Жанр: Боевик
Рождение Минотавра
...йствительно тонкий, мечтательный паренек. Ну так
что, Мельник?..
Он скинул полушубок, аккуратно свернул его и положил на пол у дверей,
подошел к столу, уселся прочно, провел рукой по лысине, деловито сказал:
— А чего ж теперь делать-то мне остается? Придется говорить, а то, я
вижу, сердит вы, гражданин начальник, сразу в амбицию. Чего ж вас злить
понапрасну, и так видать, что вы мужчина серьезный.
— Это с самого начала надо было понять — для собственной же пользы,
— сказал комиссар и, нажав кнопочку на пульте, сказал в микрофон: --
Стенографистку ко мне...
— С чего начинать? — спросил Мельник.
— С начала. С детства с самого.
— Э-э, долгая будет тогда история. Мне ведь, почитай, годов, как вам
обоим будет.
— Ты на нас жалость не нагоняй, — сказал комиссар. — А лег тебе
всего на пять больше, чем мне.
— Труднее мои годы были, потому много они дольше, — мотнул головой
Мельник. — Прятаться — оно всегда тяжельше, чем вдогонку бегать.
— Угу, — кивнул комиссар. — Кто же это тебя прятаться заставлял? Ты
же ведь, говорят, как Кулибин, все своими руками сделать можешь. Вот и
работал бы себе на здоровье.
— Задарма-то? — зло посмотрел на него Мельник. — Кабы жизнь
по-другому выстроилась, я бы миллионер был, своим заводом управлял, а не у
тебя в кутузке горюнил с ворами-то...
— Чем же это жизнь твоя не задалась?
— Потому как жить по-людски не даете — если человек умел и к работе
охоч, должен иметь он свое материальное награждение. Я работать — спор да
умел, а рядом — дармоед. Ему — за общественность, за болтовню — грамоту,
он, бездельник, как всяк дурак, красному рад, да и не стоит он большего, а
мне — на кой шиш нужна мне грамота? Я свою прибыль иметь хочу — а мне
прогрессивку, пятак за просто так в зубы ткнут и на Доску почетную. Ударник!
А мне ваш почет, как рыбке зонт. Мне моя копейка надобна, тогда бы сроду на
чужую не позарился. Да и не брал я никогда чужого вот до последнего случая.
Инструмент фартовым людям делал — это было! Так они его за деньги покупали
у меня, а что там творили они с ним — меня это не касаемо.
— Хороша у тебя философия, — пробормотал комиссар.
— А чего в ней плохого? Это если я в сельпе топор куплю да жене дома
башку снесу, что же — продавца со мной под суд? Я свой труд, умение
приложил, вещь изготовил, а там не мое дело — "фомкой" и гусиной лапой
орудуют или пользуют как сверло либо там вороток!
Комиссар тихо засмеялся и спросил:
— А ты зачем молнии на "фомках" ставил? Вещь приметной делал, скорее
засыпаться можно было. Зачем? Мельник пожал плечами:
— Просто так ставил. Вроде знака моего мастерового... Чтобы знали...
Комиссар покачал головой:
— Нет, неправда это, что просто так. А знак свой — это точно. Чтобы
не спутали. Риск хоть и понимал, а жадность была сильнее. Блатной
переплачивал охотно, шик свой в этом видел, да и вроде гарантии были твои
молнии для него — знали, что ты хороший мастер. Но это теперь все неважно,
я так, кстати спросил. Значит, заработку тебе честного не хватало, повязался
ты с ворами. Так?
— Так, — согласился Мельник.
— А я вот на тебя уже все бумаги вытребовал, — сказал комиссар. — Не
видать по ним, чтобы ты сильно бедовал на государственной получке. Куда тебе
больше было — у тебя же детей нет?
— А при чем дети? — удивился Мельник. — Человеку и без детей копейка
живая нужна.
— А зачем? — простовато спросил комиссар. Мельник наклонился к нему
ближе, жарко дыша жадностью и завистью.
