Жанр: Боевик
Страх 1-2.
...м уверен на все сто. Надо
активизировать поиски его трупа. И потом, снять такой разговор мог лишь человек
из близкого окружения олигархов. Что заставило его это сделать? Как бы на него
выйти? Но все что происходило до вчерашнего вечера было понятно и предсказуемо
— команда Березовского и К делает все возможное, чтобы уничтожить опасную
информацию не только в природе, но и в сознаиии людей. Но для чего им
понадобилось похищение Беркутова? Чтобы шантажировать нас? Но, во-первых, для
Сосновского с его возможностями и при его связях это слишком мелко. Во-вторых,
они даже не знают чем мы располагаем. Этот их поступок совершенно алогичен и я
его не понимаю, хоть убей, не понимаю. Или это дело рук кого-то другого, или
причина похищения кроется в чем-то другом. Но вот в чем? Похоже, я не настолько
причесал мысли, чтобы додуматься до чего-то гениального. Но ничего, время у
меня ещё есть.
Перед обедом вновь позвонил Рокотов.
— Сережа, хочешь обрадую?
— Давай,
радуй
! — вздохнул я, так как понял, что подобное начало ничего
хорошего не сулит. Так и случилось.
— И какова твоя версия причины всех убийств? — спросил я после того, как
он кончил говорить.
— Похоже, что Устинов снял копию кассеты для себя.
— Вот именно. И очень похоже, что эта копия до сих пор цела и находится у
кого-то из работников транспортной прокуратуры, скорее всего, у Калюжного.
Кстати, его задержали?
— Пока нет. Но откуда ты взял, что кассета до сих пор
жива
и что она у
Калюжного?
— Искодим из того, что до поездки Калюжного на завод все было нормально,
все были живы и ничто не предвещало трагических событий. Но вот он появляется и
происходят три убийства подряд.
— Возможно, что сам Калюжный все это и сделал.
— А убийство зампрокурора?
— Что убийство зампрокурора?
— Ее убили за то, что она видела кассету, а возможно и хранила её у себя.
Но каким образом она могла это сделать? Ведь она на заводе не была и ни с кем
из работников завода не беседовала. Верно? Вывод только один — ей её показал
Калюжный.
— Да, но как в таком случае об этом узнали преступники?
— А вот на этот вопрос нам и предстоит ответить, господин полковник. О
Диме есть какие-нибудь новости?
— Из Волгограда сообщили, что видели его в сопровождении конвоиров, но
куда они улетели не знают.
— Ясно куда. Сейчас все дороги ведут в нашу столицу злотоглавую,
город-символ для мафиозного братства. А о Петрове узнавал?
— Работает такой в главном управлении ФСБ, точно.
— Неужели же в этом участвовало ФСБ? Уму непостежимо!
— Оно и не на такое способно. Забыл, что Тушканчик видел на кассете?
— Да, ты прав. Вот-что, Володя, собирай всех своих архаровцев завтра в
десять у меня. Будем совет держать.
— Как прикажите, господин генерал, — ответил Рокотов.
Глава восьмая: Беркутов. Сплошной мордобой.
Злая судьба-индейка устроила мне очередную подлянку. Определенно. Вот,
блин, нет в жизни счастья! Я уже как-то в одном из романов автора говорил о
козлах отпущения. Я типичный представител этого отряда парнокопытных. Мордует
меня жизнь, хлещет и справа и слева, не спрашивая согласия, без отпусков и
перерывов на обед. Нет, вру. Перерывы случаются. Даст вкусить всех её прелестей
— любви там, семейного счастья, общения с товарищами. А потом вновь начинает
метелить тело, плевать в душу, унижать человеческое достоинство. Нет, Боженька
что-то явно напутал там, в своей небесной канцелярии. Определенно. Такого
замечательного во всех отношениях парня, как я, записал в
козлы
, а настоящего
козла Сосновского в баловни судьбы. А ещё говорят о какой-то там
справедливости. Где она? Ее кто-нибудь видел? То-то и оно. Тю-тю, нет её и
никогда не было. За все, про все, и за свои грехи, и за чужие приходится
отдуваться нам,
козлам отпущения
. И не на кого пенять, такими уродились.
Пришел я в себя лишь в Волгограде. Такое впечатление, что вскрыли мою
черепную коробку и какой-то негодяй копается в мозгах, пытаясь прочесть мои
мысли, а во рту сухо, как в Аравийской пустыне, а на языке вкус карболки и ещё
чего-то очень больничного.
