Жанр: Боевик
Страх 1-2.
...sh; Тут соседка
Виноградова… — Решив, что может сказать не то и не так в столь высоком
собрании, Шилов окончательно сконфузился и замолк, казалось, навсегда.
— Смелее, Рома, — ободрил друга Говоров. — Что же такого интересного
сказала эта Виноградова?
— Она это… Она в половине двенадцатого прогуливала своего добермана и и
видела, как приехал Степаненко… Вот.
— И что же она ещё видела, Рома?
— Он приехал не один. Кроме его
мерседеса
были ещё две иномарки.
— А что же ты до сих пор молчал?! — возмутился Говоров.
— Вот, говорю.
Я понял, что настало время моего выхода на сцену. Маэстро, туш! Ох и
врежу я им сейчас по мозгам! Ох, врежу! Я им покажу, блин, Мутанта. Они сами
будут считать за счастье с ним советоваться. Определенно. Вялым, бесцветным
голосом, не предвещавшем никакой сенсации, проговорил:
— Я конечно дико извинясь, но если мне и моему Мутанту будет позволено
высказаться…
— Мы все внимания, коллега, — перебил меня Иванов. Подмигнул собравшимся.
—
Выходят на арену силачи
.
— Прошу без аллегорий и глупых сравнений, товарищ генерал, а то ведь мы
можем и обидеться.
— Простите, Дмитрий Константинович! Бес попутал, — смиренно сказал
Иванов. — Больше подобного не повторится. Мы вас слушаем.
— Мы убеждены, что здесь никакой разборки не было.
— А что же было? — озадаченно спросил шеф, чем вызвал мою снисходительную
усмешку.
— Мы ведь говорим ни то, что было, а чего не было, товарищ полковник. О
том, что было мы пока можем строить лишь предположения.
— И все же, вернемся пока к тому чего не было, — заинтересованно
проговорил Иванов. — Я лично тоже так считаю, но хотелось бы услышать вашу
версию.
— А мой Мутант считает, что коллеги Бублика по бизнесу тут вообще не при
чем.
— Это ещё почему? — Иванов сделал вид, что не обратил внимание на
довольно беспардонное начало моей фразы.
— Потому, что вы не учитываете личности самого Бублика. Он был не просто
главарем преступной группировки, паханом братвы, именуемый ласково папа
, он
ещё был вор в законе. Да?
— Да, — согласился Сергей Иванович. — И что из этого следует?
— А то, что они могли его убить, но издеваться над вором в законе — ни за
что на свете. Это исключено.
— А ведь верно! — удивленно воскликнул шеф. — Молодец!
— Ну так, — ухмыльнулся я. — Самое печальное, что мне постоянно
приходится это доказывать.
— Каков нахал! — одобрительно проговорил Иванов. — Кто согласен с версией
Беркутова?… Та-а-ак! Молчим, значит? Ну, ну. Только смею вас заверить, коллеги,
что это не тот случай, когда молчание — золото. А что скажет нам Андрей
Петрович? Что-то он сегодня непривычно неразговорчив.
— А он это… Как все он, — очень удачно скопировал Говоров Шилова. —
Скажи, Рома?
Малыш густо покраснел, насупился и исподтишка показал другу увесистый
кулак.
— Параноидальный синдром с полной деградацией личности, — печально
вздохнул Иванов. — А ведь такие, сукин сын, подавал надежды. А как бывало он
шпрехал по этой самой латыни?! Заслушаешься! Сущий этот… Как его? Птичка такая
махонькая, серенькая?
— Соловей, — подсказал мой шеф.
— Вот-вот, он самый. Таким соловьем заливался. А что от него осталось? —
Иванов братился к Рокотову: — На кого, Володя, мы с тобой оставим любимое дело,
Родину-Мать?
— Не говори, Сережа, — поддержал друга тот. — Я сам в последнее время над
этим часто задумываюсь. Не на кого. Слишком они несерьезны, чтобы им доверять
такое.
