Жанр: Боевик
Рождение Минотавра
...тро крутить ее над кожей, и
приятные струйки прохладного воздуха заласкали щеки, лоб, подбородок. Потом
он набрал на палец крем и сильными круговыми движениями стал втирать его, и
это было ужасно приятно, потому что я потерял счет и порядок сменам
компрессов, примочек, массажных пассов и только слышал журчание голоса Каца
над головой, и это тоже действовало очень успокаивающе.
— Сейчас все бреются электробритвами, и в этом видна наша жизнь...
Быстро... Быстро... В парикмахерскую некогда ходить... Кроме того,
электробритва массирует кожу... И кроме того, люди стали хорошо питаться...
Таки должен вам сказать, что у большинства клиентов щеки стали много глаже,
а двойных подбородков увеличилось втрое... Так разве электробритва — это
плохо?.. Нет, никто не скажет... А ну, взгляните зато на кожу у глаз — и вы
увидите, что у совсем молодых людей полно морщин... Все стали много думать,
много переживать, много хмуриться... Много нервничают — много морщин на
лбу... В этом зеркале многое отражается... Мы живем в быстрое время, в
нервное время... Вот и лысеют тоже от этого... Раньше вы видели столько
лысых?
Я сказал лениво:
— Вот на вашем друге это не сильно отразилось.
— Да, конечно, — согласился Кац. — Все люди разные. Но если вы
думаете, что его жизнь не била, то вы-таки ошибаетесь...
— Упаси бог, я так не думаю, — поспешил оправдаться я.
— Вы видели картину "Выборгская сторона"?
— Да. А что?
— Так вы наверняка запомнили "короля петербургского биллиарда", и как
его обыграл Чирков. Вот их обоих играл Дзасохов.
— Что-что-что?
— То, что вы слышите. То есть все, что они должны были там играть по
картине, они себе и играли. Но ведь кто-то должен был сделать эту
королевскую партию на биллиарде?
— Наверное...
— Вот именно. И сделал ее Дзасохов, потому что никто не знает
биллиардиста и маркера лучше него. При этом запомните, что ему тогда было
лет двадцать. Или восемнадцать. Если бы разыгрывали чемпионат мира в
биллиард, как в футбол, Дзасохов был бы большой человек. Это вы запомните
наверное...
Кац рассказывал всякие истории, окутывая меня словами и струйками
обязательного парикмахерского одеколона "В полет", а я сидел и думал о
Дзасохове, которого велел запомнить Кац, хотя я бы его и так запомнил, даже
если бы он не велел мне его запоминать, потому что только сегодня утром я
держал в руках фотографию Дзасохова, и в приложенной к ней справке было
написано: "Кисляев Николай Георгиевич, 1920 года рождения, инструктор
трудового обучения производственного комбината Всесоюзного общества
глухих"...
Дзасохов смотрел на меня, и по его глазам я видел, что он мучительно
пытается восстановить в памяти — где он меня встречал? А я не напоминал, и
ему было довольно затруднительно вспомнить обросшую белой мыльной бородой
физиономию, на которую он мельком бросил взгляд вчера в парикмахерском
зеркале старого Каца.
— Я не понял вашего вопроса? — переспросил он.
— Меня интересует, Николай Георгиевич, чему вы учите ваших работников
на комбинате.
— Я лично?
— Ну да. Вы лично.
— У меня две группы. В основном это глухонемые — инвалиды детства без
перспективы восстановления утраченных функций. Я обучаю их картонажным и
переплетным работам. Вот образец нашей продукции, — он протянул мне детскую
книжечку-раскладушку. Длинная цветная картонная гармошка — "Сказка о
Курочке Рябе".