— Воды! — прошаркал языком по сухому нёбу. — Полцарства за стакан воды!
— Саша, бутылку пива Дмитрию Константиновичу! — приказал Петров.
От щедрости моего вынужденного попутчика я едва не прослезился. Честное
слово! А когда залпом опорожнил бутылку холодного пива, так вообще воспрянул
духом. Мир уже не казался кислым, будто квашенная капуста, и если очень
постараться, то в нем ещё можно отыскать место для очередного подвига. И
черепную коробчонку мою
захлопнули
, видно отчаялись найти там что-то
оригинальное. Так-что не все так плохо, как может показаться на первый взгляд.
А то, что меня не убили, нужно считать очень крупной моей удачей. Определенно.
— Как вы себя чувствуете, Дмитрий Константинович? — заботливо спросил
Петров.
— Терпимо. Прошлый раз на курорте в Монтевидео было гораздо хуже, — там
подавали осетрину с душком-с. Представляете?! Просто кошмар какой-то!
— Да, вам можно было посочувствовать, — улыбнулся самозванец в офицеры
ФСБ.
— Это ещё что. Ко мне в комнату прислали девицу со всторым номером
лифчика. А мой стандарт — четвертый. Я их курорт чуть в щепки не разнес от
возмущения.
— А вы не теряете оптимизма, Дмитрий Константинович, — вновь одарил меня
лучезарной улыбкой Петров. — Похвально!
— О чем вы говорите, Валерий Маркович! Нашли, блин, оптимиста! Я типичный
представитель племени этих нудявых спиногрызов. Пессимист я. Вот вы со мной
вежливо разговариваете, пиво вот и все такое. Словом, по людски обращаетесь. А
знаете, что я о вас думаю? Сказать?
— Ну-у, скажите, — не совсем уверенно ответил кандидат в мои клиенты.
— А я думаю, что вы типичные бандиты и по вам давно тюрьма плачет.
Представляете?! А вы говорите — оптимизм? Оптимизмом здесь и не пахнет.
Накал лучистых глаз Петрова поубавился ровно наполовину. А через его
показную вежливость и манеры лакея какого-нибудь второсортного борделя
проступила его подлинная сущность, я бы даже сказал, зверинный оскал.
— За такие слова можно и ответить.
— И отвечу. Я не боюсь ответа. Мне нечего скрывать от соотечественников.
Дмитрий Беркутов чист и прозрачен, как слеза Бога нашего Иисуса Христа, невинно
убиенного такими же палачами, как вы. А вот что ты, Валера, ответишь, когда суд
тебя спросит:
А все ли ты сделал правильно в этой жизни? И не жжет ли тебя
позор за мелочное прошлое?
Что ответишь, я тебя спрашиваю? Не жжет? Нет? Что
молчишь? А ведь отвечать рано или поздно придется.
После мой пламенной обличительной речи, лицо моего визави стало
бледно-зеленым, покрылось трупными пятнами, руки скрючились и, издав какой-то
булькающий звук, он натурально сдох. Шутка. Мечта идиота. Нет, Петров продолжал
сидеть как ни в чем не бывало. Правда прежний лоск с него осыпался, как осенняя
листва с красавицы березы, а в остальном он держал марку. Слабонервных мафия не
держит на службе.
— Будет у меня там, впереди, что или нет, покажет время, глубокомысленно
изрек Петров. — А вот вам, Дмитрий Константинович, я гарантирую неприятности в
самое ближайшее время. Уж не обессудьте.
— Спасибо за заботу, Валерий Маркович! А то я уже, грешным делом, стал
беспокоиться — будут у меня неприятности или нет? Они придают остроту жизни,
оправдывают смысл земного существования.
— Да вы философ! — усмехнулся Петров.
— Будешь тут с такими вот, — проворчал я.
— Успокойтесь. Все у вас будет, и острота, и смысл.
— Спасибо, Валерий Маркович! Я вам это век на забуду… А где это мы
торчим?
— В смысле, находимся?
— Ну да. В смысле, торчим?
— В аэропорту Волгограда.
И тут я допустил непростительную, на мой взгляд, ошибку, о которой потом
очень сожалел. Ведь этим ребятам не скажешь, что я такой умный и до всего сам
додумался, они все равно этому не поверят, а будут упорно, не щадя сил и
времени, добиваться — кто меня информировал, где на каком уровне у них
произошла утечка. Все это будет потом. А сейчас я сказал буквально следующее:
— Что же мы мотаемся по стране, как бедные родственники? Неужели ваш
богатенький шеф не смог выписать отдельный самолет?