— Да, да, — закивал Сергей Иванович, — я с тобой полностью согласен. Что
будет со страной и всеми нами? Страшно подумать.
— Хотел промолчать, но не могу, — решительно проговорил Говоров, — когда
дискрэпант факта кум диктис (факты не согласуются с речами). А судьи кто?! Вы
ведь хоминэм нон оди, сэд эюс вициа (не человека видите, а его пороки).
— Смотри-ка, заговорил! — радостно сообщил Рокотов.
— А может быть это всего-навсего неполная ремиссия, так сказать лучик
света в его темном сознании? — высказал предположение Иванов.
— Шут его знает, — пожал плечами Владимир Дмитриевич. — Все может быть.
Смотреть на этих обремененных высокими званиями и должностями мужиков,
разыгрывающих тут перед нами черт знает что, было по меньшей мере забавно, а по
большому счету — приятно. Нет, правда. Этих не испортит ни власть, ни почести.
В любой ситуации они останутся самими собой. Словом, кондовые мужики, свои
люди, свои в доску. Нам с Андреем здорово повезло на шефов. Определенно.
— Зачем столько слов, господа? — нарочито удивленно спросил Говоров. —
Будем взаимно вежливы. Если вы не бережете свое время, то хоть поберегите наше.
Вэрбум сат сапиэнти (умному довольно одного слова). Будем считать, что у меня
наступила полная ремиссия. Верно, Рома?
— А при чем тут это?! При чем тут я?! — возмутился Малыш, чем вызвал
всеобщее веселье.
— Ты, Рома, как, впрочем, и я тут совершенно не при чем. Просто наше
начальство, предъявляя нам с тобой претензии, забывает, на мой взгляд, одну
простую истину — а бовэ майёрэ дисцит арарэ минор (у взрослого вола учится
пахать подрастающий). А чему, Рома, мы сможем научиться у своих начальников?
Тому, как унижать личное достоинство своих подчиненных?… Ты отчего, Рома,
молчишь? Неужели тебя не оскорбляет и не возмущает то, как из твоего лучшего
друга здесь делают какого-то ущебного хомункулюса (человечка)?
— Ты это… Ты кончай, — вконец растерялся Шилов. — Шею намылю. — И вновь
пригрозил Говорову кулаком.
— А тебе, Володя, не кажется, что он не совсем безнадежен? — одобрил
выступление Андрея Иванов.
— Он у тебя молодцом, — откликнулся Рокотов.
Андрей сделал вид, что не обратил внимание на слова боссов и со
значительным лицом продолжал:
— Если мне будет позволено, то я бы тоже хотел высказать свои
предположения относительно этого дела.
— Бога ради, — усмехнулся Сергей Иванович. — Мы тебя внимательно слушаем.
— Во-первых, я полностью согласен с Беркутовым — воровские авторитеты
здесь не при чем. Во-вторых, исполнителей убийств, как и их заказчиков, я
думаю, нужно искать либо среди представителей спецслужб, либо среди власть
имущих, либо на самом верху политического имблишмента.
— Эка ты хватил! — удивленно воскликнул Сидельников.
— И, наконец, в-третьих, Степаненко каким-то образом стал обладателем
информационной бомбы такой разрушительной силы, что это кого-то очень напугало.
Потому-то к нему и были применены подобные пытки, а когда результат был
достигнут, убили.
— Что ж, твоя версия, Андрей Петрович, не лишена оснований и очень даже
любопытна, — задумчиво проговорил Иванов. — Я и сам все больше склоняюсь к
тому, что за всем этим стоит наша общая знакомая — мафия. С этой беспардонной
особой нам ещё придется хлебнуть по самую, как говорится, маковку. Поэтому,
шутки в сторону, надо готовиться к серьезной, бескомпромиссной борьбе. Кто
этого ещё не понял, может сойти с
поезда
— время ещё есть.