Книжка была красивая, с очень хорошими рисунками, Рисунки, наверное,
делал тоже глухонемой, потому что все события в сказке, весь сюжет были
переданы художником исключительно точно, выразительно в движениях и позах
персонажей. Курочка Ряба была похожа на человека, у нее было человеческое
лицо — есть такой тип женщин с узким, слегка вытянутым лицом, острым
носиком и большими, очень грустными глазами с тонкими немигающими
перепонками прозрачных век. Очень грустными глазами смотрела на деда с бабой
Курочка Ряба, и по ней было видно, что она и для себя самой совсем
неожиданно снесла не простое яичко, а золотое, и теперь, когда мышка его
разбила, смахнув на пол хвостом, курочка была не рада всей этой дурацкой
истории с необыкновенным яйцом, от которого произошли сплошные неприятности.
И обещала снести новое яичко она скорее для того, чтобы успокоить стариков,
поскольку сама-то понимала: разве чудеса повторяются?
— А чьи это рисунки? — спросил я.
— Мои, — ответил коротко Дзасохов.
— А вы кому-нибудь еще их предлагаете?
— Нет.
— Чего так?
— А я сам недавно узнал, что умею рисовать для детей.
— Вы давно в комбинате?
Дзасохов потер ладонью свою невообразимую щетину, ответил
неопределенно:
— Да уж порядочно времени будет...
Я знал, что он работает с глухонемыми четырнадцать месяцев. Почти сразу
после отбытия трехлетнего заключения за мошенничество.
— Порядочно, говорите?
— Да, — сказал он, как отрезал, и сейчас в нем трудно было узнать
того веселого шутника, который вчера вернул давнишний долг парикмахеру Кацу.
А может быть, все дело в том, что не разыгрывают первенства мира по
биллиарду, и по чьей-то дурацкой прихоти эта прекрасная игра существует
как-то полулегально, но уж, во всяком случае, Дзасохов не выглядел большим
человеком. Так, тихий волосатый человечек, который умеет рисовать в длинных
книжках-раскладушках грустных куриц с мудрым взглядом. И чего-то расхотелось
мне доводить комбинацию до конца и точно, наповал "раскалывать" его. Я
просто спросил:
— Слушайте, Дзасохов, а вы чего живете под чужой фамилией?
Он дернулся и просел глубже на стуле, будто я ударил его ребром ладони
по шее. Помолчал, усмехнулся, как-то безразлично сказал:
— Мне так больше нравится,
— Что значит — нравится? Это же не ботинки — не нравятся старые,
выкинул и купил новые. Менять самовольно фамилию не разрешается.
— А почему?
— Потому! Если бы вы подали заявление с просьбой сменить свою фамилию
Дзасохов на Рембрандта, я бы вам вопросов не задавал. А если вы самовольно
берете себе фамилию Кисляев, значит это не от хорошей жизни.
— А я не самовольно. Я официально изменил фамилию через органы загса.
— На каком основании? — удивился я.
— В связи со вступлением в брак. Женился я. И взял фамилию жены. Имею
право? А?
Я покачал головой и сказал:
— Вы уж извините меня за бестактные вопросы, но... Он махнул рукой:
— Валяйте дальше. У вас работа такая. Когда вы приглашаете сюда, в
этом уже содержится элемент бестактности...
— Почему же так категорически?
— Потому что вы хотите выяснить, не имею ли я отношения к краже
скрипки у Полякова. И в самой постановке вопроса имеется оскорбительный для
каждого честного человека момент — назовем это бестактностью.
Я вскинул на него взгляд, и он поймал его, как опытный игрок ставит
мгновенный блок над сеткой.
— Да-да, — подтвердил он. — Вы хотели сказать, что вчерашний
арестант не может пользоваться моральными привилегиями честного человека?
Я ничего не ответил, а он закончил:
— Вот поэтому я и взял фамилию жены. Человек с некрасивой фамилией
Кисляев имеет моральных прав много больше, чем Дзасохов. Перед теми,
конечно, кто не знает, что это одно и то же лицо. Что вас еще интересует?
Меня очень интересовало, почему он отдал сейчас долг, который не мог
возвратить много лет, но спросить об этом как-то не поворачивался язык.