— Это вы о ком, Дмитрий Константинович? — отчего-то шепотом спросил
Петров и даже закосил, как Тушканчик.
— Ишь, о ком? Об олигархе вашем?
— Не понимаю, — пожал он плечами. — Вас кто-то явно неверно информировал
(Ну, а я о чем говорил?!) и вы принимаете нас за кого-то другого. Ни о каком
олигархе мы не имеем ни малейшего понятия. — Глаза у него сделались жутко
нехорошими.
Ё-маё! Ну не придурок ли! — сказал я себе. — Мало ему того, что есть.
Обязательно нужны новые осложнения. Правильно говорят, — если человек идиот, то
это надолго. Определенно
.
И так я себя занеуважал после этого, что даже говорить расхотелось.
— Не берите в голову, Валерий Маркович, это я пошутил, — врубил заднюю
скорость, но понял, что слшком поздно — наезд на неприятности мне был обеспечен
и где-то по большому счету даже гарантирован. Понял это и слуга того господина
олигарха, который самый большой сукин сын. А каков поп, таков и приход.
Сочувственно рассмеялся, развел этак ручками и с удовольствием, обсасывая
каждую буковку, будто сладкую конфетку монпасье, проговорил:
— Ваша беда, Дмитрий Константинович, в том, что вы и так слишком много
знаете, а хотите знать ещё больше. Нехорошо это, нескромно.
Возможно оттого, что я сам только-что здорово лопухнулся, или потому, что
этот самопровозглашенный офицер ФСБ стал учить меня правилам хорошего тона, а
может быть здесь сыграли роль многие причины и обстоятельства последнего
времени, но только я совершенно потерял всякий контроль над собой.
— Фу ты, ну ты ножки гнуты! — саркастически рассмеялся я. — И в кого ты
такой умный, скромный ты наш?! От твоей скромности у меня до сих пор башка
раскалывается. У тебя какое-то болезненное восприятие действительности. Уж не
параноик ли ты, Валера. Тогда тебе лечиться надо. И чем скорее, тем лучше.
Болезнь ни в коем случае нельзя затягивать. И не надо меня учить скромности,
дядя! Я и сам могу этому научить любого. Ничего, ещё не вечер, лелею надежду,
что мне предоставиться возможность доказать — кто есть кто, кто герой, а кто
так себе, дерьмо собачье, не более того.
Кажется, я наговорил на большущие неприятности в скором будущем. И вот
что характерно, чем я больше зверел и негодовал, тем больше улучшалось
настроение у господина Петрова. Его породистое лицо вновь было лучезарным и
безмятежным. Он понял, что крутой сибирский уокер, вовсе не крутой, если из-за
ерунды ведет себя как какая-нибудь нервная институтка.
— Фу, как грубо! — сказал он с сожалением. — Я, Дмитрий Константинович,
был о вас лучшего мнения.
— Я тоже, — хмуро пробурчал я.
— Что — тоже? — не понял Петров.
— Я тоже был о себе лучшего мнения.
— Оригинально! — рассмеялся Петров.
Но тут, слава Богу, объявили рейс на Москву и свой позор я переживал в
одиночку.
В Москве у трапа самолета нас поджидал почетный эскорт из двух черных
Волг
. Я, дуралей, ещё подумал:
Совсем мафия обнаглела! Никого не боиться
. В
одну
Волгу
сел я с молчунами, в другую — Петров. Там ещё кто-то сидел, но
из-за тонированных стекол я рассмотреть не смог.
И мы поехали. И… приехали! Вопрос на засыпку: куда бы вы думали? Ни за
что не догадаетесь. На Лубянку!
