Жанр: Боевик
Рождение Минотавра
... и дав ей установку на допрос
Содомского, я решил послушать, посмотреть на его поведение со стороны — при
лобовом столкновении неизбежно утрачиваются какие-то нюансы поведения.
Александр Еремеевич Содомский пришел, как его и приглашали, ровно в 15
часов. Ярко-розовые щечки его прямо стоп-сигналами вспыхнули в дверях. Он
снял свою нерповую шапку-пирожок, переложил ее на сгиб левой руки — как
наполеоновскую треуголку — и чинно сказал:
— Моя фамилия Содомский. Честь имею кланяться. Лаврова засмеялась
ехидно и спросила:
— Я не поняла — вы со мной здороваетесь или прощаетесь?
— А что такое? — быстро осведомился Содомский.
— Ничего, — невозмутимо ответила Лаврова. — Просто последние
несколько лет этот оборот был принят как формула прощания.
— Да? — удивился Содомский. — Кто бы мог подумать! У меня получилось
с вами, как у одного моего знакомого, который по утрам говорил своему
соседу-участковому "Добрый вечер!", пока тот не спросил его, в чем дело. И
тот искренне объяснил ему, что, когда видит милиционера, у него темнеет в
глазах.
— А у вас от нашего вида тоже темнеет в глазах? — поинтересовалась
Лаврова.
— Боже упаси! — с яростной экспрессией воскликнул Содомский. — Тот,
у кого чиста совесть, может быть в этих славных стенах совершенно спокоен.
— Иногда спокойствие прямо связано с тем, что человек плохо помнит
свое прошлое, — невозмутимо сказала Лаврова,
— Истинная правда! — твердо заверил Содомский. — Сколько мне таких
людей встречать приходилось!
Этот ласковый въедливый нахал мне сразу не понравился. Есть такой
генотип — полногрудые, белотелые оранжево-рыжие нахалы с вечно розовыми
щеками и сладким вкрадчивым голосом. Их природа как будто специально создала
для ролей негодяев в провинциальных театрах. Но ничего, в жизни они тоже
поспевают.
Содомский между тем снял пальто, неодобрительно покосился на вешалку --
вбитый в стену гвоздь, и спросил вежливо:
— Простите, а у вас плечиков не найдется?
— Не найдется, — отрезала Лаврова. — Когда приходите в общественное
место, надо снимать пальто в гардеробе.
— Истинная правда, — согласился Содомский. — Но когда приходишь в
такое общественное место, из которого неизвестно куда пойдешь дальше, лучше,
чтобы пальто было под рукой. Ха-ха, это я так шучу.
— Прекрасные у вас шутки, — покачала головой Лаврова. — Правда, в
тех неизвестных местах, куда наши посетители иногда отправляются, плечиков
для пальто тоже не дают. Ха-ха, это я не шучу.
— Там это уже не страшно. Как говорится, бытие определяет сознание, --
сказал Содомский и сбил щелчком какую-то несуществующую пылинку с лацкана
хорошо отутюженного пиджака. — Кстати, я вас хотел спросить, если можно...
— Можно, — сухо ответила Лаврова.
— Вы не знаете случайно, в Нью-Йорке есть женщины — офицеры полиции?
— Есть. А что?
— А, жаль! Я-то думал, что это только наше социальное завоевание. Это
же ведь подумать только — женщина, возвышенно-утонченное создание, ловит
жуликов!
— Ну, вот подумали только, и хватит. Назовите свое имя, отчество,
фамилию, время и место рождения, род занятий...
— Ай-я-яй, какая у вас плохая память при вашей очевидной молодости! --
засмеялся Содомский. — Я же пять минут назад представился...
Смеялся он тоненько, с радостным подвизгиванием, чуть захлебываясь от
удовольствия и веселья. Я понял, что он решил любой ценой вывести Лаврову из
себя — умному жулику с нервным следователем всегда проще орудовать. И
вмешиваться пока мне было рано, важно, чтобы Лаврова сейчас сама внесла
перелом в разговор. А она улыбнулась светло, безмятежно и добро сказала:
— Слушайте, уважаемый, на мой взгляд вы уже лет восемь лишнего на
свободе ходите. Вы себя тише ведите! И на вопросы мне отвечайте...
— А что такое? Я же пошутил! — сразу отступил к своим траншеям
Содомский.