— Вы давно знаете Иконникова и Полякова?
— Очень давно. Еще до войны. Я работал маркером биллиардной в Парке
культуры, и они часто заезжали поиграть со мной.
Я обратил внимание, что он сказал — "работал". Хотя, наверное, это
работа, и нелегкая, коли люди приезжали специально поиграть с ним.
— А что, они увлекались биллиардом?
— Лев Осипович прекрасно играет. У него восхитительный глазомер,
нервная, очень чуткая рука. Но ему всегда не хватало духа, ну, азарта, что
ли. Нет в нем настоящей игровой сердитости. Иконников в турнирных партиях
всегда его обыгрывал. Правда, мне иногда казалось, что Поляков чуть-чуть
поддавался.
— Вы поддерживали с ними знакомство все эти годы?
— Льва Осиповича я не видел уже множество лет. А с Иконниковым мы до
последнего времени общались.
— А точнее?
— Точнее некуда. В последний раз я его видел дня за три до смерти.
— Вы говорили с ним о краже у Полякова?
— Нет, не говорили.
— Странно, — заметил я. — Тема-то куда как волнующая. А Иконников
был всем этим весьма озабочен.
— Я думаю, — усмехнулся Дзасохов. — Под таким мечом сидеть...
— А что — под мечом? — снаивничал я. — Иконников тут при чем?
Дзасохов пожал плечами, неуверенно сказал:
— Не знаю, правда или нет, но против него ведь вроде было выдвинуто
обвинение...
— Откуда вы это взяли? — быстро спросил я.
— Слышал такое. Мир тесен...
— А все-таки? Кто это вам сказал?
— Сашка Содомский. Он, конечно, трепач первостатейный, но такое из
пальца не высосешь. Тем более что при мне у них произошел скандал.
— А из-за чего произошел скандал?
— Не знаю. Я был у Иконникова, когда пришел сияющий, как блин, Сашка.
Иконников побледнел и своим каменным голосом велел ему убираться ко всем
чертям, предварительно забыв его, Иконникова то есть, адрес.
— А что Содомский?
— Ничего. Ему же хоть плюнь в глаза... Ушел и сказал, что Иконников
еще одумается и позовет его снова. Вот и все...
---- А когда он вам про Иконникова сказал — до этой встречи или после?
— За несколько дней до этого.
— При каких обстоятельствах?
— Ни при каких — на улице. Встретились, остановились — какие
новости? Ну, вот он и рассказал.
— А вы не можете поточнее вспомнить, что именно?.. Дзасохов покачал
головой:
— Не помню. Я ведь обычно в его брехню не слишком-то вслушиваюсь.
— Что он за человек, этот Содомский?
— Так, — сделал неопределенный жест Дзасохов. — Живет — хлеб жует.
Человек как человек. Распространяет театральные билеты.
— Я заметил, что вы о нем говорили без малейшего почтения, — сказал
я, и Дзасохов улыбнулся.
— О нем все говорят без почтения. Ну а уж мне-то сам бог велел...
— Почему именно вам?
— Да ведь мне теперь помереть придется с элегантной фамилией Кисляев
— и не без его участия. Это он меня, дурака, правильно жить научил.
— То есть?
— Несколько лет назад остался я без работы, и у меня, денег,
естественно, ни хрена. Пошел я к Сашке перехватить четвертачок. Денег он
мне, правда, не дал, но говорит: с твоими-то руками побираться — глупее не
придумаешь. А что делать? — спрашиваю. А он отвечает — фокусы. Достал из
кармана пятиалтынный, положил на бумагу и обвел карандашом. Потом на полке
нашел старый журнал "Нива" и показывает — сможешь в кружок врисовать царя
Николу? Ну, я взял и срисовал портрет Николашки. А Сашка смеется --
награвируй такую штуку на металле, это будет заработок повернее твоих
дурацких шаров-киев. Ну, короче говоря, сделал я пуансон...
