Жанр: Боевик
Страх 1-2.
...Понятно?
Но, похоже, теперь ему стало совсем ничего непонятно.
— А кто вы на самом деле? — озадаченно спросил брюнет.
— Какой вы, юноша, любопытный, — вздохнул я. — Вам непременно надо знать
все и сразу. Кто я на самом деле не знает даже моя мама. Она считает меня
добрым и отзвычивым. Но ваш босс с этим категорически несогласен. Он убежден,
что я вредный и опасный тип, портящий настроение олигархам.
Кажется, я заплел брюнету последние извилины. Он беспомощно оглянулся на
своего приятеля, стоящего у машины, будто надеялся, что тот ему поможет выйти
из запутанной ситуации.
— А где же Кольцов? — спросил он, теряя последние остатки мужества.
— Легендарный подполковник ФСБ Кольцов Павел Иванович давно почил в бозе,
— сказал я печально-торжественно. — И не надо реанимировать его из небытия. Он
этого не одобрит.
На брюнета уже было жалко смотреть. И если бы к нему на помощь не пришел
мастодонт Саша, он бы точняком дал деру. Определенно.
— Да он это, — сказал Саша.
— Кольцов?
— Ну?
— А он говорит, что он Беркутов?
— Ну. И Беркутов. Он же говорит, что тот и другой. Это так, — проговорил
Саша немыслимую для себя фразу.
Брюнет облегченно вздохнул. Но тут же вновь опечалился.
— А что это у вас с лицом? — спросил он меня.
— Сам не пойму, — пожал я плечами. — Шел по улице. Поскользнулся. Упал.
Потерял сознание. Очнулся уже вот таким. Ничего не понимаю! И физиономию у меня
вроде сугубо славянская. Может быть меня длинный нос подвел? Как вы считаете?
Но кажется я его уже достал окончательно и ему было совершенно наплевать
и на мою внешность, и на меня самого.
— Пойдемте, — проговорил он и направился к машине. Я потопал следом. Мы
сели в машину и поехали, судя по солнцу, куда-то на север. Через сорок минут мы
остановились перед огромным фешенебельным
замком
. Несмотря на внушительные
размеры и импозантный вид,
замок
, сложенный из красного отделочного кирпича,
выглядел несколько мрачновато,
Замок Дракулы
— тут же окрестил я его.
Затем меня провели в роскошный холл, посадили в кресло и сказали:
Ждите
. И я стал ждать, когда ясновельможный пан соизволят меня принять.
Ждать пришлось долго, больше часа. Но вот появился мой старый знакомый
брюнет и торжественно провозгласил:
— Идемте!
При близком рассмотрении олигарх показался мне ещё комичнее и нелепее,
чем выглядел на экране телевизора. А великолепие и красота кабинета лишь
подчеркивали его убожество. И глядя прямо и открыто в его маленькие бегающие и
насквозь лживые глазки, я подивился:
Неужели же люди, имеющие с ним дело, не
видят, что этому прохендею нельзя ни в чем доверять?!
Я бы такому даже личной
кошки не доверил — испортит. Определенно.
Но это он для других могущественный олигарх, а для меня — пустое место.
Детей мне с ним не крестить, денег мне его не надо, пусть ими подавится,
ублюдок, должностей — тоже. И вообще, пошел бы от к такой матери! Чтобы Дима
Беркутов стоял перед ним, как бедный родственник? Ну уж нет!
Вальяжной походкой я продефилировал через весь кабинет, сел в кресло за
приставным столом и, глядя нагло и открыто на сатрапа, сказал:
— Ну, что скажешь, дядя?
Сосновский конечно же был шокирован моим беспардонным поведением, но вида
не подал. Дьявол он на то и дьявол, что умеет скрывать свои чувства.
— Как вас того?… Зовут, ага?… Из головы… Все забываю. — Сухой и
неприятный голос олигарха чем-то напоминал стрекот сороки.
