Жанр: Боевик
Рождение Минотавра
...едь умер вовсе не из страха перед
скандалом...
— А почему?
— Не знаю, но мне кажется, его убило что-то, зачеркнувшее всю его
жизнь. А такое могло исходить только от Белаша: у Павла Петровича не было
большей жизненной привязанности... Сколько я его знала, он лишь однажды был
в таком же состоянии, как незадолго перед смертью.
— А что вызвало это состояние?
— Вы ведь знаете, наверное, что наши выдающиеся музыканты играют на
прекрасных старинных инструментах, которым нет цены. Вручаются они по
специальному акту правительства. И вот, когда Павел Петрович твердо решил
покончить с музыкой, он пошел и сам, понимаете — сам, ему никто не говорил
об этом, пошел и сдал инструмент. У него был изумительного звука "Гварнери".
И он сдал его. А для скрипача это, как... ну... нет, я нз могу подобрать
примера...
— Н-да, — сказал комиссар. — У каждой загадки на конце разгадка, да
только до правды семь верст, и все лесом...
Комиссар покрутил в руках камертон, щелкнул по нему пальцем,
прислушался к низкому ровному гудению, поднес его близко к уху, потом резко
положил на стол. Камертон слабо звякнул и утих.
— Слушай, а как же он не зазвенел на полу машины?
— А он не на пол упал. Белаш выронил его из кармана на заднее сиденье.
Там его и нашел таксист после смены.
— Торопился, видно, сильно Белаш. А как же с поездом обратно в
Ленинград?
— С поездом? Очень просто. Ведь в Ленинград ездят с Ленинградского
вокзала, так?
— Так.
— Вот то-то и оно. Мы тоже все время думали, что он поедет назад с
Ленинградского вокзала — это само собою разумеется. А они решили вопрос
остроумнее во всех отношениях...
— Ты так радуешься их остроумию, будто они в КВН выступали, --
усмехнулся комиссар.
— Я не их остроумию радуюсь, а своему. Ведь я их шарады все-таки
решил?
— Тебе по должности и полагается, — дрогнул бровью комиссар. — Так
что они состроумничали?
— В 1 час 12 минут на Курском вокзале останавливается скорый поезд
Ереван — Мурманск, следующий через Ленинград. Они об этом знали заранее, и
билет для Белаша был готов. В час двадцать он уже тронулся на север, в 7.35
прибыл в Ленинград, через пятнадцать минут сидел в номере у телефона и ждал
звонка дежурной. Кроме времени и маршрута поезда, в этом был еще один резон
— ночной проходной поезд, все спят, темно, никто и в глаза разглядеть
Белаша не мог.
— Хорошо они рассчитали, — покачал головой комиссар. — Ловкие,
сволочи... Ты за ним сам поедешь?
— Нет. Я его вызвал по телефону.
— По телефону? — удивился комиссар. — А если догадается и сбежит?
— Не сбежит. Куда ему бежать.
— Смотри. Ты же не медведь, должен все предусмотреть.
— А что медведь? — спросил я.
— Да это в тех местах, где я родился, так говорили: медведь дуги гнет
— не парит, а сломает — не тужит. Тебе будет о чем тужить.
— Хорошо, — сказал я, взял со стола камертон и пошел к себе. У дверей
моего кабинета дожидался Белаш. Мы поздоровались, и по тому, что он не подал
руки, я сразу почувствовал, что он догадывается, зачем я его вызвал.
Вошли а кабинет, сели к столу, Белаш достал пачку сигарет, одну
закурил, и все время он смотрел мимо меня в окно, и в глазах его не было ни
тоски, ни страха, ни злости — ничего не было. Мы долго молчали, и ему было
легче, потому что у него было хоть какое-то занятие, он курил. А я просто
молчал и смотрел на него, а когда заговорил, голос мой звучал хрипло и
неуверенно:
— Григорий Петрович, вы ничего не хотите мне рассказать? Белаш, не
поворачиваясь ко мне, все так же неотрывно глядя в окно, сказал:
— Нет. Не хочу. Да и говорить мне нечего.