Я тихо сидел за своим столом, не поднимая глаз, смотрел в газету.
— Вы со своими девицами шутите! — резанула Лаврова. — А мне будьте
любезны подробно отвечать на вопросы. Итак...
Содомский прижал к полной груди короткопалые пухлые ладошки:
— Так разве я не хочу? Пожалуйста! Меня зовут Александр Еремеевич
Содомский, 1926 года рождения, образование — незаконченное высшее, место
работы — Министерство культуры...
Лаврова оторвалась от анкетной части протокола, внимательно стала
вглядываться в Содомского, и длилось это, наверное, не меньше минуты, пока
тот не начал ерзать на стуле,
— Что? — спросил он на всякий случай.
— Скажите, это не вы главный специалист по охране памятников культуры?
— серьезно спросила Лаврова,
— Нет, у меня работа организационного типа.
— А точнее? — настырно интересовалась Лаврова. Содомский помялся,
потом невыразительно забормотал:
— Я старший распространитель Центральной театрально-концертной кассы.
Кстати, вы не хотите завтра сходить в театр на Таганке? Идет пьеса Дина
Рида, желающие записываются за месяц вперед. Очень способный автор — раньше
он был лабух, пел песни, а теперь вдруг написал пьесу и — представьте себе
— бешеный успех...
Я быстро загородился газетой, а Лаврова не выдержала и в голос
захохотала. Содомский на всякий случай тоже захихикал, настороженно спросил:
— А что такое?
— Слушайте, Содомский, у вас же все-таки незаконченное высшее --
нельзя быть таким невеждой. Джон Рид — слышите, не Дин Рид, а Джон Рид --
написал повесть пятьдесят лет назад и вскоре умер. А уж потом по повести
сделали инсценировку. Так что гастролировать у нас с песнями он не мог.
Содомский облегченно вздохнул:
— Умер? А я-то подумал, что вы на меня снова обиделись.
— Так, скажите мне, давно ли вы работаете распространителем. И при
каких обстоятельствах вы попали на это место?
— Ой, я работаю так много лет, что точную дату вспомнить трудно. А
попал обычно — пришел в отдел кадров, и меня приняли.
— Кем вы работали до этого?
— Я был концертным администратором в филармонии.
— Почему вы сменили работу?
— Здоровье, плохое здоровье — вот единственная причина. Меня в
молодости не взяли в армию из-за того, что у меня килевая грудь, — и,
видимо, для пущей убедительности Содомский ткнул себя в пухлую грудь
ладошкой. — У меня конституция интеллигентная.
— Интеллигента в первом поколении, — сказала Лаврова. — Скажите, с
кем из исполнителей-солистов вы работали?
— Со мной работали многие. Можно так и записать — ряд видных
советских музыкантов.
Лаврова усмехнулась и спросила:
— А Иконников с вами работал?
— Конечно. Он тоже в свое время был неплохим скрипачом, но что-то ему
не повезло. У него был очень плохой характер.
— Почему вы расстались с Иконниковым?
— Мы не могли сработаться. Я же вам говорю — у него был склочный
характер, и как все недотянувшие вожди и гении он страдал манией
подозрительности.
— Поясните следствию эпизод с пропажей скрипки из репетиционного
фонда.
Содомский закатил вверх свои бледно-голубые, почти белые глаза, потер
рукой лоб, старательно изображая мучительное воспоминание.
— С какой скрипкой? — он явно тянул время, обдумывая позицию.
— Первой трети восемнадцатого века, предположительный автор --
Бергонци или Винченцо Панормо. Взята вами на имя Иконникова. И якобы утеряна
в троллейбусе.
— А-а! Вот вы о чем! Значит, вы тоже слышали об этой чепухе? Это был
такой же Бергонци, как я Джон Рид.
— Следствие располагает заявлением скрипичного мастера Батищева.
— Давайте, я вам напишу заявление, что позавчера видел на жене
Батищева алмаз "Орлов". Тогда следствие будет располагать и такими
сведениями.
— Это называется ложный донос, — сказала Лаврова. — И к следственным
сведениям не имеет отношения.