— Дмитрием Константиновичем меня, ага.
Но он вновь сделал вид, что не обратил внимания на мою очередную выходку.
— Это конечно… Здравствуйте!
— Здравствуйте!
— И зачем к нам в эту… в столицу?… Пожаловали?… Зачем, Дмитрий э-э-э
Константинович?
Это он надо мной, стало быть, издевается. Хочет показать, что я в полной
его зависимости, что он хозяин положения, а я так себе, недоразумение какое-то?
Дохлый номер, дядя! Не на того напал. Я таких убогих олигархов одной левой.
— Да вот, решил на тебя посмотреть. А то люди говорят:
Демон, демон
.
Дай, думаю, взгляну, никогда прежде демонов не видел. Любопытно. А теперь вот
вижу — никакой ты не демон, а Богом обиженный человек. Даже сочувствие к тебе
имею. Как только тебя, такого образину, жена терпит? Моя бы давно сбежала.
Факт!
Лицо олигарха пошло красными пятнами, а черные глазки выразили
растерянность и недоумение. Он явно не был готов к подобному повороту событий.
Это продолжалось около минуты. Но вот его лицо вновь стало умильно-благостным,
глазки заблестели веселостью и жизнелюбием. Глядя на меня он сокрушенно покачал
головой и укоризненно, но ласково, как разговаривают с непослушным ребенком,
проговорил:
— Зачем вы так, Дмитрий э-э-э… Не надо так… Со мной так… Не надо. Я ведь
все про вас. — Он похлопал рукой по папке. — Вот тут все… Про вас. Все.
— А что там
все про вас
может быть? Дмитрий Беркутов чист перед законом
и людьми, чего бы не сказал о некоторых других субъектах Российской Федерации.
По ним, по этим субъектам, давно веревка плачет.
И снова Сосновского на какое-то время заклинило. Но он вновь очень быстро
преодолел стопор. Печально улыбнулся и как прежде покачал своей
милой
головкой одноглавого дракона.
— Ну, зачем же. Дмитрий э-э-э… так?… О моих людях так?… Неуважительно?
Зачем?… Они тут много чего… Зря вы. Очень того… Любопытно, ага. — Он раскрыл
папку и рассматривая её содержимое, меленько захихикал. — Экий вы тут… Герой
какой!… Вот бы ваша жена… Посмеялась бы, ага.
Или этот лысый черт блефует, или действительно подготовил мне какую-то
подлянку? Но я-то точно знал, что последнее время был чист не только перед
законом, но и перед собственной женой.
— Разрешите полюбопытствовать? — Я протянул руку, будто просил у олигарха
подачку.
— Это конечно… Это, пожалуйста, ага. — Он передал мне пачку фотографий.
Стоило лишь на них взглянуть, как мне стало так муторно на душе, что
захотелось унестись далеко-далеко от всего этого безобразия, от этого хренова
олигарха — пародию на человека, от его мерзостей и гнустостей. Но фотографии
жгли мне руки и не позволяли сбежать от жуткой действительности.
— Туфта это, начальник! — ошарашено выдавил я из себя, от растерянности
употребляя лагерный жаргон.
— Фу, как! — скорчил брезгливую мину Сосновский. — Некрасиво как… Почему
же, я извиняюсь… Когда вот они… Фотографии — вот? Это ведь того… Документ, ага.
Фиксация, можно сказать… Событий, можно сказать. Зря вы, Дмитрий э-э-э… так-то.
Зря.
Я уже и сам понимал, что зря. Крыть мне было нечем. Это называется —
приехали! Ни фига, блин, заявочки! Это что же получается?! Если ты даже
кристально чист и изнутри и снаружи, так чист, что даже поскрипываешь, как
накрахмаленная скатерть, то это ровным счетом ничего не значит. Эти шакалы так
тебя вываляют в дерьме, так обольют помоями, что потом век не отмоешься.