Я хотел переложить камертон из кармана в ящик стола и нечаянно задел им
папку на столе. Камертон низко и длинно загудел. Белаш резко, рывком
повернулся на этот звенящий звук и увидел в моих руках камертон.
— Нашелся все-таки, — сказал он так, будто забыл его у меня дома, и
целый вечер мы вдвоем безуспешно проискали его, и вот сегодня я нашел и
принес ему. И от этого спокойствия я пришел в себя.
— Если вам нечего мне сказать, я предъявляю вам, Григорий Белаш,
обвинение в краже скрипки "Страдивари" из квартиры профессора Полякова. Вы
согласны с предъявленным обвинением?
Белаш наконец оторвал взгляд от камертона, посмотрел на меня совершенно
прозрачными, пустыми глазами и смотрел на меня долго, будто собираясь с
мыслями или пытаясь рассмотреть меня на сером фоне стены. Потом устало
сказал:
— Да, согласен.
Наступила тишина, томительная, тягучая, пустая. Не было в этой тишине
противоборства мыслей, бесшумного скрежета злобы, изнуряющего оцепенения
страха. Я был уверен, что Белаш даст мне бой по всем правилам, что он будет
биться за каждый вопрос, за каждое слово. А он вдруг коротко ответил — да,
согласен...
— Расскажете, как это произошло? — спросил я. Он отрицательно покачал
головой:
— Нет, сейчас не могу. Я очень устал. Я нечеловечески устал. Я много
месяцев, ночь за ночью, день за днем не сплю. Иногда, если мне случается
ненадолго задремать, тогда мне сразу снится ваше лицо. Не Крест, и не
Иконников, и не Поляков. Мне снитесь вы, и я вас так ненавижу, что у меня
кружится голова...
Долгая пауза плыла по комнате, потом я сказал:
— Значит, вы все-таки так ничего и не поняли во всей этой истории. А
тут было над чем подумать...
— Может быть, — сказал Белаш и прикрыл глаза, опустились его
припухшие, чуть синеватые веки с длинными ресницами. — С того момента,
когда мы впервые встретились, я понял, что вы, серый и злой мужлан, — моя
судьба. Куда я ни пытался дернуться, куда ни сунусь — вы уже здесь
побывали, поговорили, все выяснили, и каждый день я чувствовал, как вы
затягиваете на моей шее удавку. Сегодня вы можете радоваться: я сдался --
больше не могу, я устал. Вы загнали меня в западню, как зверя. Радуйтесь!
Что же вы сидите с постным лицом?
Человек выгорел изнутри от страха и непрерывного напряжения, как танк,
в которой попал термитный снаряд. Ужасно. И говорить с ним сейчас
бесполезно. Белаш открыл глаза, пристально посмотрел на меня и сказал:
— Вы похожи на автобусного контролера. Он стоит вместе со всеми людьми
на остановке, мерзнет, мокнет, потом вместе со всеми теснится и рвется на
посадке, кого-то отталкивает, потом влезает в автобус, все угомонилось, и
вот тут — цап! Вы достаете свой жетон — ваши билеты?
— Так в транспорте билеты надо брать, — поморщился я. — У кого билет
есть — ведь ничего страшного?
— А если у человека нет на билет? А ехать хочется? Тогда как? — почти
в истерике крикнул Белаш.
— Тогда вы залезаете в карман к стоящему рядом человеку и суете мне
его билет, а на него киваете — вон он, заяц, берите его!
— Но я тоже хотел ехать в автобусе! Я тоже имею право на это!
— Нет, вы хотели ехать не в автобусе, а в шикарном лимузине, и если
для этого понадобилось бы на ходу выкинуть из него кого-нибудь — вас это не
остановило бы.
— Думайте как хотите, — сказал Белаш. — Мне это безразлично.
Когда-то в разговоре со мной вы упомянули Минотавра, хотя и не знали, что
Минотавр — это я. И тем самым выдали мне оправдание. Минотавр не виноват,
что родился чудовищем, и пожирал он других потому, что хотел есть. А сейчас
я больше не буду с вами говорить, отправьте меня в камеру. Я очень устал, я
очень хочу спать...