Иванов обвел нас всех насмешливым взглядом. А это означало, что сам он
уже при полном боекомплекте и заряжен на борьбу с мафией по полной программе.
Определенно.
Адриатика, адриатика. Какая в принципе… Разница какая. Море там, небо,
эти, ага, летают… Везде одно. Надоело. Ничего не того… Не радует ничего. Устал.
А на душе эти того… Кошки ага. Такая злость, что не приведи кому. Все внутри
сожрала к этим… К шутам сожрала. Аж колотит всего. Так бы всех… Надоели.
Сволочи! Ведь никто ничего… Не могут ничего. А только — дай, дай… Сколько
можно? Дармоеды. Холодно. Камин вон ага, а ему не того… Мороз по коже. Знобит.
И голова что-то. Может быть заболел? Этого только… Не хватало этого только. Не
ко времени. Впрочем, у него всегда… Некогда, ага. Болеть некогда. Ничего
некогда. Все бегом. Забегался, ага. Может выпить чего?
Виктор Ильич встал с дивана, нашел в аптечке таблетки
Анальгина
, выпил,
вышел на веранду, где столкнулся с одним из своих многочисленных
телохранителей.
Этот ему нравился. Экий крепыш какой. Гришей кажется… Или Димой?… Всегда
он с этими… С именами с этими. Памяти нет… На имена, ага. Какая в принципе…
Разница какая, как там их. Слуга — и все. Все слуги. От президента до этого
вот. А как же. Кто платит, тот и музыку. Главное, что б служили того, верно,
ага. А этот молодцом! И лицо хорошее, не нахальное и все такое.
— Здравствуй, дружочек, — Сосновский похлопал телохранителя по плечу. —
Как того… Как дела? И вообще? Как настроение?
— Здравствуйте, Виктор Ильич! — почтительно, но с чувством собственного
достоинства ответил телохранитель. — Спасибо! У меня все хорошо.
— Хорошо — это хорошо. Ха-ха-ха! Ага. Как жена, детишки?
— Я холост, Виктор Ильич.
— А почему того? Сколько, лет сколько?
— Тридцать два.
— Вот и я смотрю… Разошелся?
— Нет. Еще не женился.
— А чего?… Так чего? — насторожился Сосновский. Он терпеть не мог
гомосексуалистов и следил, чтобы в его команде их не было. — Проблемы с полом?
— С каким полом? — озадачился телохранитель. Но тут же догадался, что
имеет в виду босс. — Ах, вон вы о чем. Нет. Никаких проблем, Виктор Ильич.
Просто не нашел подходящей девушки. Все такие шалавы.
Сосновский невольно поморщился. Он не любил всяких там вульгаризмов,
жаргонных словечек. Впрочем, как и матерных слов.
— А-а, ну-ну… Тогда того. Ищи тогда. Ты вот что, дружочек… Ты ступай
давай. Я тут подышу. Воздухом, ага.
Телохранитель ушел. Виктор Ильич сел в кресло качалку. С веранды
открывался прекрасный вид на море. Сегодня на море был полнейший штиль. Ровная
поверхность искрилась в лучах заходящего солнца.
Красиво, ага. Природа. Но от моря веяло этой… Враждебностью. Веяло
враждебностью, ага. Чужое. Все чужое. И море чужое и все такое. Зачем? Ведь и в
Сочи ни сколько ни того. Такие места есть, что… Или в Крыму. Там за бесценок
можно. Зачем такие деньги. Непонятно, ага. Эту дачу в Италии посоветовал ему
купить Лебедев. Престижно. У него, Сосновского, этого… Престижа этого. Хоть
отбавляй, ага. А тут зачем? Деньги такие зачем? Этому дураку не жалко… Не свои,
не жалко. Вот купил. Два года как того. А много он здесь? Первый раз всего. А
охране плати, прислуге плати. Деньги, они тоже счет… А как же? А то никаких ни
того. Зря купил и вообще. Приехал, думал… Отдохнуть думал. Кого там. И здесь
никого, ничего. Этот стал каждую ночь, ага. Дьявол или как там его. Сядет,
уставится этими… Как их? Красными… Зрачками, вот. Уставится красными зрачками и
ещё издевается. Нахал! Им там чего… У них время не меряно. А тут… Тут каждая
минута на вес этого… Как его? Золота, вот. На вес золота. А попробуй не поспи?