Определенно. Так вот отчего у меня башка раскалывалась? Они напичкали меня
какой-то дрянью и заставили
танцевать
стриптиз. Фотографии были яркими,
красочными, впечатляли. На двух из них я в салоне самолета напропалую целовался
с хорошенькой стюардессой. На восьми остальных я весь голенький, аки Адам до
рождения Евы, в разных позах и положениях был заснят в компании двух пышнотелых
девиц. Но больше убеждали даже не эти девицы, а многочисленные синяки и ссадины
на моем теле. Все ясно — герой не выдержал пыток, сломался, а теперь утешается
в объятиях сладострастных путан. Да-а, дела-а! Дела, как сажа бела. Уверен, что
у них и видеокассета есть со всем этим безобразием. Специалисты!
— Очень впечатляет! — вынужден был я согласиться. — Этот тип, — я указал
на фотографии, — до того на меня похож, что даже я стал сомневаться — я это или
не я?
— Вы это, Дмитрий э-э-э… Вы, ага.
— Нет, смею утверждать, что это не я. У меня на два сантиметра длинней. Я
свои размеры знаю. Показать? — Шутка получилась грубой, пошлой и плоской, как
коровья лепеха. Я стремительно деградировал прямо на глазах.
— Ну, зачем же того… — брезгливо поморщился олигарх. — Некрасиво это,
ага… Нехорошо.
Я молча вернул ему фотографии. Мне стыдно было за себя и за того парня,
который на фотографиях. Что они, гады, с ним сделали?! Он так любил свою жену,
так ей был предан! Боже, если ты есть, то покарай нечестивцев!
Но как оказалось, это была лишь прелюдия к спекталю под названием:
Маленький капут
или
Бедный мент в пасти у дракона
.
Сосновский пошелестел бумагами в папке, вытащил на свет одну из них и
стал читать. Читать он научился лучше, чем говорить.
—
Начальнику следственного управления прокуратуры Новосибирской области
государственному советнику юстиции 3 класса Иванову С.И. от гражданина
Варданяна Алика Ивановича
…
— Не надо, — попросил я, так как боялся, что мое бедное сердце не
выдержит такого позора и взорвется.
— Ну, отчего же… Очень того… Любопытно, ага… Как в этом… Как его? Кино…
Как в кино. Замечательно!
И чтобы дать выход скопившейся во мне отрицательной энергии, я заорал
благим матом:
— Не надо больше кина, начальник! Я это кино уже видел. Ты потом дома
бабе своей будешь кино крутить.
Сосновский прекрасно понимал, что я сейчас испытываю и буквально
наслаждался минутой торжества.
— Ну, если не хотите… Кино не хотите. Можно того… Послушать можно. —
Олигарх нажал на одну из кнопок телефона. — Алик Иванович, ты нам того… То
место, ага… Организуй, ага.
И тут я услышал собственный бодрый и самонадеянный голос:
А как же, Алик Иванович, наша фирма веников не вяжет и, в отличии от
вашей, проколов не допускает. За такие проколы нас бы давно выгнали с работы
,
Это был глубочайший нокаут по всем правилам профессионального бокса.
Такого со мной ещё не было. Определенно. Я даже не мог придумать себе
определения, — все они казались слишком безобидными для меня.
В Центр ушла телеграмма:
Олигарх — Юстасу. Алексу капут. Оказался полным
болваном. Присылайте следующего
. И это уже никакая не шутка. Болван и есть.