— Хорошо. Один вопрос — где скрипка?
Белаш смотрел на меня пустыми прозрачными глазами, смотрел так, будто
мы расстаемся на всю жизнь, и он покрепче хочет запомнить меня, потом тихо
засмеялся, истерическая улыбка раздирала ему губы, а в глазах прыгали пятна
безумия, и он смеялся все громче и надрывнее, и что-то старался сказать
сквозь этот ненормальный, сотрясающий его всего, как в ознобе, хохот, но
слова не вылетали из сведенного судорогой рта, он захлебывался ими, давился,
они раскалывались на отдельные части, вылетая бесформенными, бессмысленными
звуками отчаяния и злорадного испуга, и мне кажется, я в жизни не видел
более страшного зрелища, чем это припадочное веселье связанного Минотавра. И
сквозь эти булькающие, всхлипывающие, подвывающие звуки я наконец разобрал:
— Скрипка?.. Я — же — вам — го-во-рил — "Стра-ди-ва-ри" — воруют
— чтоб — не — по-па-даться... Нет!.. У меня нет скрипки!.. И не было...
Глава 7 Характер человека - его судьба
Шестерка белых лошадей везла катафалк к часовне церкви святого
Доминика. Сзади, тяжело печатая шаг, маршировала рота гвардейцев. Усохший,
лысый, очень прямой шел за гробом отца монсиньор Джузеппе Страдивари, и
сухие синие губы его благочестиво возносили молитву, а пальцы быстро-быстро
перебирали четки. И горько, сердито плачущие Франческо и Омобоно: в
мастерской отца они нашли только счета за скрипки и ни одной записочки о его
тайных секретах, и последние их надежды разрушила огромная куча бумажного
пепла в очаге бурбарта.
И все почетные и почтенные горожане достойного тихого города Кремоны
шли в траурной процессии, и вкрадчиво, неназойливо плыли над ними в
полдневной тишине удары монастырского колокола: бам-м, бам-м, бам-м...
Сыновья умершего великого мастера были озабочены разделом наследства,
солдаты думали о том, что сегодня, возможно, дадут много хорошего вина,
горожане настороженно оглядывались — не выглядят ли они хуже других. И
только сутулый головастый человечек в нищей рваной одежде, оттертый в самый
хвост процессии, плакал искренне, от души о том человеке, которого положат
сейчас под мраморную плиту с надписью: "Благородный Антониус Страдивариус,
скончался на 94-м году славной и благочестивой жизни".
Возгласили гремящее "амен", и солнце почернело, метнулось пойманной
птицей среди облаков — дайте проститься с гением! Но все отталкивают,
пихают в бока, шпыняют взашей его, грязного бродягу, сумасшедшего,
пришедшего на похороны Страдивари со своей скрипкой. Пустите!.. Но каменные
локти, железные спины, гранитные затылки стоят стеной, и не слабому, хрипло
дышащему человеку бороться с ними.
Да и зачем? Дель-Джезу вышел на дрожащих своих ногах и долго, судорожно
кашляет. Его, Дель-Джезу, давно уже нет. Растоптали, заплевали, лишили чести
злым хохотом невежд:
— ...Дель-Джезу, ты откуда взялся, ты же ведь сидишь в тюрьме?!
— Я никогда не делал ничего плохого, и в тюрьме я не бывал.
— Не ври, все знают, что ты за воровство сидел в тюрьме и наводнил
Кремону скрипками, сделанными топором...
— Я никогда не был вором, и в Кремоне нет моих скрипок. Злые люди
ставят на ужасных инструментах мой знак, чтобы лишить меня чести и на моем
бесчестье разбогатеть...
— Не ври, Дель-Джезу, все говорят, что ты в тюрьме почетный гость. А
если говорят, значит знают...
— За что сидеть мне в тюрьме? Я мухи в жизни не обидел, и крошки я
чужой не взял...