— Ты соседей, чай, только на нижнем этаже у себя видел. Покои у тебя в
квартире, поди, барские, как генералу полагается быть. И машиночка черная,
лаковая с шофером подается по утрам, теплая, чтоб не застыл ты по дороге,
спаси бог. И дачка об два этажа, из кирпичиков сложенная, с участком на
гектар на цельный — все, все это имеешь. А мне почему нельзя? У нас ведь
равенство! Или я рылом до равенства не вышел? Так ты скажи — я еще
потерплю, повременю, когда мне все это понастроят да на блюде с полотенцем
подадут..,
Комиссар задумчиво забарабанил по столу карандашом, а я про себя
засмеялся — Мельник до удивления попал не в цвет: комиссар только три года
как переехал из коммунальной квартиры в двухкомнатную малогабаритку, из
физкультурных соображений принципиально ходит на работу пешком, а дачи не
имеет, поскольку яростно ненавидит всякие дачные кошелки, комаров,
клубничные грядки и необходимость ежедневно терять два часа на езду. По той
же причине он терпеть не может охоту и рыбалку.
А комиссар сказал:
— Да, имею. Квартира хорошая и дачка — ничего, не жалуюсь. И шофер с
машиной положен мне по должности. Ну и что? Что следует из этого?
— А то следует, что ты от государства все это за так имеешь, а мне
хоть бы малую толику от добра твоего руками своими мозолистыми заколотить
надобно. Вот и считаешь ты меня жуликом, а я тебя тем и хуже только, что
тоже жить хочу по-людски...
Комиссар засмеялся и с любопытством спросил:
— А кто был твой папа, Мельник? Чем отец занимался?
— Не бойся, не фабрикант, не помещик, не эксплуатировал никого.
Трудовой был он человек.
— А точнее. Где трудился? Батрачил? На заводе Нобеля лямку тянул?
— Не батрачил, но и ему в жизни досталось горюшка да слез хлебнуть.
Мастеровой он был человек.
Комиссар открыл ящик стола и достал несколько бумажек.
— Вот запросил я о тебе сведения по месту рождения и подтвердили мне,
что твой папаша был действительно человек мастеровой. Архивы, знаешь, какую
память долгую держат? И людей-то уж никаких не осталось с тех пор, а там все
записано...
Мельник подсох лицом, глаза потускнели, пропал в них жаркий злой блеск.
А комиссар надел на нос очки, отодвинул бумагу подальше от глаз:
"-- ...Мельник Андрей Никандрович, 1882 года рождения, мещанин города
Самары, почетный гражданин городской, жалован золотой медалью Союза русских
промышленников, владелец собственного каменного дома и двух доходных домов,
держит механическую мастерскую с кузней и слесарную мануфактуру, имеет
откупной лист на сборку и ремонт самодвижущихся экипажей американской
компании "Форд". В августе 1916 года получил заказ военного министерства на
изготовление бронеавтомобилей, но развернуть производство смог только в 1918
году и поставлял броневики для армий атамана Краснова и генерала Деникина.
Участник контрреволюционного заговора в Самаре, расстрелян по приговору
Военно-революционного трибунала..."
Комиссар положил бумагу на стол и сказал:
— Вот видишь, и впрямь папаша твой мастеровой был человек.
— А что ж, по-вашему, я за своего отца ответчик? Мне восемь лет было,
когда он помер.
— Почему же — ответчик? Я это к твоему разговору насчет моих богатств
несметных и твоей сирости. Моего папашу убили вовсе под Волочаевкой и был он
не мастеровой, а крестьянин из-под Кондопоги. И когда стали мы с тобой
сиротами-беспризорниками, перспективы у нас с гобой были равные. Но ты был
умный и хотел свое хозяйство поставить, а я был глупый и от своего
голодранства хотел весь мир накормить. Ты на рынке стал чайники паять, а в
меня кулак Спиридонов железной чекой по башке классовое сознание вселил.