Причем, не просто болван, а самонадеянный болван! А такой опасен вдвойне. Его к
оперативной работе на пушечный выстрел не надо подпускать. Крутой уокер, крутой
уокер! Ха-ха! Крутой кретин! Как же они меня красиво сделали! Молодцы! Раньше
мне такого бы и в кошмарном сне не приснилось. А я-то считал, что поймал
Варданяна на голый крючок. Дурачина я простофиля! Это он меня на голый крючок
поймал. А он-то как раз молодец, разыграл все как по нотам. Они внимательно
изучили все мои
подвиги
и поняли, что мужик я нахрапистый и привык все решать
кавалерийским наскоком, покажи противник слабину, и я тут же начну его
вербовать. На этом они меня и поймали. По существу, я действовал по тому же
сценарию, что и на Кавказе. Хитрый лис Сосновский это учел и построил мне
большущую фигуру из трех пальцев. Это называется — довыступался! Что же теперь
будет? То, что ничего хорошего, это определенно.
— Чего того?… Дмитрий э-э-э… Молчите чего?
— А что того… Говорить, ага… Сделали вы меня. По всем статьям сделали,
мать вашу!
Сосновский неожиданно вскочил, засучил перед собой кулачками, даже топнул
ножкой. Закричал гневливо:
— Не сметь!… Мою мать!… Не сметь!
— Хорошо, не буду, — тут же согласился я.
Олигарх выскочил из-за стола и меленькими шажками пробежался взад-вперед
по кабинету. Боже, до чего же он ужасен! Этакий страшилка из детских комиксов.
Сотворила же природа подобное
чудо
, будто специально для того, чтобы
отравлять людям жизнь. В нем буквально все, начиная от нелепой фигуры и кончаю
мозгом работающим в системе синхрофазотрона, подчинено именно этой цели.
Осознает ли он сам это? Вряд ли. И никакой управы нет на этого черта. Прошлый
раз, расследуя дело Кудрявцева, Сергей Иванович начал было к нему подбираться,
но Генеральная прокуратура тут же дала по рукам — не лезь не в свое дело.
Точно, у него везде все схвачено, за все заплачено. Как же быть? Может быть
взять вон ту массивную хрустальную пепельницу да шарахунуть его по лысой башке
— освободить Россию от этого демона? Впрочем, это мало что даст. Его место
займет другой такой же. А из этого продажные журналисты сделают национального
героя, пострадавшего за интересы страны. Определенно. И многие молодые толпами
побегут в сосновские. Нет. здесь нужно что-то иное. Но вот что? Моим слабым
умишком вряд ли можно что-то придумать.
Сосновский ещё пару минут побегал по кабинету, выпустил пар, успокоился,
вернулся за стол. Покачал укоризненно головой и даже погрозил мне пальчиком.
— Экий вы, Дмитрий э-э-э…
Мне до чертиков уже надоело это эканье и я подсказал:
— Константинович.
— Ну да… Это конечно, ага… Нехорошо так, Дмитрий э-э-э…
— Константинович.
— Нехорошо это, Дмитрий Константинович… Выражаться. Нехорошо.
— А я не выражаюсь,
— Нет, выражаетесь… Я же собственными этими… Ушами этими… Слышал.
— Как же ты меня притомил, олигарх, — устало проговорил я. — Пошел бы ты
тогда к такой матери! Общение с тобой сделает из меня неврастеника.
Определенно.
Сосновский рассмеялся, будто я сказал что-то очень смешное. Вероятно
олигарх любил, когда лиди выказывают перед ним слабость.
Он вновь нажал на кнопку на пульте телефона и сказал:
— Два кофе.
Через пару минут бесшумно вошел невысокого росточка симпатичный молодой
человек с подносом в руках, выставил на стоящий в углу кабинета круглый столик
две чашки кофе и вазу с фигурным шоколадом и так же бесшумно вышел.
Я уже отметил, что в постоянном окружении Сосновского были все люди
невысокого роста. По всему, он не любил высоких. А я был именно из таких.
— Давайте, Дмитрий э-э-э…
— Послушайте, Виктор Ильич, — не выдержал я, — в таком случае называйте
меня просто Димой.
— Ага. Совершенно нет памяти на эти… На имена, ага… Совершенно, —
пожаловался мне олигарх. — Давайте по чашке… И того… Потолкуем ага.