— Тогда зачем святая церковь всех предостерегает — знакомство или
дружбу не водить с тобой?
— Они мне мстят.
— Не упорствуй, Дель-Джезу! Преклони колени перед церковью, покайся, и
прощен будешь.
— Мне не в чем каяться — я делаю доброе.
— Ха-ха-ха! Все знают, что ты почти ослеп в тюрьме и от тюрьмы твоя
чахотка...
— Клевещут на меня. Я потерял здоровье, создавая красоту, которая
способна мир воспеть...
— Так покажи нам красоту! Ха-ха-ха-ха!..
Гварнери поднял скрипку, достал из-под полы смычок, провел им по
струнам. Скрипка будто сделана в один день, в один миг, на одном вздохе,
одним взглядом и прикосновением — так много в ней свежести и легкого
дыхания. И вся она — сияние, будто не строгали ее, не пилили, не клеили, не
красили, не лакировали. Будто Гварнери только представил ее себе на
мгновение, и в ту же секунду она родилась. Будто подхватил на лету два
осенних дубовых листка, сложил — и совершилось чудо.
И звук ее необычен — напряженный по силе, насыщенный, как солнечный
свет, он так богат, мудр и могуч, этот необыкновенный чарующий звук — все
притихли.
И пошел Гварнери по дороге, играя на скрипке, и никто его не удерживал,
и никто не кричал обидных слов.
Маленький, сгорбленный, с огромной головой, шел он по дороге и играл
для себя, для всех, будто магической силой своего заколдованного инструмента
вызывал из марева будущего тех людей, для кого он прожил свою тягостную и
светлую жизнь. Ни на кого он не сердился, ни на что не досадовал, ибо постиг
всем существом своим, что гений — это добрая мудрость сердца. Не нужно ему
богатства, поскольку нет большего богатства, чем радость трудного свершения.
Не нужны ему почести, поскольку сам судит себя за достойное, а постыдного не
совершит. Только любовь нужна гению для счастья да немножко человеческой
благодарности. Пусть хоть через век...
Я тебя понимаю, — сказал комиссар. — Но он вор. И, оттого, что
истекли сроки давности по старому производству, он преступником быть не
перестал.
— Я знаю.
Комиссар посмотрел на меня поверх очков:
— Тебе жалко его?
— Трудно сказать. Мы ведь выросли на соседних улицах — могли быть
товарищами.
— Он бы тебя обязательно предал, кабы товарищами стали.
— А может, все сложилось бы по-другому? Комиссар покачал головой:
— Диалектику поведения определяют наши поступки. Он ведь не демон, а
обычный человек. Он нес в себе груз тяжкого преступления, в котором не
раскаялся. И в каждой острой ситуации инстинкт самосохранения был бы все
сильнее, а совесть все тише... и сговорчивее.
Я хотел сказать, что в тюрьму уходит очень умный, одаренный человек, и
это ужасно неправильно — не то, что он уходит в тюрьму, и то, что он
сделал, и за это многие годы проведет в неволе — с насильниками,
грабителями и убийцами. Но тут вошел дежурный и доложил:
— Арестованный доставлен...
— Давайте, - кивнул комиссар.
Дверь отворилась, и два милиционера ввели Белаша.
— Свободны, — сказал комиссар конвою. — А вы, гражданин Белаш,
садитесь. Будем говорить...
— Вы в этом уверены? — с вызовом спросил Белаш.
— И не сомневаюсь даже ни на минуточку. Это вы сейчас чувствуете себя
таким гордым несчастным созданием, вроде Франкенштейна, а пройдет чуть-чуть
времени, и вы начнете бороться за каждый месяц скидки с полагающегося вам
срока... И я считаю это правильным, — неожиданно резюмировал комиссар. --
Потому что человеку место на свободе, а не в тюрьме, особенно если он все
осознал и понял, как ему надо дальше жить...
Белаш опустил голову и сказал:
— В этом есть определенный резон. Что вас интересует?
— Интересует нас все. А начнем мы с того, как вы, позвонив из
аэропорта профессору Преображенскому, отправились в Москву.