Это одну… А если каждую? Тут не то, чтобы… И бросить нельзя. Не на кого это… Не
на кого положиться. Все сам. Вот выкроил… Недельку выкроил. Но и здесь тоже
самое. В первую же ночь этот, ага.
Виктор Ильич поймал себя на мысли, что думает о ночном госте не как о
плоде своего больного воображения, а как о реальном персонаже в его жизни.
Черт знает что! Так и с ума можно, ага. А что если правда?! Что если он
правда он? На самом деле?! Что тогда? Тогда отвечать и все такое?
И Сосновскому стало совсем нехорошо. Так нехорошо, что хоть ложись и
помирай. Вспомнились годы, когда он ещё был мэнээсом.
Вот было время. Денег от получки до получки. Да разве в них того?… Зато
на этой… Зато на душе было… И думалось. Легко думалось. И по ночам. Не то что.
А сейчас вокруг телохранители, своя эта… Своя система безопасности, ага. А
страшно. Как ночь, ага, так страшно. Измучился. Может, к врачам? Нет.
Просочиться, засмеют. Скажут — олигарх того этого. Нет, к врачам не того. Что
же, ага? Делать чего? О-хо-хо! Здесь запсихуешь. А тут ещё с кассетой этой?
Может быть провокация? Кто его, ага… Кто знает. Кто-то продать подороже? Все на
всем, ага. Дармоеды! Работать не того, а деньги дай. Любым способом. А все
равно нехорошо, тревожно и все такое. Неужто завелся кто? Ведь на тысячу раз,
пока в команду, ага. Неужели просмотрели? Варданян говорит, что эта… Как ее?…
Информация, вот. Говорит, что информация точная. Попадет к тому же Потаеву,
ага. Так распишут — себя не узнаешь. И Лебедев встревожен. Если чего, то он
тогда. Все раскроется. А так красиво было, задумано было. С оппозицией этой.
Красиво! Как бы там чего, а у них все равно все… Под контролем все равно. А эти
дураки поверили. Но если кассета — правда, то все может того… Наружу может.
Этого допустить не того… Никак нельзя.
Сосновскому очень захотелось закурить. Вообще-то он был некурящим. Но в
такие вот минуты позволял себе выкурить сигарету.
— Дружочек, — позвал он.
Через мгновение рядом появился телохранитель.
Будто из-под земли того… Вырос, ага. Виктор Ильич всегда поражался их
способности вот так вот. Школа!
— Слушаю вас, Виктор Ильич, — почтительно сказал телохранитель.
Как же его? Гриша? Нет, все же, пожалуй, Дима. Впрочем, какая в принципе.
Имярек. Служит исправно, и пусть себе.
— У тебя, дружочек, сигаретки… Не найдется сигаретки?
— Конечно, Виктор Ильич. — Телохранитель достал пачку
Мальборо
,
протянул Сосновскому.
Тот взял сигарету. Проговорил:
— Больно дорогие куришь. Сигареты куришь.
— К хорошему быстро привыкаешь, Виктор Ильич. — Телохранитель чирнул
зажигалкой, поднес Сосновскому. Руки его заметно дрожали.
Виктору Ильичу это нравилось. Когда почтительность, когда вот так вот.
Нравилось.
— А чего руки? Кур что ли? — пошутил он, прикуривая.
— Это от волнения, Виктор Ильич.
