуре одни барышни работают... Они в туалет, а те следят, когда
побежали и когда вернулись, чуть ли не по часам засекают.
Леонид тоже улыбнулся, но совсем невесело: не позавидуешь тем парням,
которых приставили к высокопоставленной супруге.
Настя выключила телевизор и спросила:
- Можно врубить телефон на минутку? В редакцию надо все-таки позвонить.
Леонид засомневался, но Настя его успокоила:
- Не беспокойся, лишнего не скажу. Но если не обозначусь - ещё подумают,
что сбежала, затаилась. А что язык малость заплетается, так это даже нормально -
события чрезвычайные и состояние должно им соответствовать.
И вновь Леонид подумал, что не такая уж простушка его дамочка, ой, не
простушка.
Настя позвонила в приемную Главного, трубку снял дежурный помощник. Он
сообщил, что Главный как уехал с утра, так и не возвращался, дома у него телефон
молчит, на даче тоже. Насте стало немного жаль Главного, все-таки неплохой он
старик, измотанный, изношенный. И время его прошло...
- Кто распоряжается в редакции? - поинтересовалась.
- Фофанов. Он объявил себя "и.о" и назначил назавтра редколлегию на 17.00...
Хитер бобер Фофанов, автоматически отметила Настя. Завтра к семнадцати
ноль-ноль точно уже будет ясно, чья возьмет.
- Хорошо, что ты позвонила, - вспомнил помощник. - Фофанов тобою
интересовался. Он ещё у себя, позвони по прямому.
- Мне сложно, я из автомата, - на ходу придумала Настя. - Скажи ему,
завтра позвоню.
- Ты сейчас где?
- Как это где? Конечно, у Белого Дома... Сейчас пойду к зданию СЭВ, потом
пройдусь по Арбату...
Настя сочиняла вдохновенно. Помощник Главного все-таки засек её
прерывистую речь.
- С тобой все в порядке?
- В полном... А, догадываюсь, о чем ты... Это я с защитничками тяпнула.
С какими и чего "защитничками" тяпнула, она не стала уточнять, бросила
коротко "На связь выйду завтра" и повесила трубку.
...На следующий день окончательно определившийся в развитии событий Фофанов
сообщил редколлегии, что Настя Соболева всю ночь провела у Белого Дома,
рисковала жизнью, в неё стреляли "эти презренные гэкачеписты", но ей повезло -
пуля даже не зацепила. Настю произвели в редакционные героини и, когда подошло
время, наградили медалью "Защитнику Белого Дома". Настя приняла медаль, не
колеблясь, потому что такой же награды были удостоены и Фофанов, и Ленка Ирченко
("за половую доблесть" - ржали девки), и ещё какие-то деятели, которые за
редакционный порог не выходили. А она все-таки действительно была у Белого Дома,
где писалась новая история её страны...
Часть вторая. ИГРА БЕЗ ПРАВИЛ
Расколотый мир
Суматошное лето перекатилось через зенит и настала осень - тревожная,
наполненная ожиданием. Уже пошли дождички, по прогнозам обещали ранние
заморозки. Но Москва и без них стыла в холодном безвоздушном пространстве.
Похоронили трех пацанов, легших под танки у Белого Дома, утащили-увезли трупы
погибших на дальних и ближних подступах к нему, главарей ГКЧП отправили в
Лефортово. Сноровистые деятели наспех сколачивали партии, рвущиеся в фюреры
проводили запись в "национальную гвардию".
Ельцин ликвидировал своим указом КПСС, и парткомы разного ранга турнули из
занимаемых ими зданий. Соболевой вспомнилось пророчество Селюнина: "Мы отнимем у
партии её имущество"... Напророчил.
Анастасии не было жаль ни партии, ни её имущества. Неприятно было видеть и
слышать, как вертится Горбачев, в одночасье потерявший все - власть, авторитет,
положение в стране. Но это, решила сама для себя Настя - его проблемы. Однако
она не поддалась и обаянию Ельцина, также в одночасье ставшего национальным
героем. Слишком много странных побасенок ходило о Борисе Николаевиче в
журналистских кругах, чтобы всерьез восхищаться им. И перед её глазами время от
времени возникали сцены, которые она видела у подъездов зданий ЦК на Старой
площади.
В день, когда Ельцин объявил о конце КПСС Настя побежала на Старую
площадь. Из зданий ЦК вышвыривали аппаратчиков. Высокие партийные чины сбежали
заранее, многочисленная охрана растерялась, у неё не было указаний, как
действовать, если власть меняется, и новые правители приказывают очистить
здание. На Старой площади собрались тысячи возбужденных людей, иные уже изрядно
поддали, другие явно впадали в истерику. По кабинетам ходили люди из наспех
сформированных по указанию Ельцина сил безопасности России и предлагали всем
покинуть помещения, захватив только личные вещи.
Было душно, и явственно попахивало погромом.
Анастасия повесила на грудь свою корреспондентскую карту на шнурке и ей
удалось пробиться почти к самым массивным дубовым дверям - огромным, мощным,
сложенным из толстых плах, окантованных медью. Они были распахнуты настежь, за
ними толпились испуганные, аккуратно одетые в деловую "униформу" - темные
строгие юбки, белые блузки - женщины с пакетами и сумочками, не решаясь
переступить высокий порог. Массивные двери были рассчитаны на осаду, а сейчас их
просто распахнули, и толпа вопила, улюлюкала, визжала, требуя, чтобы женщины
вышли к ней. Анастасия понимала, что ещё немного и женщин начнут силой вырывать,
вылущивать из дверей как вылущивают зерна из кукурузного початка: одно, второе,
третье, а остальные высыпаются сами.