Ах, досадно! Здесь Лаврова допустила явную промашку, и сейчас Содомский
ее за это накажет. Он тихо засмеялся и сказал почтительно:
— Если мне будет позволено, замечу, что вы сильно увлеклись. Пока что
скрипичный мастер Батищев и распространитель билетов Содомский, сидя на этом
стульчике, юридически совершенно равноправны: оба они достойные, ничем не
скомпрометированные граждане. И не простые, а советские, то есть обладающие
всеми гарантиями их безопасности, чести и достоинства. Пока вы не докажете,
что я, наоборот, плохой гражданин. А это вам может удаться, когда рак на
горе свистнет.
— Ну, а фальшивые золотые монетки вас не скомпрометируют? — спросила
Лаврова, и это было тактическое отступление, перегруппировка сил на ходу.
— Нет, — уверенно сказал Содомский. — Я уже слышал, что этот дурак
Дзасохов распространяет про меня порочащие слухи. Но на чужой роток не
накинешь платок. Дурак, он и есть дурак. К тому же типичный образец
жулика-неудачника. Я бы нисколько не удивился, если бы узнал, что это он
украл у Полякова скрипку.
— Почему?
— Потому что умный жулик отличается от глупого тем, что берет не то,
что плохо лежит, а то, что можно украсть без всякого риска. А скрипка эта
будет в розыске хоть сто лет — до тех пор, пока кто-то с ней не попадется.
— Конечно, она ведь не лежала грязная, безымянная, всеми забытая в
кладовке репетиционного фонда, — ухмыльнулась зло Лаврова.
— Ну, если вам удобнее думать так, то можно и такой пример привести,
— откровенно нагло сказал Содомский.
— А что вы делали в ночь, когда произошла кража скрипки?
— Позвольте узнать, когда произошла кража.
— В ночь с пятнадцатого на шестнадцатое октября.
— Я в эту ночь спал у себя дома.
— Кто-нибудь может это подтвердить? Содомский засмеялся:
— А это и не надо подтверждать. Если я вам говорю, что спал у себя
дома, — значит это так. А если у вас есть сомнения в этом — то вы
докажите, что я, наоборот, дома не спал и занимался чем-то другим.
— Совершенно резонно, — согласилась Лаврова.
— Кроме того, вам только показалось, что я такой плохой человек.
Конечно, я не ангел, но вы мне попробуйте показать ангела. У всех есть
какие-то грешки, у всех есть заклеенные странички в биографии. Вот у вас,
например, что-нибудь тоже было в жизни, о чем вы не станете кричать на
перекрестках.
— Кричать на перекрестках ни о чем не стоит. Это с точки зрения
общественного порядка было бы неправильно, — заметила Лаврова.
— Если бы люди кричали на перекрестках о своих грехах, общественный
порядок в конце концов от этого только бы выиграл, — весело сказал
Содомский. — Но люди охотнее говорят о чужих грехах, Кстати, вы обратили
внимание на мою фамилию?
— А что?
— Нет, ничего, просто я хотел вам напомнить, что господь бог обрушил
огонь и серу на Содом и Гоморру потому, что там не нашлось десяти праведных
людей. Я не поручусь за судьбу никакого города, если бог вдруг надумает
повторить эту дурацкую проверку.
Лаврова покачала головой:
— Мне кажется, что ваш пессимизм — в чистом виде продукт вашего
отношения к людям.
— Что делать? Не я ведь их создал такими. И вообще, будь я
следователем, я бы в первую очередь тряс самых безгрешных на вид людей,
потому что безгрешных людей не бывает, и чем человек больше похож на ангела,
тем кошмарнее ложь он скрывает.
— Да-а, поганенький взгляд у вас на людей... — сказала немного
растерянно Лаврова. — К счастью, бодливой корове бог рогов не дает.
— Может быть, — спокойно согласился Содомский. — Вот вы мне скажите
— за время расследования хотя бы этого дела, кого вы больше встретили --
хороших людей или плохих?
— Плохих, — ответила Лаврова.
— Ну! А я что говорю? — обрадовался Содомский.
— Ерунду! — отрезала Лаврова. — Если бы я искала не скрипку
"Страдивари", а утраченный манускрипт, и при этом не была инспектором
уголовного розыска Лавровой, а называлась профессором филологии Ираклием
Луарсабовичем Андрониковым, то я бы встретила наверняка множество
прекрасных, добрых, умных и честных людей. Но я ищу украденную, слышите --
украденную вещь, и из-за этого должна слушать ваши сомнительные откровения
вместо того, чтобы в это время поговорить с каким-нибудь приятным и умным
человеком.