Дзасохов замолчал. У него были очень красивые руки — хоть и
непропорционально крупные на таком небольшом туловище. Сильные, с крепкими
длинными пальцами, четким рисунком мышц и жил. И в руках этих совсем не было
суетливости, они спокойно, твердо лежали на столе, и по ним совсем не было
заметно, что Дзасохов волнуется. Иногда только он проводил ладонью по своей
немыслимой шевелюре, и снова руки спокойно лежали на столе, с гибкими и
мощными кистями, которые могли делать королевские партии в биллиард,
рисовать курочек со скорбными глазами и фальшивые формовки для "царских
золотых" монет.
— Ну и что дальше было? — спросил я, хотя знал почти все, что
произошло дальше: утром я успел прочитать справку по делу. Но никаких
упоминаний о Содомском там не было.
— Дальше? Дальше Сашка устранился от этого дела — так, во всяком
случае, он сказал мне. Однажды пришел ко мне человек, забрал пуансоны, а
через некоторое время принес уже готовые фальшивые царские червонцы. Он мне
сказал, что я должен прийти по указанному адресу — там, мол, уже все
договорено, отдать монеты и получить деньги,..
Люди, к которым пришел Дзасохов — спекулянты и жулики, — находились в
разработке УБХСС, и надо было всему так совпасть, что, когда к ним пришел с
фальшивыми червонцами Дзасохов, в квартире шел обыск. Дзасохова задержали,
нашли червонцы. На следствии было установлено, что эти люди и Дзасохов между
собой незнакомы, а выдать сообщника он отказался. Три года в колонии общего
режима.
— А почему вы на следствии не рассказали о Содомском? — спросил я.
— Зачем? Я ведь не малый ребенок, которого охмурил злой демон
Содомский. Когда соглашался, знал, на что шел. А получилось — собрался за
шерстью, а вернулся стриженый...
— Но ведь Содомский, как я понимаю, был организатором этого
преступления. А отдувались вы один.
— А может, не был — он и за комиссионные мог участвовать. Кроме того,
вы, наверное, не поняли меня — я ведь вовсе не слезами восторга и раскаяния
принял приговор суда.
— Ну, восторгаться там и нечем было. А раскаяние вам бы не помешало --
может быть, наказание меньше назначили.
— Мне и так несправедливо тяжелое наказание дали. От моего так
называемого преступления никто не пострадал. Я засмеялся:
— Это просто вам не повезло, что там уже шел обыск. Дзасохов махнул
рукой:
— Я не об этом. Честный человек не станет скупать золотые монеты, будь
они хоть трижды настоящие, а не фальшивые. Даже если бы мое преступление
удалось — тоже ничего страшного: подумаешь, вор у вора дубинку украл.
Улыбаясь, я развел руками:
— Мой начальник говорит, что каждый должен заниматься своим делом. Вот
наказывать жуликов — это наша задача. Вы тут ни при чем — занимались бы
своими делами. Не можем мы допустить, чтобы преступники у нас между собой
разбирались по своим понятиям о справедливости.
— А я и не говорю ничего, — пожал плечами Дзасохов.
— Но одной вещи я все-таки не понимаю, — сказал я.
— Какой? — поднял на меня спокойные глаза Дзасохов.
— Почему вы мне это сейчас рассказали, умолчав на следствии?
Дзасохов достал пачку "Казбека", вынул папиросу, подул в бумажный
мундштук, постучал папиросой о ладонь, двойным прижимом смял мундштук,
прикурил, помахал спичкой перед тем, как бросить ее в пепельницу, затянулся
и пустил длинную фигуристую струю дыма к потолку. И делал он все это не
спеша, внимательно, очень спокойно, и мне почему-то не нравилось это
спокойствие — было в нем какое-то упорное внутреннее напряжение,
недвижимость характера, немота чувств, неестественный покой клочка воды,
залитого маслом, когда вокруг бушуют волны и летят во все стороны брызги.