— От волнения — это нормально. Плохо, если того… Если с похмелья. А? —
Сосновский рассмеялся.
— Да, — кивнул телохранитель. — Я с вами совершенно согласен.
— Спасибо тебе, дружок! Ты того… Ты ступай, ага.
Телохранитель исчез. У Сосновского заметно поднялось настроение.
Вроде и разговор так себе. Зряшный, ага. А настроение, того. Экий
молодец! Надо ему премию. Выписать надо. Таким надо. Не жалко.
И море теперь не казалось Виктору Ильичу враждебным. Оно было ласковым,
безмятежным, успокаивало.
Может, искупаться? Уже три дня, как, а ни разу. Надо плавки, ага. Зачем?
Здесь все его — и дом, и пляж. Можно и так.
И Сосновский быстрыми шажками засеменил к морю. Следом направились трое
телохранителей. На берегу он разделся. Телохранители, переглянувшись,
последовали его примеру. Виктор Ильич широко раскинул руки, подставив ладони
солнцу, закрыл глаза, долго стоял без движения. Это он называл медитацией.
Обнаженное его тело являло собой жалкое, даже удручающее зрелище, особенно в
сравнении со стройными и мускулистыми телохранителями. Так Кукрыниксы в свое
время изображали америаканских империалистов. Массивное, одутловатое тело с
рахитичным животиком, казалось, едва удерживали короткие, тонкие да к тому же
кривые ножки. Большая лысая голова из-за короткой щеи, была будто посажена
прямо на плечи. Подвижным лицом с тонкими губаи, острым носом и черными,
беспристанно бегающими глазками, он походил на филина или сыча. Глядя на него,
не верилось, что это тот самый человек, промышленный магнат, могущественный
олигарх, без участия которого не проходило ни одно более-менее значительное
событие в стране.
Медитация Сосновского продолжалось не менее получаса. Наконец, он глубоко
вздохнул, проговорил с воодушевлением:
— Хорошо как! Хорошо! — и вошел в воду по пояс. Принялся приседать,
выражая свой восторг возгласами: — О-хо-хо! А-ха-ха! Замечательно, ага!
Великолепно!
Плавать он так и не научился. Сколько пробовал, но ни того… Никак. Он
испытывал перед водой прямо-таки мистический, ага. Бежал от нее, как черт от
этого… Как его? От ладана. Бежал, как черт от ладана. Говорят, что если человек
боится, воды боится, то обязательно того… Утонет, ага. Но ему не грозит. Вон
сколько вокруг… Слуг вокруг. Каждый за честь и все такое.
Виктор Ильич вышел на берег. Один из телохранителей, тот самый, Гриша или
Дима, предупредительно протянул ему махровое полотенце.
— Вот, Виктор Ильич, совершенно свежее.
— Спасибо, ага, дружок! — поблагодарил Сосновский, беря полотенце. Крепко
растерся, оделся и бодро зашагал к дому. Настроение заметно улучшилось.
Выпив кофе, Виктор Ильич поднялся к себе в кабинет, набрал номер телефона
начальника службы безопасности Варданяна.
— Варданян слушает, — услышал Сосновский знакомый голос.
Дурацкая привычка того представляться ага
, — с неудовольствием подумал
Виктор Ильич.
— Здравствуй! Ну, чего там что? Рассказывай.
Голос Варданяна сразу стал почтительным, даже заискивающим. Алик Иванович
прекрасно понимал, что босс последнее время, особенно после проколов с братьями
Татиевыми и мнимым подполковником ФСБ Кольцовым (Варданян только-что узнал, кто
скрывался под этой фамилией) был очень недоволен его работой. Да тот и не
скрывал этого. А это могло привести к тому, что генерал мог её потерять. А что
значит — потерять такую работу с его-то информированностью? Нет-нет, только не
это. Потому, он, как мог, пытался загладить свою вину.