— Значит, я человек неприятный? — спросил Содомский.
— Вы уж простите меня за откровенность, но вспоминать о вас с особым
удовольствием я не стану. Содомский довольно засмеялся:
— Как говорится, насильно мил не будешь. Но что толку в приятности?
Самый приятный человек, которого я знаю, — это Гришка Белаш. Он
действительно хороший парень. Но я уверен, что и у него какая-то гадость в
биографии имеется.
— Почему вы так думаете? — сердито спросила Лаврова.
— Не знаю, так мне кажется. Кроме того, не стал бы он запросто так с
Иконниковым нянькаться. Я думаю, у них какие-то делишки были...
Нет, это было не случайное сравнение, это был не просто подвернувшийся
аргумент в споре. Такая фраза — это заявление. Пора было вмешаться мне. Но
Содомский сам неожиданно повернулся на стуле в мою сторону и сказал:
— Если я не ошибаюсь, вы инспектор Тихонов?
— Вы не ошибаетесь, Содомский. Я инспектор Тихонов, — кивнул я и
учтиво добавил: — Столь широкая популярность среди распространителей
театральных билетов мне льстит. Но, помнится, нас никто не представлял.
Содомский хищно блеснул золотой коронкой:
— Как вы понимаете, в одном замкнутом круге не может не быть
разговоров о человеке, который трясет по очереди всю музыкальную
общественность в связи с кражей "Страдивари". И даже если бы я был более
приятным и менее умным, то мог бы сообразить, что мужчина, который во время
допроса сидит в кабинете, смотрит в газету и слушает каждое мое слово,
должен быть Тихонов. Так как я вам понравился?
— Вы мне понравились, — заверил я. — А то, что вы не понравились
инспектору Лавровой, пусть вас не огорчает — это ведь дело вкуса. Что
касается газеты — вам показалось: я ее действительно внимательно читал.
— Да? — усмехнулся Содомский.
— Да, — подтвердил я. — И даже вычитал заметку, иллюстрирующую ваши
воззрения. Которые, не скрою, я тоже внимательно слушал. Вот посмотрите
сами, — и протянул ему "Вечерку".
— Что-нибудь "Из зала суда"? — сказал, очевидно, довольный своей
проницательностью Содомский.
— Нет, — разочаровал его я. — Наоборот, "В мире интересного".
Оказывается, ученые установили, что все хищные животные видят цветовой
спектр только в черно-серых тонах. Ваши голубые глаза, розовые щеки и
золотые локоны, вся щедрая палитра вашей широкой души показались бы им тоже
черной и серой. Вот как вам, например, видятся все окружающие вас люди.
Содомский взял газету и быстро пробежал заметку глазами, при этом он
поглаживал в задумчивости короткопалой ручкой рыжие кудри, и среди них
неожиданно обнажилась ранее аккуратно замаскированная розовая лысина. Потом
он бросил газету на стол и сказал:
— Но вы не всю заметку прочитали. Там дальше написано, что птицы
воспринимают еще более радужную цветовую гамму, чем люди. Очень серьезная,
умная птица, например, петух?
И я сразу вспомнил Курочку Рябу с грустным человеческим глазом. Да,
видимо, все зависит от точки зрения. Поэтому я перешел к следующему вопросу:
— Вы твердо уверены, что похищенная у вас в троллейбусе скрипка не
имеет исторической ценности?
— Абсолютно.
— И по-прежнему утверждаете, что мастеру Батищеву ее не показывали?
— Утверждаю. Он меня с кем-то перепутал.
— Давайте с вами рассмотрим два варианта: первый — все обстоит так,
как рассказываете вы. И второй — что это была скрипка Бергонци. Или
Винченцо Панормо.
— Давайте, — пожал плечами Содомский.
— Ну, первый вариант не нуждается в рассмотрении — он вами уже был
успешно апробирован. Второй — узнав от Батищева, что это скрипка Бергонци,
вы заявляете в милицию о пропаже у вас старой барахловой скрипки. А сами
между тем неофициально реставрируете ее и через подставное лицо продаете.
Бьюсь об заклад, что покупатель не знал, что это Бергонци — иначе не стал
бы связываться. А покупает он просто очень хорошую старинную скрипку за
большие деньги.