Потом ты стал потихоньку ворованное скупать, а я на Путиловский подался. Ты
у себя дома мастерскую налаживаешь, а я — на рабфак. По радио поют --
"Вставай, страна огромная" — я под Ельню, а ты, с язвой-то со своей липовой
— под бронь механиком-наладчиком на хлебозавод. Что ты так смотришь на
меня? Я твою биографию хорошо прочитал.,.
— Оно и видать! — сказал Мельник.
— Конечно, — невозмутимо ответил комиссар. — Я с батальонной
разведкой через линию фронта, а ты с буханкой под фуфайкой — через
проходную. Да-а, значит, пришел я с фронта — и в ОББ — отдел борьбы с
бандитизмом, а ты — за старое. Я — по малинам и притонам, а ты — им
инструмент надежный, двумя молниями меченный. И в конце оба мы с тобой в
этом кабинете, только я здесь хозяин, а ты мне ответчик. Вот видишь, как оно
все раскрутилось. А ты боялся, что душевного разговора у нас не получится.
Вот теперь и объясни нам, как ты на это дело пошел.
Долго сидел Мельник молча, уперев ладонями тяжелую шишкастую голову, и
по напряженной широкой спине его я видел, как борются в нем, кипят злость,
усталость, гнев, досада, сожаление о невозвратимом, бессилие и необычайная,
громадная тоска и жалость о том, что было сделано в целой жизни и теперь
бесследно утекает, как вода из пригоршни.
— Ладно, о пустом поговорили, давай по делу теперь, — сказал он.
— Давай, — согласился комиссар.
— Пусть барышня пишет, — Мельник кивнул на стенографистку. — А ты
запоминай или там как хочешь. Значит, явился ко мне лет пять назад человек.
Стрижка модная — "под ноль", ясно, с какого курорта. Человек он, видать,
немалый — сразу от нескольких моих клиентов привет передал. И не туфту
какую-нибудь, а враз я понял — с делом пришел.
— Он вам предложил что-нибудь? — спросил я. Мельник покачал головой:
— Нет. Передал привет, сказал, что придет еще — поговорим о делах.
Про жизнь мою спросил — какие заработки. А какие они сейчас, заработки --
вы ведь всех воров, какие "в законе" были, переловили, тех, кто инструмент
мой пользовал. Шантрапа всякая осталась, так что я не по воле, так по нужде
со всеми своими делами завязал — нет боле спроса на мой товар. Ну, дал мне
этот человек двести рублей...
— За что? — заинтересовался я.
— Ни за что. В виде временного вспомоществования, мол, ждут нас
хорошие будущие дела, это вроде аванца. Я и скумекал, что большой корабль ко
мне прибыл, коли ни за что, ни про что две сотняги отвалил — под одни
разговоры.
— Значит, вы понимали, что этот человек преступник и планирует
противозаконное дело? — задал я линейный вопрос.
— Ну, ясно, что не фининспектор. Ты же мне из своей зарплаты две сотни
за знакомство не подаришь. Да, короче, исчез он после этого почти на год, а
когда явился вновь — не узнал его: разнаряжен, как из заграницы.
Обустраивался, говорит, дела приводил в ажур. После этого стал регулярно
заглядывать — водки, закуски навезет, анекдоты говорит, о том, о сем
расспрашивает, а про дела — ни гугу. Ну и я его, конечно, не подгоняю --
мерин на кучера не "нукает". Пока однажды не приехал он, без водки, весь
сурьезный, давай потолкуем про дела — говорит мне.
— Когда это было? — спросил комиссар.
— В первых числах октября.
— К этому времени вы что-либо знали о нем — кто он, как зовут, где
живет, чем занимается? — Мне казалось, что сейчас Мельник говорит правду, и
очень хотелось выжать из него информации побольше, пока не передумал.
— Ничего я о нем не узнал и посейчас не знаю. Яков Крест он назвался,
а имя это его, кликуха ли — кто знает. У нас ведь тоже отношения, как в
кино у шпионов — за лишние вопросы язык могут отрезать. Да и вообще — чем
меньше знаешь, тем спокойнее.
— А что бы ты мог сказать о нем, как о человеке? — спросил комиссар.