— Здравствуйте, Виктор Ильич! — воскликнул он радостно, будто все время
сидел у телефона и ждал звонка любимого шефа, и вот, наконец, дождался. — Как
отдыхаете?!
— Да ладно… Чего там, — недовольно проворчал Сосновский. — Ты того… Ты
дело, ага.
— Прямо не знаю с чего и начать, Виктор Ильич.
— А ты этого… Начни с главного. Нашли эту… Как ее?
— Нашли, Виктор Ильич. Моим ребятам это стоило больших трудов.
— Это хорошо, ага. Это молодцы! И что там? Действительно, как в письме?
Действительно?
— Да, Виктор Ильич.
— Ты смотрел, да?
— Я ведь должен был удостовериться — та ли эта пленка, — будто в чем
оправдываясь проговорил Варданян.
— А ещё кто? Еще кто-нибудь смотрел?
— Нет-нет, лишь я один. Я ведь прекрасно понимаю, что к чему.
— И как там? Что там? Все так?
— Да, Виктор Ильич, от начала до конца.
— Ты вот что давай. Ты приезжай давай. Что б одна нога того, а другая…
Вот именно. Завтра что б. Сам хочу. Посмотреть хочу. До свидания, ага.
Сосновский положил трубку. Откинулся на спинку кресла, расслабился.
Вот и на этот раз все того… Все прояснилось, ага. Устал. Сколько можно?
Спать что-то. Может выпить коньячка и часок другой? Нет, тогда ночью не того. А
вот коньячка стоит. Очень даже стоит.
Сосновский встал и засеменил к бару. Но он не знал, что Варданян в
телефонном разговоре сознательно упустил многие важные моменты. Если бы Виктор
Ильич сейчас о них знал, то не был бы столь благодушен.
Вадим Сидельников с какого-то времени потерял интерес к жизни. Ну, не то,
чтобы совсем потерял, но только какой-то пресной она стала, совсем пресной.
Если раньше он просыпался бодрым, заряженным, сознавая, что впереди его ждут
увлекательнейшие события. То теперь и просыпаться-то было лень. Кроме шуток.
Нет, работу свою он выполнял. Довольно профессионально выполнял. Но так, скорее
по укоренившейся привычке делать все на совесть. А вот радости или
удовлетворения, как прежде. не испытывал. Но днем ещё ладно. Днем работа,
ребята. А по вечерам совсем было кисло, совсем невмоготу. Так было порой
нехорошо, что ничего не хотелось, жить не хотелось. Иногда срывался —
надирался, как горький пьяница, плакал, костарил всех и вся, а потом долго ещё
испытывал от этого угрызения совести. Так вот и проживал безрадостные,
однообразные дни, будто себе и другим одолжение делал. Понимал, что дальше так
нельзя, что нужно со всем этим что-то делать, но ничего не получалось. Раньше
он считал себя крутым парнем, а на поверку вышло, что его не только крутым, но
и парнем назвать, язык не поворачиывается. Кроме шуток. Так, слизняк, дерьмо
собачье — вот кто он такой. Слабак — и этим все сказано. Горько это осознавать,
но только это так и есть. Да, долбанула его Светлана, здорово долбанула.
Сколько раз он давал себе обещание выбросить её из головы, забыть, но ничего не
получалось. Сколько женщин перебывало в этой квартире. Были среди них и
красивые, и даже очень. Но только эти встречи ничего, кроме опустошения и
угрызений совести, не принесли. Видно, таким однолюбом он уродился. А
горбатого
, как говорится, только могила исправит. Точно. А может, не в
Светлане дело, а в нем самом? Может быть, может быть.