— Позволю заметить, что имя мастера — половина цены скрипки, --
сказал Содомский. — Если это Бергонци — сто процентов, если Панормо --
только пятьдесят. А если без имени, то совсем мало.
— Да, но если эта скрипка ваша, а не ворованная. Хоть Винченцо Панормо
— это не Страдивари и даже не Бергонци, но такие инструменты тоже в
подворотнях не валяются. А вы недавно продекларировали, что надо брать не
то, что плохо лежит, а то, на чем не попадешься. Поэтому все подходы к себе
вы обрубили...
— Вы говорите так, будто взяли меня за руку, — сказал Содомский.
— Ни в коем случае! — заверял я. — Вы же сами согласились разобрать
со мной гипотезу, по которой пропавшая скрипка — Бергонци. Кроме того, вы
ведь человек откровенный...
— Да-а? — с сомнением спросил Содомский.
— Конечно! Вы открыто исповедуете цинизм. Поэтому вам все мои
разговоры, если я их не подкреплю доказательствами,-- тьфу! Верно?
— Верно, — согласился Содомский.
— Вы и в этом так откровенно со мной соглашаетесь, что уверены — за
столько лет память об этой скрипке испарилась, как дым. Но, обрубив концы к
себе, вы же скрипку-то не изрубили. И хозяин ее нынешний до сих пор не
знает, что, во-первых, она бергонциевская, а во-вторых, краденая. И найти ее
можно. Думаю даже, что это не очень сложно. Потруднее будет с вашим
непосредственным изобличением, но и это штука вполне реальная.
Содомский помолчал, и я увидел, что его щечки утратили свой яростный
накал. Они потемнели, затвердели, на них появился какой-то бронзовый налет.
— Я не понимаю, вы что — пугаете меня или пробуждаете во мне голос
совести? — спросил он наконец.
— Будить в вас совесть, Содомский, все равно, что искать пульс на
протезе. А пугать вас не надо — вы когда шли сюда, особой бодрости,
полагаю, не ощущали.
— Так вы что — решили искать скрипку Бергонци? — спросил он и через
силу, мучительно улыбнулся.
Ага, вот он — парламентерский флаг. Сейчас начнутся переговоры.
— А почему бы нет? — сказала Лаврова. — Мы вам даже можем сказать,
как мы ее будем искать и найдем.
— Пустые разговоры! — зло сказал Содомский.
— Почему же пустые? — обрадовалась Лаврова. — Вот я могу вам
сказать, о чем вы сейчас думаете — нельзя ли пойти к нынешнему хозяину
скрипки и выкупить ее обратно.
— А ведь скорее всего он ее не отдаст — за столько-то лет он привык к
ней. Скрипка хорошая, нет, не захочет он с ней расставаться! — поддержал я
Лаврову.
Содомский откинулся на стуле, долго рассматривал нас, что-то обдумывал,
потом спросил:
— Если так просто найти скрипку, что же вы целый месяц не можете найти
Полякову инструмент? — и засмеялся, облегченно, искренне,
— Э, нет! — покачал я головой. — Продать тысячи за три скрипку
Панормо — дело вполне мыслимое и реальное. А спихнуть так же "Страдивари",
который, кстати, ищет вся милиция страны, это все равно, что вот тот алмаз
"Орлов", о котором вы говорили, разбить на кусочки для продажи стекольщикам.
— Да-а? Ну, если у вас много свободного времени — ищите! А я никакого
Бергонци в глаза не видел! И Винченцо Панормо не видел! И вообще я никогда
не нарушал законов! Я всегда был готов прийти на помощь милиции, если это
только требовалось!
— Я полагаю, что милиции ваши услуги никогда не требовались, — сказал
я. — А что вы сказали насчет Иконникова и Белаша?
— Ничего я не говорил! Ничего я не знаю! Я просто сказал, что Гришка
очень сильный человек — не каждый найдет в себе силы вернуться в жизнь из
помойки...
— В каком смысле? — спросил я.
— Человек, который в семнадцать лет был лауреатом скрипичного
конкурса, мог иметь в жизни все, а он.,. — Содомский замолчал и махнул
рукой.
— Кто — Иконников? — переспросила Лаврова.
— При чем здесь Иконников? — раздраженно сказал Содомский. — Я
говорю про Белаша!