Мы перешли в угол кабинета и стали пить кофе в полном молчании. Я устал
от позора, Сосновский — от триумфа. Наконец, кофе был выпит и я, спросив
разрешения у хоязина, закурил. Я терялся в догадках. Что ещё задумал этот
хитрый лис? С
приговоренным к расстрелу
он вряд ли стал бы распивать кофе.
Путем шантажа склонить к предательству? Нет, он не такой наивный, должен
прекрасно осознавать, что такое не пройдет ни при какой погоде. Тогда, что?
Приготовил очередную подлянку? Может быть у него сегодня день смеха?
— А что бы вам того… не поработать на этого… На меня не поработать? —
вдруг сказал Сосновский.
Предложение было настолько неожиданным, что я буквально онемел от
изумления, Теперь я понимал ещё меньше чем когда бы то ни было. Зачем ему это?
Ему что, некому подлянки делать? По-моему, он их утраивает всей стране и
довольно регулярно.
— Почему вы того… Молчите почему?
— Я посчитал, что вы неудачно пошутили.
— Нет, я это… Серьезно это. Так как?
— И в каком же качетве? Если в качестве боксерской груши для ваших ребят,
то нет, я не согласен.
— Зачем же… Приличную найдем… Должность приличную… Сколько вы там… —
Олигарх отчего-то показал на окно. — Получаете? Сколько?
— Мне вполне хватает, — ответил я уклончиво. — И потом, я же не из-за
денег, а по идейным соображениям.
— А, бросьте! — пренебрежительно махнул рукой Сосноывский. — Чего уж тут…
Передо мной?… Чего? Я в десять раз больше, ага… Машину… Квартиру… Все будет…
Сразу будет. Так как?
— Я не могу вот так, с кондачка решить такой важный для себя вопрос, —
ответил я, пытаясь выиграть время и все как следует обмозговать. Я был
настолько напуган предыдущим, что очень не хотел оказаться по своей глупости в
новом дерьме.
Сосновский неожиданно легко со мной согласился.
— Это конечно… Это я понимаю… Надо подумать… Думайте… Надумаете, я
всегда… К вашим этим… Услугам вашим, ага… Всегда, так сказать. — Сосновский
встал. — Не смею того… Задерживать, ага.
Полный противоречивых чувств я покинул кабинет олигарха. Не верил я этому
черту лысому, ни одному его слову не верил. Определенно.
Меня вернули на базу отдыха, где я продолжил мыслительную деятельность,
если то, что я ношу на плечах, ещё способна родить что-то конструктивное. Вряд
ли. Но надо попытаться. Иной альтернативы у меня нет. Да, здорово я отличился.
Так отличился, что этот позор теперь до конца дней моих будет приходить ко мне
в кошмарных снах. Меня эта дура молохольная эйфория подвела. Что б ей пусто
было. Раскудахталась зараза:
Ах, какой умный! Ах, какой замечательный! Ах,
какой крутой парнишка! Прям сибирский уокер!
И ведь по прежнему опыту знал,
что стоит только послушать эту дуру, как окажусь в дерьме. Но, похоже, что
прежний опыт лишь Сосновскому полезен, а Беркутову он до лампочки. Учит этого
бедолагу жизнь, учит, а ему все, что об стенку горох — то поступит в партию, то
наступит в дерьмо. Ну да ладно, хватит самокритики, пора думать о том, как без
посторонней помощи выбраться из пасти дракона.
Итак, почему олигарх мне предложил трудоустройство? Я вроде бы не
безработный и в его благотворительности не нуждаюсь. Допустим, что я откажусь.