— Пожалуйста, — Белаш мельком взглянул на меня и начал рассказывать:
— Самолет прилетел по расписанию, я сел в такси и в двадцать минут первого
уже был на площади Маяковского, где меня ждали Крест и этот мужик, которого
я встретил на допросе у нашего друга Тихонова...
— Кто этот человек? Что вы можете о нем сказать?
— Я его никогда до этого не видел.
— И не поинтересовались у Креста, что это за птица такая?
— Поинтересовался. Но вы Креста не знаете: более хитрого и осторожного
негодяя я в жизни не встречал.
— А что?
— Судя по тому, что этот мужик меня не опознал, он тоже обо мне ничего
не знает. Крест сказал: все организовано так, что попасться мы не можем. Но
не ровен час, так тебе лучше и не знать его — человек слаб духом, вдруг
захочешь "мусорам" покаяться — да бог тебя побережет: захочешь, да не
сможешь, сказать-то нечего... Тебе так лучше будет...
— Понятно, — сказал комиссар. — Значит, встретились вы...
— Ко мне подошел Крест и объяснил, что все готово — в квартире никого
нет, человек с ключами ждет нас. Предупредил, чтобы я ни в коем случае не
вступал с ним ни в какие разговоры. Я поднял воротник, надвинул поглубже
козырек кепки и пошел в подворотню... Ну, этот догнал меня в подъезде.
— Почему вы велели ему подниматься на лифте, а сами пошли пешком? --
спросил я.
— В подъезде было сумрачно, а в лифте ярко горела лампа — он мог меня
рассмотреть, А кроме того, я подумал, что к тому времени, когда я поднимусь,
он уже откроет замок. Так и получилось...
— Вы свет в квартире зажигали? — задал вопрос комиссар.
— Боже упаси! — с каким-то испугом сказал Белаш. — Да мне и не надо
было — я бывал там много раз и ориентировался совершенно свободно. Я сразу
прошел в кабинет и ломиком, который мне дал Крест, легко открыл секретер...
— Как получилось, что вы забыли "фомку"? — спросил я.
— Мне надо было вынуть скрипку из футляра и переложить в заранее
приготовленный под пальто мешок. Поэтому я положил ломик на кресло и не
заметил в темноте, как он скатился за сиденье. А зажигать свет Крест напрочь
запретил. Ну... медлить и искать его я опасался. Я просто притворил дверь
шкафа и вышел из квартиры...
— Сколько времени заняла вся эта процедура? — поинтересовался
комиссар.
— В квартире я находился две-три минуты, не больше. Вышел на улицу,
сел в машину, Крест отпустил этого человека, и мы поехали на Курский вокзал.
До прихода ереванского поезда еще оставалось несколько минут. На площади
перед вокзалом я отдал Кресту мешок со скрипкой, и он спросил меня еще --
инструмент не перепутал? Я ничего не ответил, вылез из машины, Крест
протянул мне билет и пачку завернутых в газету денег. Сказал, что разыщет
меня, дал газ и уехал. А я отправился в Ленинград. Вот и все...
— Вот и все... — повторил комиссар и спросил: — Вам рассказал Крест
об участи Хрюни-Лопакова?
— Он сказал, что Хрюня должен скоро выйти, и послал его пока сбить
кое-какую копейку для жизни на свободе. Мол, пришла пора расплатиться за
старый долг.
— Н-да, — покачал головой комиссар. — Обманул вас компаньон...
— То есть как обманул? — поднял голову Белаш.
— Хрюня умер около четырех лет назад.
— Умер? — повторил побелевшими губами Белаш. — Умер? Значит, меня
преследовал призрак?
— Выходит, что так, — сказал я. — Но и здесь ошибка, Григорий
Петрович. Не призрак Хрюни — вас преследовал призрак убитой старухи
Семыниной.
Белаш посмотрел на меня, перевел снова взгляд на комиссара и растерянно
пробормотал:
— И все эти страдания... все это... движение без цели, как... петух с
отрубленной головой?