Дзасохов покурил немного, сказал:
— А потому, что вопрос этот давно иссяк. Вы же не побежите сейчас
возбуждать дело по вновь открывшимся обстоятельствам. Да и я своих слов
подтверждать не стану.
— Почему?
— Потому что я с той жизнью, со всеми людьми из нее, со всем, что там
было — хорошим и противным, — со всем покончил навсегда. Из той жизни у
меня оставались две привязанности — Иконников и старый смешной чудак
Соломон Кац. Вот Иконников умер уже.
— А что в новой жизни?
— Все. Я в сорок шесть лет вдруг узнал, что умею рисовать картиночки,
которые почему-то ужасно нравятся детям. И я сейчас очень тороплюсь — мне
надо наверстать хотя бы часть из того, что не успел сделать раньше и чем
должен был заниматься всю жизнь. Понятно?
— Понятно, — кивнул я и, набравшись наконец храбрости, спросил: --
Скажите, пожалуйста, вы вот в течение многих лет не отдавали долг
парикмахеру Кацу, а вчера возвратили. С чем это связано?
Он удивленно посмотрел на меня, мгновенье всматривался, потом
засмеялся:
— Ах, это вы были в кресле, намыленный? То-то я все старался вспомнить
ваши глаза — где я их видел.
— Да, это был я.
— Долг я возвратил из гонорара, который получил за эту книжечку, — он
кивнул на раскладушку "Курочка Ряба", лежавшую на углу стола,
— Прекрасно. И последний вопрос: что могло связывать Иконникова с
Содомским?
— Так ведь когда-то Сашка Содомский был постоянным концертным
администратором Иконникова, — сказал Дзасохов. — В конце концов Иконников
его со скандалом прогнал...
— А потом помирились, что ли? — уточнил я.
— Ну да. Другие дела уже были — Иконников Паша не тот стал.
— Из-за чего скандал вышел? — спросил я и подумал, что, когда выйду
на пенсию и мои вопросы утратят характер профессиональной
заинтересованности, из меня получится образцовая квартирно-коммунальная
сплетница: накопится большой опыт узнавания интимных подробностей частной
жизни.
— Да я точно не знаю, так, в общих чертах, — неуверенно сказал
Дзасохов и зябко потер щетину на лице.
— Можно и не очень точно... Вы хотя бы так, в общих чертах расскажите.
— В общих чертах — Иконников послал Сашку взять в репетиционном фонде
скрипку для кого-то из своих учеников...
— Подождите, Дзасохов. Разве у Иконникова были ученики?
— А как же? — удивился Дзасохов. — Конечно!
— Вы не ошибаетесь?
— Да что вы спрашиваете? Я сам знал некоторых...
— Ну, ну, извините. Дальше. Что такое репетиционный фонд?
— Ну, есть в филармонии такая кладовочка, а в ней старичок-пенсионер.
Лежат в кладовочке разные инструменты, а старичок выдает их исполнителям,
если у кого они сломались или там почему-то еще. Инструменты, конечно,
барахло, старый хлам — понятное дело, прокат. Пришел гуда Содомский,
поковырялся, а у него глаз — алмаз, нашел какую-то грязную, затерханную
скрипочку, без струн, без колков, всю перепачканную белилами. Взял скрипочку
— и к скрипичному мастеру Батищеву. Тот прямо затрясся, как увидел:
старинная скрипка, предположительный автор — Бергонци, в крайнем случае --
Винченцо Па-нормо, начало восемнадцатого века. Короче, больше этой скрипки
никто не видел. На другой день пришел Содомский в милицию и говорит, что
задремал в троллейбусе, а у него скрипочку украли. Там спрашивают — ценная
скрипка? А он говорит — нет, барахло, из репетиционного фонда, но все-таки
вы поищите — как-никак государственное имущество. Милиция, конечно, ничего
не нашла, потому что там и искать нечего было, а Содомский никому ни гугу --
взял из фонда другую скрипку и доставил Иконникову. Через год Содомский
пришел в фонд, предъявил справочку из милиции и сокрушенно согласился
возместить стоимость похищенной у него скрипки. А ей цена по описи — грош с
половиной. Так бы об этом никто не узнал, но мастер Батищев входил в
инвентаризационную комиссию и сообразил, что это за штучки. Он и начал
кричать, что год назад ему Содомский приносил скрипку, похожую на Бергонци
или Винченцо Панормо. Вызвали Содомского, а он сидит и ухмыляется --
показалось, моя, все это нашему почтенному мастеру. Ну, выгнали его
отовсюду, вот он и стал заниматься распространением билетов...