— В "законе" он? Или из приблатненных? Культурный он мужчина или как?
— Не знаю, — пожал плечами Мельник. — Непонятный он человек. Я ведь
мазуриков всяких достаточно повидал, а этого понять трудно. Он как мылом
весь намазанный: только чуток прижал, глядь — уже выскочил. И крутой мужик,
жестокий. Ему по глотке полоснуть, я думаю, как тебе сморкнуться.
— Ну-ну, — сказал комиссар. — Так о чем вы серьезно толковать стали?
— Я, говорит мне Крест, считаю тебя человеком обстоятельным, потому не
боюсь тебе открыться. Я ведь, говорит, не от себя работаю. Есть один
человек, большой хозяин. Ты про него и не спрашивай даже, я скорее под
"вышак" пойду, чем назову его. Умнеющий человек. Вот предлагает он одно
плевое дело, а деньги посулил за него большие. Какое дело — спрашиваю.
Квартиру открыть. Я ему отвечаю, что сам на кражи не ходил, никогда и не
пойду — боюсь. Я не по этому делу. А Крест смеется — забудь, Степан
Андреевич, всякие уголовные штучки, тут кражей и не пахнет, эти, мол, люди
орудуют делами, которые нам и не снились. Тебе надо подобрать ключи, открыть
квартиру. Хозяин туда войдет, а тебе и близко подходить нельзя. Хозяин
посмотрит в столе какие-то бумаги, и сразу уйдет, заперев дверь. Деньги в
зубы — и катись.
— Ну, и вы согласились, — сказал я.
— Не враз. Думал я долго, и чем больше, тем пуще охота разбирала. Мне
ведь это действительно плевое дело. А деньги посулил он хорошие, и как раз к
лету хотел я кровлю железом перекрывать — копейка лишняя бы не помешала.
— Так, дальше, — попросил комиссар.
— Дальше — согласился я вскрыть дверь. А Крест снова хохочет --
одумайся, говорит, дядя, кто это в наше время ходит замки ломать по ночам.
Работа должна быть ювелирной, чтобы никто и не заметил гостей непрошеных. А
как же быть? — спрашиваю. Да Хозяин, говорит, все уже придумал и обеспечил.
Придешь ночью в этот подъезд, поднимешься на пятый этаж и загонишь шплинт в
замочную скважину. А утром с чемоданчиком — вроде слесаря жэковского звони
в дверь — пришел краны проверять. Станут они отпирать, а замок-то совсем
плохо работает со шплинтом, внутрь загнанным. Для них-то, очкариков, все
слесаря едины, очи тебя, как пить дать, попросят замок посмотреть. Вот когда
шплинт выймешь, попроси ключи — замок проверить — и на мастику отожми их
все. А я пока что владельца квартиры по телефону отвлекать буду, чтобы не
мешал он тебе. Закончишь работу, дадут тебе там обязательно рублишко-другой
на чай. Ты поблагодари и предложи при любой нужде вызывать тебя прямо по
телефону. И номер дай. Удивился я тогда сильно — какой это телефон еще? А
Крест говорит — не твоего это ума дело, ты, смотри, не вздумай
самодеятельность только разводить — запомни номер и скажи. И добавил еще:
знай, пока ты будешь слушать и железно выполнять мои указания, все будет
нормально. Только от себя ничего не придумывай — это самое главное.
— А какой номер? — спросил я.
— 157-74-62, — сказал Мельник и горестно покрутил головой.-- Я теперь
этот телефон на всю жизнь запомню. Эх, глупость сделал, жадность сгубила...
— Это когда согласился? — спросил комиссар.
— Нет, когда Креста не послушал. Всю жизнь я себя умней других считал,
вот и перехитрил, самого себя за спину укусил.
— А если бы Креста послушал, думаешь, не нашли бы мы тебя?-- сказал я.
Мельник посмотрел на меня исподлобья, усмехнулся:
— Может, и нашли бы. Только навару вам с меня, как с козла молока.
Потолковали бы и отпустили. Говорить было бы не о чем.