Ни фига, блин, заявочки, да?! Мамочка родная, роди меня обратно. Это что
же получается? У них все схвачено, за все заплачено! Так что ли? Что это все
значит? А значит это, что мы уже давно, даже не по уши, а по самую маковку
сидим в дерьме и выбраться из него без посторонней помощи у нас нет никакой
возможности. И если прежде героически борясь с мафией, как говорится, не щадя
живота своего, я всегда ощущал за спиной мощь родного государства. То с кем я
буду, извините-подвиньтесь, бороться сейчас? С самим государством? А не слишком
ли хил я здоровьем для такой борьбы? И тут я понял до какой степени неправ. Мы
с парнями во главе с нашим замечательным шефом и генералом от прокуратуры
Ивановым боремся не с государством, а за государство, власть в котором временно
захватили разного рода дешевки, купленные на корню сосновскими, лебедевыми и
прочими олигархами, разбогатевшими на тотальном и совершенно бессовестном
ограблении народа. Но так не может долго продолжаться. Иначе… Иначе, туши
фонари, будет полный мрак. Неужели мы окончательно профукали страну? Жуть! А
ещё кричали:
Эра милосердия! Эра милосердия!
Крикуны! Пачкуны! Бумагомаратели
гребанные! С кем говорить о милоседии? С сосновскими и лебедевыми? Они с
удовольствием это послушают. Они любят слушать о милосердии там, о гуманности,
человеколюбии, сердечности и прочем, держа фигу в кармане. Нет, не до
милосердия и гуманизма сейчас. Как говорится, — не до жиру, быть бы живы. Этих
гаденышей надо бить без всякой пощады и сожаления, бить, чтобы другим не
повадно было, бить до тех пор, пока не сдохнут. И вот тогда… Тогда мы и
поговорим об этом… Как его? Ну, только-что я его называл, красивое такое
слово?… О милосердии, вот. А я брошу ругаться и буду говорить исключительно
красивые и исключительно литературные слова. Честно.
А потом мы поднялись на шестой этаж и протопали по длинному коридору до
двери с номером 67. Других обозначений на ней не было. Петров открыл дверь
ключем. Кабинет от коридора отделял небольшой тамбур и две двери.
Моих криков не будет слышно
, — отметил я про себя как бы между прочим.
Петров окинул кабинет взглядом, будто хотел убедиться, все ли на месте и,
проговорив:
— Ну, вы тут потолкуйте, — вышел.
И только тут я по настоящему рассмотрел молчунов-мастодонтов и мне стало
совсем скучно. Нет. это не люди, это биологические машины, специально
изготовленные для членовредительства. Определенно.
И вот один из них, тот, кого Петров называл Сашей, стал говорить:
— Ну что, артист, будем признаваться или как?
— Вы, ребята, сначала скажите, в чем я должен признаться? Я со своей
стороны обещаю рассмотреть ваше предложение и подумать.
— Ты, Саша, разве не видишь, что он над нами издевается, — заговорил и
второй мастодонт.
И я понял, что никакого допроса, на который я надеялся, не будет. Он
программой этих ребят не предусмотрен. Их задача была проста, даже тривиальна —
избить меня до полусмерти. Зачем и почему? — они не задумывались. Значит так
надо. Начальство знает.
Жираф большой, ему видней
. Вот именно.
И они не спеша, основательно принялись за дело. Это был не допрос, а
сплошной мордобой. Сначала один держал меня за плечи, не давая упасть, а второй
отрабатывал на мне удары, как на боксерской груше. Затем они менялись местами.
Были и перерывы. Они садили меня в кресло и Саша спрашивал:
— Ну что, артист, будем признаваться или как?
— Ребята, — жалобно шлепал я разбитыми губами, пытаясь достучаться до их
каменных сердец, — как вам не стыдно?! Вы же присягу принимали. А кому служите?
Я ведь такой же оперативник, как и вы. За что же вы меня?
— Саша. ты же видишь, что он над нами издевается, — говорил второй. В
процессе нашего плотного контакта я выяснил, что его зовут Игорем.
И мое избиение продолжалось. Били они профессионально и равнодушно, будто
выполняли пусть не любимую, но необходимую работу. И я на них по большому счету
даже не сердился. Им дан приказ. Они его выполняют. Только и всего.
А потом я потерял сознание.
Утром Олег Дмитриевич предложил съездить за Ириной и привезти её на дачу.
Калюжный согласился и пошел звонить жене, чтобы предупредить. Но телефон не
отвечал.
Странно, где же она может быть в семь часов утра?!
— с тревогой подумал
он. Он подождал с полчаса и вновь позвонил — тот же результат. И Эдурад
Васильевич понял, что с женой что-то произошло. Воображение рисовало самые
страшные картины, так как он знал с кем имеет дело.
Друганов его сообщение встретил внешне спокойно, сказал:
— Не нужно, Эдик, паниковать раньше времени. Вполне возможно, что в
квартиру попытались проникнуть и она вызвала милицию.