Настя впервые в жизни поняла истинное значение так часто встречавшихся в
учебниках истории слов "пропустить сквозь строй". Эти женщины, ещё вчера
чувствовавшие себя уверенно, знавшие себе цену в том немногочисленном мирке,
который существовал как бы отдельно от остального многомиллионного мира, не
понимали, что произошло, за что их так ненавидят и почему хотят растоптать,
размазать по Старой площади.
- Вы где работаете?
- В ЦК.
Или:
- На Старой площади.
Эти коротких слов было достаточно, чтобы к ним относились с уважением и
маленьким чиновничьим подобострастием, к кому бы они ни обратились. У них были
уютные кабинеты, "закрытые" пропускной системой хорошо снабжавшиеся столовые и
буфеты, продовольственные заказы, "бронь" на самолеты и поезда, свои поликлиники
и больницы, куда их "прикрепляли", путевки в лучшие санатории 4-го Управления
Минздрава СССР с большой скидкой. Взамен они должны были хорошо работать и
молчать, ибо в этих зданиях буквально все было пропитано секретностью.
По меркам любого западноевропейского обывателя всего того, что они
получали, было совсем немного, точнее там, на Западе, все это и не считалось
благами, "льготами", потому что ни в "закрытых" столовых, ни в льготных
поликлиниках там просто не было необходимости. Но в России система мелких
"льгот" действовала безотказно, самых лучших служащих держала в узде и в то же
время возвышала над серой массой, у которой не было возможности хорошо питаться
в чистых столовых, не стоять в очередях за продуктами и ездить ежегодно в
санатории "Сочи" или "Айданиль".
Но женщины, которые под напором изнутри выскакивали из огромного дверного
проема, сейчас уже не думали о "льготах", они мечтали уцелеть в вихре ненависти
и хулиганства.
Два здоровенных мужика пытались оторвать от жиденькой цепочки выходящих
худенькую девчушку, азартно вопили:
- А мы её - в подворотню... В подворотню! Попробуем партийной любви!
- Вжарьте ей, чтобы завизжала, сучка партийная! - подначивала мужиков
потная растрепанная баба.
Мужикам уже почти удалось вырвать девушку, когда Настя достала из сумочки
пистолет, подаренный Леонидом, и сунула им под нос:
- Считаю до трех... Один...
При счете "два" насильники бесследно растворились в толпе.
Настя схватила девушку за руку и бесцеремонно поволокла за собой.
В скверике рядом с памятником героям Плевны девчонка без сил опустилась на
скамейку и разрыдалась: "Я же... всего-навсего машинистка... Дали бумажку -
отстучала..."
А у Насти крепло ощущение, что "стихийное возмущение народа" умело
подогревалось. Ведь можно было и выселение аппарата из зданий ЦК, и приемку
самих зданий провести цивилизованно, без шума и пыли. Но кому-то невыгодна была
тишина, кто-то просчитал, что именно истеричность, "всенародное возмущение"
перекроют дорогу для отступления, заставят колеблющихся более решительно стать
на сторону мятежного президента России.
В том, что партию и её "символы" - здания на Старой площади - не будут
защищать, - никто не сомневался.
Настя возвратилась в редакцию и её тут же вызвал Фофанов:
- Мы попросили бы тебя поехать на Старую площадь, там делается история.
- Я только что оттуда...
- Молодец! - завопил Фофанов. - Срочно в номер! Диктуй наборщицам!
- Угомонись, - устало сказала Настя. - Что диктовать? Как люмпеныалкоголики
гуляют и плебеи пытаются женщин насиловать?
- Революция не бывает без издержек, - напыщенно произнес Юрий Борисович.
- А пошел ты... Где ты видишь революцию? - взвилась Настя. - Козлы сошлись
лоб в лоб - кто кого перебодает.
- Настя, если бы я тебя не знал, подумал бы черт знает что. Так будешь
писать или нет?
- Буду. Но не то, что ты думаешь! Сейчас пойду к Свердловскому райкому,
там очередь выстроилась партбилеты сдавать. И ведь все паскуды писали в
заявлениях: "Делу Коммунистической партии предан". Крысы... Нет не крысы, те
умные, а эти... букашки-таракашки, мотыльки-однодневки.
- Ты что, за партию? - оторопел Фофанов.
- Господи, какой же дурак! - с отчаянием произнесла Настя. - Мне ваша
партия до фени-фонаря... Я за простую порядочность, честность, за то, чтобы люди,
как шакалы, не жрали друг друга...
Она написала об очереди к Свердловскому райкому партии и о том, что даже
партбилеты было сдать некому - все разбежались. "Коммунисты" входили в здание и
швыряли свои вчера ещё драгоценные книжечки, которые положено было всегда носить
при себе, с левой стороны груди, у сердца - швыряли свои книжечки на пол в углы
распахнутых настежь кабинетов.
Настя в "репортаже", как она определила жанр своего писания, нагромоздила
десятки натуралистических деталей: валявшиеся на полу протоколы заседаний бюро с
грифом "совершенно секретно", повисший на одной кнопке наискось "График
семинаров пропагандистов", пустая бутылка из-под коньяка, анкеты вступающих в
КПСС, разорванный плакат: "Все на..." - куда - было оторвано... Перевернутые стулья,
сдвинутые столы, рассыпанные книги, заплеванные и загаженные полы, изрезанные
ковровые дорожки... Вывеска на здании райкома разбита - стекло пошло трещинами.
Настя послала фотографа снять её и поместила, как заставку, к заголовку:
"Расколотый мир".
Ее репортаж стал сенсацией, ибо в нем не было злобы, пропитавшей в эти дни
жизнь, в нем были тоска и растерянность.
- Ты удивительный человек, Соболева, - сказал ей Фофанов, - у
...Закладка в соц.сетях