— Может быть, — сказал я. — Никто этого не знает. Ну, давай дальше.
— А что было дальше, у скрипача у этого, вы и сами знаете. Сделал я
ключи, а рядом со мной как будто бес за верстаком стоит и под руку толкает
все время — сделай для себя ключик, сделай, чего тебе стоит! Раз они так в
эту квартиру рвутся, значит, имеют к ней ключи цену. И сделал я еще комплект
— ей-богу, в тот момент я еще и не знал, зачем они мне. Приехал Крест к
вечеру, я ему ключи отдаю, а он все ухмыляется. Где же ты, говорит,
слыхивал, Степан Андреевич, чтобы по такой цене ключи заказывали? Надо,
чтобы ты с Хозяином пошел туда, сам ему дверь отворил. Так ключи же я вам
даю! А вдруг не будет замок открываться, спрашивает Крест, тебе на месте
ключ подогнать — полминуты, а Хозяин не может с этим возиться. Ему надо
только на мгновенье туда зайти, на бумаги взглянуть и уходить сразу. А ты
даже в квартиру не заходи — отопри и жди, пока он выйдет. И сделать это
надо с одного раза — ходить туда сто раз негоже. Хозяин все рассчитает,
когда прийти туда можно, чтобы все, как в банке, аккуратно выходило.
— А Хозяин не изъявлял пожеланий познакомиться с вами? — задал вопрос
я.
— Крест мне сказал, что я увижу Хозяина один раз в жизни, когда
квартиру открывать буду. И не только, упаси бог, ему вопросы задавать, но
просто разговаривать чтобы не смел. Если что-нибудь Хозяину понадобится, он
у меня сам спросит.
Комиссар усмехнулся:
— Видишь, Тихонов, какой у нас корифей под окнами бродит, а мы с тобой
спим спокойно и не чешемся. Мельник сказал:
— Он не уголовный — я это точно знаю. Навидался, слава богу. Он из
фраеров. Но власть, видать, агромадную имеет, коли перед ним Крест такой
шестеркой бегает. Но это, конечно, я опосля разглядел. А 15-го числа в
субботу утром встретились мы с Крестом в городе, и сказал он мне, что
вечером пойдем на эту квартиру. И дает записочку мне — чтобы отправил я
телеграмму по адресу. Я спрашиваю — а на кой телеграмму? Он смеется --
облысел ты от годов, Мельник, а ума не нажил. Если придем вечером, а
телеграмма внизу в ящике лежит — значит, пуста квартира, иди себе спокойно.
Ну, распрощевались мы до ночи, и поехал я к себе, навел порядок, волновался
я, конечно, ведь впервой шел на такое дело. Поужинали мы со старухой, и
поехал я в двенадцатом часу в Москву. На Маяковской площади встретил меня
Крест, сам веселый, злой... "Автомобиль для тебя личный подготовил", --
говорит. И показывает мне "козла" — вездеходик газов-ский. А тут подъезжает
такси, выходит человек, и Крест мне говорит-- Хозяин прибыли собственной
персоной. Подбежал к нему Крест, извивается, кал пиявка на шее, что-то
шепчет на ухо. А тот молчит, стоит, как камень. Потом, не оглядываясь, пошел
в подворотню, а Крест мне показывает — давай за ним. В подъезде Хозяин
открывает дверь лифта, подумал чуть и говорит мне: "Поднимайтесь и
открывайте дверь. Я пойду пешком". Ну, короче, когда он поднялся, я уже все
замки отпер. Вошел он в темную квартиру и, слышу, из передней велит:
"Спускайтесь вниз по лестнице, ждите внизу, на улице". Я и пошел с радостью
от греха подальше. Минута прошла — никак не боле — смотрю, и он выходит из
подъезда, и в руках у него ничего нет. Дошли мы до машины, Крест навстречу:
как? — спрашивает у Хозяина. Тот кивнул только — порядок. Крест
протягивает мне деньги и говорит — чеши отсюда, завтра к тебе приеду.