Я подписал Дзасохову пропуск, в котором было написано — Кисляев, он
встал, маленький, сухой, с дикой гривой волос, и я почему-то подумал, что он
похож на торчмя поставленный помазок.
— А это, если вам понравилось, возьмите себе, — кивнул он на курицу с
библейским глазом, мудрым и скорбным. — У меня еще есть,
— Спасибо, — сказал я.
— Э, ерунда, — махнул Дзасохов рукой. — До свидания.
Глава 3 "...плотью живой он в могилу живую уходит..."
Громче звоните, колокола! Громче! Пусть гром ваш пробудит этот сонный
ленивый город! Пусть звон ваш катится по улицам голосом счастья! Горите
ярче, смоляные плошки, и пусть ввысь несут огонь петарды!
Трещат дубовых бочек донья, и льется алое джинцано. Или, может, кьянти
не хватает? Скажите — сегодня можно все и всем!
Сегодня, в последний день уходящего века, вдовец Антонио Страдивари,
пятидесятипятилетний мастер, вводит в дом новую жену — семнадцатилетнюю
Марию Замбелли. И пусть смеются дураки и завистники, пусть говорят, что стар
он и нашел красавицу другим на радость. Не властно время над великими, ибо
живут они в настоящем, как усталый путник в задней комнате траттории, — их
главная жизнь 'в будущем. И если к мастеру пришла любовь на склоне лет,
значит отсюда начинается его молодость, значит мудрости его, согретой
нежностью, суждено дать удивительно пышные плоды. Так думал Антонио
Страдивари.
И Андреа Гварнери, бессильный, умирающий в нищей лачуге, сказал своему
внуку Джузеппе:
— Страдивари — великий мастер. Но настоящее величие его впереди.
— Почему вы думаете так, синьор? — спросил Джузеппе, маленький даже
для своих лет, тщедушный головастый мальчик с впалой грудью.
— Потому что он талант, — сказал дед, тяжело кашляя и сплевывая
поминутно мокроту. — Потому что он любит свое дело больше всего на свете.
Потому что он мудр и жаден, как сатана. Потому что ему очень везло всегда.
Ему и с этой девочкой повезло.
— Я не понимаю вас, — сказал Джузеппе. — Отец говорит, что
Страдивари принял у своего учителя Амати дьявольское знание.
Андреа долго надсадно кашлял, потом засмеялся:
— Твой отец приходится мне сыном, и уж кому, как не мне знать, что он
трусливый и глупый человек. Не верь ему. Всю жизнь он всего боялся — бога,
людей, трудностей, меня, а теперь, когда лупит тебя, начинает помаленьку
бояться и сына. Если ты хочешь стать настоящим мастером, тебе надо уйти из
дома.
— Как же я буду жить? Мне ведь только двенадцать лет? — спросил
Джузеппе, и на глаза его навернулись слезы. — У меня кружится голова и
теснит в груди, когда я поднимаюсь бегом по лестнице.
— Мальчик мой, поверь, что нет покоя и счастья в тихом сытом
убожестве. Ты можешь преодолеть свою немощь, только став больше самого себя.
— Разве человек может стать больше самого себя? — спросил с испугом
Джузеппе.