— Да, именно так, — сказал комиссар и почесал в затылке. — Вот и
получилось у вас с Иконниковым, как в молитве: изъязвлен он был за грехи
ваши и мучим за беззакония ваши.
Белаш еще мгновенье смотрел на нас невидящими белыми глазами, потом
сказал медленно, и слова раздельно падали, как камни на пол:
— Будьте вы все прокляты!.. Комиссар криво усмехнулся и сказал:
— Нас-то вы зря проклинаете. Такая уж работа у нас — раздать всем
должное: кесарю — кэсарево, слесарю — слесарево. А субъект вы интересный
— эгоизм у вас прямо какой-то болезненный. Все у вас виноваты: и Хрюня, и
Крест, и Тихонов, и я. А сами-то вы как себя чувствуете? Никак агнцем
безвинным? Так это неправильно...
— А что правильно? — с яростью спросил Белаш.
— Человеком надо быть порядочным. Вот это правильно, — тихо сказал
комиссар. — И это иногда труднее, чем семнадцать лет от закона прятаться.
Кресту идею насчет скрипки вы, наверное, подали? Белаш кивнул.
— Вот Тихонов думает, что он вас насквозь изучил. А я полагаю, что он
заблуждается.
Мы с Белашом одновременно подняли взгляд на комиссара. Он усмехнулся:
— Видите, Белаш, он не меньше вашего изумлен. Но у него это оттого,
что никак он не может еще перейти через барьер хорошего отношения к вам. А
мне вы очень давно не нравитесь, поскольку я понял вашу человеческую
сущность...
— Что же вы поняли? — спросил с мучительной гримасой Белаш.
— А то, что вы завистник. Не обычный какой-нибудь ничтожный завида, а
завистник-титан, завистник с большой буквы. И правоту мою подтверждает самый
характер преступления.
— Сейчас вы вправе говорить что угодно, — пожал плечами Белаш.
— Только не стройте из себя казанскую сироту, это стыдно, — сказал
комиссар, закурил сигарету, взмахом руки отогнал от лица дым. — Вы подошли
к самому страшному рубежу своей жизни. Так что соберитесь с мужеством и
постарайтесь пройти через это как человек, а не как тварь.
— А что ждет меня? — спросил Белаш. Комиссар пожал плечами:
— Я не суд, наказаний не назначаю. Но думаю, что вас ждет много лет
тюрьмы или колонии, и от вас зависит, сможете ли вы вернуться еще к
нормальной жизни, или ваша жизнь закончилась вчера, во время ареста.
— Но почему вы решили, что я завистник?
— А вы разве этого не знаете? — удивился комиссар. — Кстати говоря.
Крест это сразу понял, как только глубже разговорился с вами. Ведь это вы
ему рассказали о "Страдивари"?
— Ну, предположим...
— Тут и предполагать нечего. Я уверен, что вы рассказали ему о
скрипке, еще и в мыслях не имея украсть ее...
При слово "украсть" Белаша всего передернуло, но комиссар спокойно
продолжал:
— Да, да, украсть. Вы ему просто жаловались — живут же люди --
талант, удача, а один инструмент чего стоит! А уж потом он взял вас за горло
именно со скрипкой. Да и сопротивлялись вы не сильно — грела идея сильно
насолить Полякову, который, с вашей точки зрения, был в жизни чересчур
удачлив. Вы решили взять на себя роль судьбы и хоть в какой-то мере уравнять
шансы Полякова, Иконникова и свои собственные. Правильно я рассуждаю?
— Это неправда! — сказал с придыханием Белаш. — Это людоедство!
— Верно, — согласился комиссар. — Но в игре с Иконниковым вы перешли
от людоедства морального к физическому. Кто из вас сообразил играть на
Иконникова? А-а?
Белаш сглотнул ком в горле, перехватил дыхание, хотел что-то сказать,
потом опустил глаза и чуть слышно сказал:
— Крест.
— Значит, Крест был бомбардир, а вы корректировщик огня? Так я понял?
Белаш кивнул — так.