Влезли они оба в "козла" и уехали в сторону Самотеки.
— А ты? — спросил комиссар.
— А я пошел в сторону улицы Горького, и стала разбирать меня досада.
Стоит фатера отпертая, в парадном ни души, вещей там всяких и денег небось
навалом. А самое главное — забрало меня за живое сомнение: если они мне
такую деньгу только за погляд отвалили, то здесь чего-то не просто так. И
телефон, который я оставил в этой квартире, покоя не давал — опасался я,
что это мне Крест какую-то пакость учудил, только я не понимаю, какую. Ни
один вор никаких телефонов оставлять фраерам не станет. И ключи в кармане
звякают, как по сердцу ударяют. Тогда я вернулся...
— Ну-у, орел! — ахнул я.
— Да, — твердо повторил Мельник. — Понял, что обжали они меня, жулье
проклятое. Как зашел в кабинет, так и увидел, что шкаф разворочен, и
вспомнил, что Крест у меня брал "фомку". Драгоценностей, наверное, камушков
разных набрали и денег да сбежали. Ну ладно, я и сам с усам. Взял чемоданы
здесь же, набил их, чем под руку попадя — а там все доброе, бери любое, не
прогадаешь. Вырвал листки из книги телефонной, сжег, а пепел на полу
растоптал. И ушел. Вот и вся история, чего знал — рассказал. А теперя
можете судить...
Комиссар закурил сигарету, щелкнул несколько раз зажигалкой, задумчиво
глядя на рвущуюся из форсунки струю голубого пламени, невесело хмыкнул:
— Н-да, историйка интересная. Что ж, Тихонов, спрашивай — тебе и
карты в руки...
— Как выглядел Хозяин? — спросил я. Мельник свел морщины на лбу:
— Как? Обычный он человек, ничем его и не приметишь особенно. Чуть
пониже тебя ростом, не толстый. Кепка на глаза надвинута и воротник поднят.
Очки большие на нем были — не то чтобы черные, а темноватые такие.
— При встрече вы его сможете опознать?
— Кто его знает? — развел руками Мельник. — Видел-то я его совсем
чуть, и притом все время в темноте.
— А Крест? Креста сможешь описать подробно?
— Конечно, смогу. Да толку-то что с этого? Вот стоит он перед глазами
моими, а тебе-то в мозги его портрет я же не передам!
— Это не страшно! — успокоил я его. — Прибор у нас есть хороший, и
если стоит он у тебя перед глазами, то ты нам его на приборе нарисуешь, как
в фотографии.
Мельник недоверчиво посмотрел на меня:
— А почем же ты знаешь, что я рисовать смогу?
--Тебе и не надо рисовать. Прибор это сам сделает. Сколько лет Кресту,
на твой взгляд?
— Под пятьдесят примерно. Но парень он крепкий.
— А Хозяину?
— Не могу я точно сказать — плохо видел. Но так, по фигуре судя, он
еще не старый.
— Скажите, Крест приехал к вам на другой день, как обещал?-- спросил
я.
— Нет. Я думал, что он пропал насовсем. Да и, чего греха таить, рад я
был этому, больше рожу его ехидную не видеть. Хоть и жалко, что такой клиент
наваристый ушел. Но только через неделю он объявился снова.
— Чего сказал?
— Сказал, что, мол, все в порядке. Хозяин доволен. Я и сообразил, что
он не знает о том, что я после них там потрудился. Ну, выпили мы,
потолковали. Опосля он сел и написал кому-то два письма. Одно с собой
забрал, а второе мне дает: смотри, Степан Андреич, говорит, не забудь --
отправь его ровно через три дня. Ровно! Я его спрашиваю — что за письмо
такое? А он смеется — это, говорит, очень важное письмо, смотри не забудь.
По этому письму, говорит, вместо нас, грешных, Хозяин заместителя отправит
на Петровку оправдываться. Непонятно это мне, конечно, было, а Крест все
загадками говорит: ты Хозяина слушай, он человек умнеющий, зря не сделает.