— Может, — устало кивнул Андреа. — Я прожил глупую, беспутную жизнь,
но сейчас нет смысла жалеть об этом. Одно знаю я наверное — творения рук и
сердца делают человека всемогущим, всесильным и бессмертным.
— Руки мои слабы, а сердце немо. Что могу я создать и оставить людям?
— Но слух твой тонок, а ум быстр и пытлив, и душа твоя исполнена
добра. И если ты запомнишь, что для учебы нет дня завтрашнего, а есть только
сегодня, то через десять лет ты будешь большим мастером и познаешь счастье
свершений...
Джузеппе простер к деду тонкие, худые руки:
— Но вы не встаете с постели и глаза ваши незрячи, а отец не хочет
учить меня, он хочет отдать меня в монастырскую школу. Как могу я учиться и
приблизить час свершений?
Андреа хрипло, с грудным присвистом засмеялся:
— Твой отец тебя ничему научить не может. Он плохой мастер. Попомни
слово мое: если ты послушаешься меня, то спустя время твой отец будет
подражать тебе и жизнь его догорит под сенью твоей славы.
— Но кто же откроет мне путь истины и свершений? — спросил с горечью
Джузеппе. — Ведь не станет же меня учить Страдивари?
— Нет, мой мальчик, не станет тебя учить этот большой мастер. Сейчас
он не возьмет тебя потому, что ты мало знаешь и мало можешь...
— А если я подучусь? — с надеждой сказал мальчик.
Андреа покачал маленькой седой головой:
— Тем более. Тебе, Джузеппе, не повезло — у Страдивари выросли
бездарные дети...
— Не понимаю, — удивленно раскрыл черные быстрые глаза мальчик.
— У тебя могла быть единственная возможность стать учеником синьора
Антонио — если бы хоть один из его сыновей унаследовал талант отца. Тогда
бы он не побоялся взять тебя в ученики, и с годами, в соперничестве, вы
узнали бы, кто из вас лучший. Но Страдивари уже знает, что он сможет
передать детям только свои записи и тайные средства мастерства — сами они
ничего открыть не могут. А отдать свое знание молодому Гварнери не позволит
ему сердце.
— Разве каждому, кто алчет, дано обрести клад? — с сомнением
прищурился Джузеппе.
Андреа прикрыл тяжелые коричневатые веки, на лицо его легла печать
томления и горечи, он еле слышно прошептал:
— Знание, мой мальчик, не клад и не дуэльный выигрыш, но обиталище
духа твоего, и возвести его надлежит в труде тягостном и страстном...
Старик задремал, но мальчик положил ему на плечо руку и настойчиво
спросил:
— Скажите, разве Страдивари — мастер лучше вас?
Андреа Гварнери глаз не открыл, и только легкое дрожание век выдавало,
что он не спит. Потом он разлепил бескровные губы:
— Да, Джузеппе, Страдивари мастер лучше меня.
— Но когда вы выпиваете фьяску кьянти, то кричите, что он жулик, а вы
мастер от господа бога.
— Это не я кричу, — сказал Андреа, — это вино и глупость из меня
кричат. Тебе долго жить надо, мой мальчик, и жизнь предстоит тебе нелегкая.
Запомни навсегда — люди, для которых работает талант, не в силах оценить
его по тому, что талант мог бы сделать. Они судят всегда по тому, что он уже
сделал. А теперь я устал и хочу спать. Оставь меня...
— Но вы не сказали, что мне делать! Как мне жить?
— Этого я не знаю. Хотя советую от души: завтра на рассвете в Мантую
уходит мальпост. Уговори кучера или беги пешком, но до Мантуи доберись и
разыщи мастера Джизальберти. Передай ему мою предсмертную просьбу — сделать
из тебя человека. А лет через пять возвращайся и сходи поклонись Страдивари.
Чем черт не шутит — может быть, он возьмет тебя. Никто ведь не знает своего
будущего.
Подробно объяснив ситуацию Лавровой
...Поділитися у соцмережах