— Красиво, — пробормотал комиссар.
Белаш поднял голову, и в глазах у него стояли слезы.
— Я этого не хотел. Я этого так не хотел! Я не верил, что так страшно
может кончиться, — прошептал он.
— Это хорошо, что вы не хотели, — сказал комиссар. — Но все-таки
делали?
Белаш помолчал. Потом хрипло сказал:
— То, что вы сейчас со мной делаете... это бесчеловечно. Комиссар
надел очки и внимательно посмотрел на него.
— Н-да, вопросы мы задаем вам неприятные, — он задумчиво постучал
пальцами по столу. — Довольно трудно вслух сказать о том, что ты обворовал,
предал, опозорил и убил учителя. Труднее, оказывается, чем все это сделать.
Ладно, оставим. Скажите-ка, как нам найти Креста?
— Не знаю, — сказал Белаш, и вдруг будто прорвало его, он заговорил
быстро, запинаясь, горячо, боясь, что мы не поверим ему: — Я, честное
слово, не знаю. Я вообще о нем ничего не знаю. Когда я был ему нужен, он
всегда звонил мне по телефону или приходил. А где он живет, я не знаю...
— Что он собирался сделать со скрипкой? Он ничего не говорил на этот
счет?
— Нет, но мне кажется... я думаю... он хотел ее сбыть по своим
каким-то хитрым каналам...
— А когда вы с ним виделись в последний раз?
— Позавчера.
Комиссар искоса посмотрел на меня и спросил:
— Где?
— У меня дома.
— Железные у вас нервы, — засмеялся комиссар. — Я бы на вашем деле в
два счета от страха свихнулся, а вы — ничего... И зачем он приходил?
— Интересовался, о чем Тихонов на допросе расспрашивал.
— Уважает он, значит, Тихонова? — усмехнулся комиссар. — Считается с
его интересами?
Белаш промолчал, а мне вдруг в голову пришла мысль, но я не успел
спросить, потому что комиссар и на этот раз подумал быстрее. Он наклонился к
Велашу через стол и спросил негромко, как-то даже задушевно:
— Ну а что, Григорий Петрович, вы Тихонова Кресту показали?
Белаш испуганно отшатнулся от комиссара, будто тот ударил его в лицо,
совсем он стал серого цвета, быстро пробормотал:
— В каком смысле? То есть как?
Комиссар легонько, коротко, зло хлопнул ладонью по столу и так же
негромко и от этого особенно страшно сказал:
— Вы мне тут дурочку не валяйте! В прямом смысле! Крест знает Тихонова
в лицо?
Белаш, загипнотизированно глядя в лицо комиссару, кивнул:
— Знает.
— Где вы показали Тихонова Кресту?
— В кафе "Арарат". Он сидел за два столика от нас,
— У Креста оружие есть?
— Пистолет у него... Комиссар покачал головой:
— Ох, Белаш, рисковый вы человек. Да только не по зубам вы игру с нами
затеяли. Ну хорошо, обыск у вас будем делать...
В однокомнатной квартире Белаша было намусорено, пыльно, на всем лежала
печать равнодушия и запустения, и невольно казалось, будто хозяин не ушел
отсюда сутки назад, а бросил это жилье давным-давно.
Обыск производила Лаврова, и когда Белаш смотрел на нее, лицо у него
было нехорошее, темное. Я сказал ему:
— После обыска вы можете переодеться, взять теплые вещи и курево.
— Спасибо. — И вновь в комнате наступила тишина, нарушаемая только
шумом шагов Лавровой и взволнованным сопением понятых. Белаш долго
рассматривал грязный паркет под ногами, потом сказал мне: — Моя беда в том,
что я вроде тех футболистов, которые если и дают кому пас, то стараются
догнать мяч сами и получить свою же передачу...
Я неопределенно пожал плечами, Белаш придвинулся ко мне:
— Вы не верите? Ведь я, честное слово, не мог представить, что все это
развернется в такие драматические коллизии. Во всем виноват Крест.
Я посмотрел на него в
...Поділитися у соцмережах