В Светлану Козицину он влюбился с первого взгляда. Правда. Впервые увидел
её на совещании у Рокотова и сразу по уши. Он даже не предполагал, что такое
возможно. И вот случилось. Светлана относилась к нему нормально, как к
товарищу, но не более того. Он это понимал и любил молча, безнадежно, не лез со
своими признаниями и всем прочем. Кто знает, чем бы все кончилось, если бы
Светлана сама не предложила ему пожениться. Лишь позже он понял, что её
толкнуло в нему отчаяние неразделенной любви к Иванову. А тогда был на седьмом
небе от счастья. Впрочем, и тогда он понимал, что она его не любит, но очень
надеялся, что это случиться. Но, увы, не случилось. Это как в той песне:
Повстечалися два одиночества, развели у дороги костер, а костру разгораться не
хочется. Вот и весь разговор
. Точно. Вместе они чувствовали себя даже более
одинокими, чем прежде. Долго это продолжаться не могло, и они разошлись. Узнав,
что Светлана выходит замуж за Сергея Ивановича он искренне за неё порадовался.
Кроме шуток. Хорошо, что хоть у неё жизнь склеилась. Иванова он очень уважал.
Вот уж кого жизнь не щадила. Сам едва выбрался, можно сказать, с того света,
любимую жену потерял. Выдюжил, не потерял вкуса к жизни. А он, Сидельников… Он
слабак. Как не горько осознавать, но только это так. Черт те что и с боку
бантик. Лишь до поры до времени изображал из себя крутого уокера, но на первом
же повороте слетел с катушек. Да и что он? Такими, как он, сейчас хоть пруд
пруди. Устраиваются же как-то в жизни. Может быть и у него ещё что-то
получится. Не должно так продолжаться вечно. Не должно.
Зря он вылез со своей версией на совещании у Иванова. О её
несостоятельности он понял сразу после выступления Димы Беркутова. Вот парень!
Прямо-таки фейерверк идей. Молоток! Но, как бы там не было, но и его,
Сидельникова, сверсию отрабатывать кому-то надо. Верно? А уж коли он с ней сам
вылез, то ему и сам Бог велел. Все правильно.
Вадим взялся за дело с изучения всей имеющейся у них информации по
преступной группировке Степаненко. Возникла она в начале девяностых и
объединяла почти всех воров Заельцовского района, была поначалу что-то вроде
прежней воровской малины. Но вскоре, благодаря изворотливому уму и энергии
Бублика группировка взяла под контроль почти весь преступный бизнес в районе.
Ладил Степаненко и с главарями других группировок, был у них даже кем-то вроде
идеолога. На совещаниях сидел по правую руку от самого Коли Яценко по кличке
Хват, вора в законе и большого авторитета. В группировке Степаненко милиция
имела своего человека Юрия Кузовкина по кличке Тузик, регулярно поставлвшего
иформацию о готовящихся, либо уже состоявшихся преступлениях. Информация была
так себе и часто не подтверждалась. Тузик был неавторитетным вором, шестеркой и
ему мало доверяли. В милиции он значился как Туземец. Странная кличка агента.
Тузик был таким же туземцем, как, к примеру, абориген острова Новой Гвинеи
членом палаты лордов. Четыре года назад Кузовкина взяли на мелкой квартирной
краженке, но, учитывая, что он уже имел две судимости за кражи, светило ему по
меньшей мере года четыре, никак не меньше. Тузик же недавно переболел
двухсторонним воспалением легких и понимал, что попасть в лагерь с его слабыми
легкими, верная смерть. Потому очень охотно согласился работать на милицию.
Сейчас Вадим на конспиративной квартире ждал прихода Кузовкина. Прежде он
с ним никогда не встречался. С Туземцем работали оперативники Заельцовского
РУВД. Сидельников посмотрел на часы. Полчаса четвертого. Агент опаздывал на
полчаса. Не случилось ли с ним чего. И в это время в дверь раздался условный
стук.
Кузовкин оказался высоким худосочным мужиком с худым нервным лицом.
Кличка Тузик ему удивительно шла. Неряшливый, лохматый, обросший недельной
щетиной,
...Закладка в соц.сетях