Так коли все шито-крыто, то на кой ляд письма эти посылать? — спрашиваю я
его. Он мне объясняет: милиция на розыске по крупному делу если следов не
имеет — прямо сатанеет. Чего хочешь можно ожидать от них, если им совсем
зацепиться не за что. Вот им и надо помочь — пусть и следы будут, и
ответчика им подходящего надо подыскать, пусть занимаются всласть. А
времечко-то капает, бежит — и все от них, и все к нам. А как до конца
докопают да вместо дела найдут фигу, им дороги назад нет — начальство им
головы поотрывает за такие ошибочки. Вот и наденут они хомут на того дурака,
письмецо который получит. У них там тоже бухгалтерия арапская — план
выполнили, галочку поставили, дело можно закрывать...
Мельник замолчал, перестал скрипеть карандаш стенографистки, комиссар
крутил пальцем на столе зажигалку, я пытался изо всех сил сосредоточиться,
найти хотя бы микроскопическую щель. Но бесполезно — вход в лабиринт был
фальшивым, за нарисованной дверью пугающе темнела глухая стена и Минотавр
был ненастоящим — нам подсунули его лысое, угрюмое чучело...
— "Только один, неизвестный человек, который использовал меня как щит
во всей этой истории с кражей скрипки..." — сказал я негромко.
— Чего ты там бормочешь? — поднял голову комиссар.
— Это Иконников написал в последнем письме. Есть во всей этой истории
человек, который точно знает, что мы делаем, и ведет активную контригру. А
называется он Хозяин.
— Может быть, — пожал плечами комиссар. — А может быть, и нет.
— Вы полагаете, что есть еще закулисная фигура? Комиссар засмеялся:
— Можно подумать, что Хозяин и Крест сидят у нас в приемной, и
осталось только разыскать какую-то таинственную закулисную фигуру. Сейчас и
эти двое пока что только звук. Ну, по Кресту мы сделаем фоторобот. А Хозяин?
Даже примет нет толковых...
— А может, запросить центральную картотеку на кличку "Крест"?
Комиссар махнул рукой:
— На двести человек список пришлют. Ты знаешь, что на блатном языке
значит "Крест"? Я неопределенно хмыкнул.
— "Крест" — значит вор. Мы с проверкой кандидатов на эту кличку два
года будем заниматься.
— Что же делать? У нас ведь никаких выходов на них нет!
Комиссар посмотрел на меня поверх стекол очков.
— Слушай, Тихонов, а ты никак растерялся? Ц-ц-ц1 — защелкал он
сочувственно языком.
— Тут растеряешься! Голова кругом идет!
— Ай-яй-яй! Какая у тебя слабая голова-то, оказывается. Это у тебя от
нежного, ласкового отношения к себе...
— Допустим. Но дальше-то что?
— А дальше, друг мой ситный, думать станем. Имеем мы с тобой
композицию из трех человек — Мельник, Крест, Хозяин, Распределение ролей в
преступной группе мы себе представляем. Мозговой центр — Хозяин,
администратор — Крест, техническое исполнение — Мельник. Это на стадии
подготовки и совершения преступления. Такие сообщества для нас не новость.
Но затем начинаются вещи, несколько необычные...
Я понял, куда клонит комиссар. Я вспомнил его знаменитое отборочное
"сито" — сейчас он начнет методично просеивать людей и факты, попавшие в
наше поле зрения.
— Да-а, значит, стало нам ясно, что кто-то сбивает следствие с толку.
Успешно они действовали?
— Довольно-таки.
— Вот и я о том же. Они отбрыкивались не вслепую, что было бы глупо и
только могло привлечь к ним внимание, а действовали совершенно продуманно,
точно, я бы сказал, они активно взаимодействовали со следствием, эффективно
дезинформируя его. Что следует из этого?
— Они были осведомлены о направлении поиска и состоянии его на
отдельных этапах.
— Каким образом? — быстро спросил комиссар.
— Я вижу только два пути: утечка информации или преступник уже прошел
по делу незамеченным. В процессе допроса
...Поділитися у соцмережах