— В таком случае, где она? Почему её нет в квартире?
— Ну мало ли, — пожал плечами Олег Дмитриевич. — Может быть она сейчас в
милиции, дает объяснения. Давай немного подождем.
Калюжный позвонил домой перед обедом. Телефон молчал. Он послонялся по
Золотой горке, выпил пива. Тревога за судьбу жены с каждой минутой все
нарастала. Теперь он был больше чем уверен, что её либо убили, либо захватили в
заложницы и скоро предъявят ему свои условия. Каковы будут эти услович он знал
заранее. Когда он позвонил через час, то услышал, наконец, испуганный,
несчастный голос Ирины:
— Эдик, это ты?!
Эдуард Васильевич испугался и повесил трубку. Теперь отпали все сомнения
— жена схвачена бандитами. Жена никогда прежде не называла его уменьшительно,
почему-то считала, что это не имя, а собачья кличка. Они сломили её
сопротивление и заставили им помогать. Калюжный представил, что пришлось ей
вынести и совсем пал духом.
Друганов его действия не одобрил, сказал с осуждением:
— Экий ты, Эдик, трус! Хочешь ты этого или нет, а связываться с ними все
равно придется. Иначе, как мы узнает, чего они хотят. Представь, каково сейчас
ей приходится.
— Что вы предлагаете?
— Иди и звони снова. Узнай, чего они хотят.
— Как ты не понимаешь, дядя Олег, что Ирина в любом случае обречена?! Они
её используют, а потом убьют. Она им нужна лишь для того, чтобы связаться со
мной. Как они это сделают, они тут же могут её убить.
И бывший летчик-испытатель, может быть впервые в жизни, растерялся.
— Что же делать?! — спросил он беспомощно.
— А я знаю? — ответил Калюжный вопросом. — У меня и так голова буквально
чугунная от всего этого.
В конце-концов они решили дождаться следующего утра.
А под утро их разбудил вой милицейской сирены. Калюжный вскочил, выглянул
в окно и увидел напротив ворот две
Воги
и микроавтобус
УАЗ
.
Ну вот, все само-собой решилось!
— с облегчением подумал Эдуард
Васильевич. Ночью к нему самому приходили мысли обратиться за помощью в
милицию. А они, будто их подслушав, сами приехали. Скорее всего и Ирина у них.
Это упрощает его задачу.
Калюжный спокойно оделся, вернул браунинг Друганову.
— Спасибо, дядя Олег! Похоже, он мне больше не понадобиться.
— А почему здесь милиция? — спросил тот. — Они что, в курсе всего?
— Вряд ли. Вероятнее всего они разыскивают меня, как подореваемого в
убийстве Татьяничевой.
— Кого?
— Нашего заместителя прокурора. Наш прокурор постарался.
И будто в подтверждение слов Калюжного раздался властный голос по
мегафону:
Гражданин Калюжный, сдавайтесь! Сопротивление бесполезно! Дача
окружена
.
К чему только они устроили весь этот цирк?
— равнодушно подумал Эдуард
Васильевич, выходя на крыльцо. И тут же получил сильный удар сзади по голове,
от которого потерял сознание.
Пришел в себя он лишь в машине. Рядом сидел молодой сотрудник в форме
старшего лейтенанта. ещё один одетый по гражданке на переднем сидении. Стоило
лишь Квалюжному пошевелиться, как в затылке запульсировала сильная боль. Он
невольно застонал. Сидящий на первом сидении обернулся, весело проговорил:
— Очухался, козел! Думал, что мы тебя не найдем, да?
У него было широкоскулое и довольно симпатичное лицо сильная шея борца.
Вот только глаза… Темно-карие глаза были нехорошими, лютыми. Очень даже
нехорошими. Человек с такими глазами просто не мог быть порядочным. И Калюжный
понял, что этот сделает все, чтобы допиться от него признательных показаний.
— Зачем вы меня ударили?
— Ударили?! — почти искренне удивился оперативник. Обратился к своему
коллеге, сидящему рядом с Калюжным: — Саша, ты его бил?
— Нет, — ответил тот.
— Ну, вот. И я не бил. Что-то ты путаешь, гражданин прокурор. Это тебе
очевидно приснилось. — Он нагло рассмеялся.
Калюжный счел за лучшее промолчать. Но это не устроило оперативника.
— Почему молчишь, прокурор?
— Я не знаю кто со мной разговаривает. Может быть вы бандиты?