Что тогда будет? Тогда он, как пить-дать, меня убьет. Вернуть меня в таком виде
жене и родному коллективу ему совесть не позволит. И что же все это значит? У
меня нет иной альтернативы, как согласиться, так что ли? Похоже, что так. И все
же, зачем я со своим кляйне маленьким умишком ему понадобился? Ведь кажется
одержал надо мной полную и безоговорочную победу, наплевал в душу, уничтожил,
как личность, насладился моим унижением. Чего же еще? О чем ещё может мечтать
такой человек, как Сосновский? И мало-помалу я начинаю понимать психологию
олигарха. Да, ему все это мало. Ему надо окончательно сломить мою волю и
превратить в своего раба, в живой ходячий экспонат своей власти, могущества и
изворотливости ума, умеющего превращать даже самого строптивого в последнее чмо
и ничтожество. Чтобы, проводя очередную делегацию по залам своего дворца, он
мог указать на меня и снисходительно сказать:
А это мой раб Дима. Когда-то был
ну очень строптивым, даже пытался со мной воевать. А теперь видите, что от него
осталось? Дима, ко мне! Сидеть! Лежать! Лизни у того дяди ручку. Укуси вот ту
тетю за задницу. Молодец!
Да, похоже, именно в этом все дело. Главное — понять
психологию противника. Это уже кое-что. А затем уметь её использовать с пользой
для себя. Это мне ещё предстоит. Так что, ничего ещё не кончено, господин
хороший, олигарх ты занюханный. Мое согласие на тебя вкалывать, будет началом
твоего конца. Это я тебе обещаю и где-то по большому счету даже гарантирую.
Определенно.
Глава десятая: Будьте вы все прокляты!
Ночью Калюжный завернул труп жены в старенький ковер, отвез на
Гусинобродское кладбище и закопал между свежих захорониний, отметив место двумя
зарубинами на березе.
Он постоял над тем местом, где спрятал труп жены, поплакал, чуть слышно
проговорил:
— Прости меня, Ирина! Ты ведь знаешь, что я это делаю ради спасения
нашего сына. Даст Бог, когда-нибудь я смогу похоронить тебя по-человечески. Я
очень на это надеюсь. Спи спокойно, моя хорошая!
Вернувшись домой, Эдуард Васильевич попытался уснуть. Но сон не шел. Он
вообще потерял способность спать. Его мозг и тело буквально изнывали от
усталости, но он ничего с собой не мог поделать. От двух таблеток демидрола
лишь немного онемело во рту. Только и всего. Может быть выпить? Нет, это сейчас
исключено.
Утром он стал ждать звонка. Но в одиннадцать не позвонили. И воображению
Калюжного стали рисоваться картины, одна страшнее другой. Звонок раздался в
половине двенадцатого. Эдуард Васильевич схватил трубку.
— Алло! Я слушаю!
В трубке раздался ровный, даже приятный баритон:
— Это хорошо, что слушаешь. Судя по твоим действиям, ты принял наши
условия, наши правила игры? — мужчина снисходительно рассмеялся.
— Да-да, конечно, не извольте беспокоиться. Я все сделаю, как вы того
требуете, — заикивающе, даже как-то по-лакейски, проговорил Калюжный.
— У тебя нет иного выхода, дружище, — резюмировал баритон.
— Да-да, конечно, — тут же согласился Эдуард Васильевич.
— Где кассета?
— У меня.
— О ней кто-нибудь знает?
— Нет, не беспокойтесь. Ни одна живая душа.
— Мертвые нас не интересуют, — мрачно пошутил мужчина. — Сегодня ровно в
четыре доставишь её на вокзал Новосибирск-Главный и отавишь в 192 камере.
Записывай номер кода.
— Нет-нет, я так не могу! — заволновался Калюжный. — А как же Анатолий?!
— Ты почему перебиваешь собеседника, не выслушав до конца? Это невежливо…
Так вот, в камере ты найдешь ответ на волнующий тебя вопрос. Понятно?
— А где же гарантии, что с ним ничего не случилось?!
— Мы тебе не ателье по пошиву верхней одежды, гарантий не выдаем, — вновь
пошутил баритон и весело рассмеялся, посчитав шутку удачной.