— Ах, какие мы обидчивые! — издевательски проговорил оперативник. —
Порошу покорнейше меня извинить. Разрешите представиться. Заместитель
начальника отдела уголовного розыска майор милиции Коломиец Антон Борисович.
Будут какие вопросы, пожелания? — Коломиец вновь рассмеялся.
— Почему вы разговариваете со мной в таком тоне? — вопросом ответил
Калюжный.
— Ну вот, теперь ему мой тон не нравится, — вздохнул майор. — Ты слишком
капризен, прокурор. Саша, поговори с ним другим тоном.
Старший лейтенант коротко размахнулся и ударил Калюжного в живот. Удар
был настолько силен, что Эдуард Васильевич испугался, подумал что внутри что-то
лопнуло — настолько была сильна боль, перехватило дыхание.
— А такой тон тебе понравился? — вовсю веселился Коломиец.
— Палачи! — с трудом выдавил из себя Калюжный.
— Саша, выпиши ему ещё за оскорбление при исполнении.
От второго удара у Калюжного попылыли перед глазами радужные круги. И он
с тоской подумал, что эти два подонка обязательно выбью из него признательные
показания. Он не сможет долго терпеть эту адскую боль.
— Не надо меня бить. Пожалуйста! — униженно попросил Эдуард Васильевич.
— Вот это другой разговор, — удовлетворенно проговорил майор. — А то —
палачи
! Этак можно договориться до больших неприятностей. Саша только малость
размялся. Ты, прокурор, ещё не знаешь, как он может делать это по настоящему. Я
прав, Саша?
— Конечно, шеф, — отозвался тот, ухмыльнувшись.
— Вот видишь, прокурор! —
обрадовался
Коломиец подтверждению своих
слов. — Причем, делает он это настолько профессионально, что ни один эксперт не
прикопается. Я прав, Саша?
— Конечно, товарищ майор.
— А знаешь, прокурор, чего Саша особенно не любит?… Ты почему молчишь,
прокурор, когда тебя спрашивает милицейское начальство. Больно гордый что ли?
— Я слушаю. — Калюжный чувствовал, что ещё чуть-чуть и он расплачется от
всего этого издевательства.
— Это хорошо, что слушаешь. Это правильно. Чтобы потом не было претензий.
Так о чем это я? — продолжал куражиться майор. — Ах, да. Вот я и говорю — наш
Саша особенно не любит, когда ему вешаеют лапшу на уши. Скажи, Саша?
— Точняком, шеф! — подтвердил старший лейтенант. — Я очень этого не
люблю. Когда мне
лапшу
— я натурально зверею.
— Вот видишь, прокурор. Так-что ты хорошенько это запомни, чтобы без
всяких обид. Понял? — Не дождавшись от Калюжного ответа, угрожающе переспросил:
— Так понял или нет?!
— Понял, — обреченно ответил тот.
В Заельцовском райуправлении Коломиец объявил Эдуарду Васильевичу, что он
задерживается по подозрению в убийстве заместителя транспортного прокурора
Татьяничевой Маргариты Львовны и оформил протокол задержания. После чего,
Коломиец и старший лейтенант отвели Калюжного в пятнадцатый кабинет, майор
запер его на ключ, и, строго глядя на подозреваемого, указал на стул за
письменным столом и деловито сказал:
— Садись. Пиши.
— Что писать? — не понял Калюжный.
— Ты что тут мне прикидываешься, сученок?! — взревел майор. — Явку с
повинной пиши. Как ты угрохал бедную женщину.
— Послушайте, Антон Борисович, неужели же вы действительно верите в то,
что говорите? — попробовал было вразумить майора Калюжный. — Ведь это же
абсурд! Я даже не знаю как и при каких обстоятелствах убита Магарита Львовна.
Поэтому, если бы я и согласился написать эту самую явку, то я даже не знаю о
чем писать.
— Так, значит, так! — Выдохнул Коломиец. Он снял с себя ветровку. Под ней
оказалась тонкая тенниска, рельефно подчеркивающая бугры тренированных мышц
майора. — Ты слышал, Саша? — обратился он к своему помощнику. — Этот козел
опять меня не понимает. Я уж и не знаю, как с ним разговаривать. Похоже, он
только одного тебя понимает. Займись.
— Как скажешь, шеф, — нехорошо ухмыльнулся старший лейтенант и двинулся
на Калюжного.
— Не надо, — пос
...Закладка в соц.сетях