— Но как же так?! Ведь вы же обещали?! — беспомощно проговорил Калюжный.
— Никто тебе, дружище, ничего не должен. Ты и так выполнишь все наши
условия без всяких гарантий. У тебя просто нет выбора.
— Но только, пожалуйста, очень вас прошу… Анатолий, он единственный у
меня… Я отчего-то по вашему голосу чувствую, что вы меня понимаете и
сочувствуете мне. У меня никого другого на свете… Вы меня понимаете?
— Какой же ты нудный, приятель, — вздохнул мужчина. — Записывай код.
— Ага, я сейчас. Вот только ручку… — Калюжный заметался по комнате в
поисках авторучки, но все они, как назло, куда-то запропастились. Наконец,
вспонил, что авторучка есть в его нагрудном кармане. Подскочил к телефону. —
Да, говорите, я слушаю.
— 29584. Записал?
— Да. Спасибо!
— В таком случае, прощай, дружище.
И Калюжный услышал в трубке короткие гудки. Он прижал трубку к груди и
заплакал. Наступал момент, когда на карту ставилось все, вся его жизнь. И
горячо, сбивчиво, будто читал молитву, стал говорить:
— Господи! Помоги! Сохрани жизнь моему сыну, Господи! Отведи от него беду
и защити. Если Тебе нужна чья-то жизнь, то возьми мою. Возьми! Правда. Она мне
больше не к чему. Я уже прожил свое. А он ещё совсем молод. Ему жить да жить.
Он у меня хороший. Будет славно тебе служить. Очень даже славно. Только очень
Тебя прошу — помоги ему, Господи!
Эдуард Васильевич оделся, вышел из дома, сел в машину и поехал на дачу к
Друганову. По дороге заехал в церковь и поставил одну свечку за здравие раба
Божьего Анатолия, другую — за упокой души рабы Божьей Ирины.
И вдруг в голову пришла совершенно шальная мысль:
А что если кассету
похитили?!
И сколько Калюжный не убеждал себя, что этого просто не может быть,
ничего не помогало. Он вскочил в автомобиль и погнал на дачу Друганова.
Олег Дмитриевич был искренне рад освобождению Калюжного.
— Я верил, что истина в конце-концов восторжествует, — проговорил он
убеждено. — А у меня они тут обыск учинили. Представляешь?! Все вверх
тормашками перевернули.
Вот оно! Вот!
— в ужасе подумал Эдуард Васильевич и, едва сдерживаясь,
чтобы не раскричаться, спросил:
— Нашли что-нибудь?
Друганов усмехнулся.
— Мой браунинг. Были на седьмом небе от счастья. Но мне пришлось их
разочаровать, предъвив документы на него. Все равно забрали, сказали, что на
экспертизу. Как жена, сын?
— Все нормально, дядя Олег. — Калюжный решил до поры ничего Друганову не
говорить.
— Вот и славно. Ты есть хочешь?
И только тут Калюжный понял, что очень голоден. За все время после
освобождения у него маковой росинки во рту не было.
— Не откажусь.
— Тогда я пойду, что-нибудь приготовлю. — Друганов ушел на кухню.
Эдуард Васильевич, не мешкая, взобрался на чердак. Кассета, слава Богу,
была на месте. И только тут появилась уверенность, что с Анатолием все будет
хорошо.
А потом они пообедали и Калюжный с часок вздремнул. В половине третьего
пришел сторож и сказал Друганову, что звонила его жена и сказала, чтобы он
срочно приехал домой.
— А что случилось?! — встревожился Олег Дмитриевич.
— Чего не знаю, того не знаю, — развел руками сторож. — Она не сообщила.
Сказала только, что б срочно… Слышь, Дмитрич, у тебя чего-нибудь выпить не
найдется? Голова страсть как болит.
— У тебя она вечно болит, — усмехнулся Друган
...Закладка в соц.сетях