— Белаш был лауреатом? — медленно, как во сне, сказала Лаврова.
— Конечно! А вы что — не знали? — удивился Содомский. — А еще
"Страдивари" хотите найти!
— Найдем! — почти крикнула Лаврова. — И "Бергонци" найдем! Давайте
ваш пропуск, я подпишу вам на выход... Содомский в дверях надел свой
"пирожок" и сказал:
— Честь имею кланяться!
И в голубеньких каплях его глаз, упавших льдинками на раскаленную плиту
красной рожи, бушевало веселое злорадство.
С утра Белаш работал в Большом театре, поэтому он предложил встретиться
где-нибудь в центре. Он сказал:
— Давайте в два часа в кафе "Арарат". Сэкономим время: поговорим и
заодно пообедаем.
Я опоздал минут на пять, и, когда вошел в зал, Белаш ужа сидел в уютном
уголке за столом. Он был, как всегда, элегантен, но выглядел неважно --
какая-то тусклая, тягучая тоска застыла в его глазах. Он встал мне
навстречу, замахал руками, и мне показалось почему-то, что он рад нашей
встрече.
— Я думаю, что мы теперь до конца жизни будем встречаться, говорить об
Иконникове и Полякове, строить гипотезы, кто мог украсть скрипку, и вообще
наша жизнь теперь потечет параллельно, — сказал, улыбаясь, Белаш.
— Все возможно, — охотно подтвердил я. — Что будем есть?
— Сейчас узнаем.
Подошла официантка, немолодая, степенная, полная женщина, которую я
помню еще со студенческих пор, потому что "Арарат" всегда пользовался у нас
наибольшей популярностью — здесь дешево и вкусно кормили.
— Здравствуйте, — сказала официантка. — У нас сегодня есть форель.
— Вот и прекрасно, — обрадовался Белаш. — Дайте нам с белым соусом.
— Сыр чанах и бастурму, — попросил я. — Кофе с белками.
— Присоединяюсь. Еще чебуреки, — и спросил у меня: — Вина выпьем?
Я равнодушно пожал плечами.
— Бутылку розового "Гарни", — сказал Белаш официантке. Она с
достоинством, присущим всем восточным женщинам, поклонилась и ушла.
— Какие-нибудь новости есть? — повернулся ко мне Белаш.
— Есть. Я хотел с вами, Григорий Петрович, поговорить о Содомском и о
вас.
— Обо мне? — удивился Белаш. — В жизни не имел с этим прохвостом
никаких дел.
— Вы меня не так поняли, Григорий Петрович. Я вчера допрашивал
Содомского, и он разговорился о вас. Он сказал, что вы раньше были
скрипачом.
— Вот тварь! — сказал с досадой Белаш, и по лицу его скользнуло
отражение мгновенной мучительной внутренней боли. — А больше он ничего обо
мне не сказал?
— Нет, ничего.
— Ладно, все остальное я вам сам расскажу.
Официантка принесла вино, минеральную воду, плоский армянский хлеб.
Белаш налил "Гарни" в бокалы, подвинул ко мне воду, сказал:
— Давайте выпьем пока. За встречу. Будьте здоровы, — кинул в себя
вино, отщипнул корочку хлеба, стал не спеша жевать.
Я тоже выпил.
— Значит, так, — сказал Белаш. — Должен начать свою исповедь с
добровольного признания в противозаконном умысле. Вы помните, как мы
составляли список людей, имеющих отношение к Иконникоау и Полякову? Вот
тогда еще, прекрасно помня, что Содомский хорошо знал и того, и другого, я
испытывал острое желание не говорить вам о нем, потому что мерзавец он
исключительный. И рассказать о моей блестящей скрипичной карьере должен был
именно он. Я это чувствовал, но в последний момент решил его назвать, чтобы
не осталось между нами каких-то неясных вопросов. Говорить мне об этом,
конечно, мучительно, но ничего не попишешь...
— Если вы мне дадите слово, что это не имеет отношения к делу, я с
удовольствием освобожу вас от этой необходимости, — сказал я.
— Нет уж, давайте расставим все точки над "i", чтобы больше не
возвращаться к этому вопросу. Дело в том, что в свое время я не совсем точно
ответил на ваш вопрос о том, что связывает меня с Иконниковым. Помимо нашей
дружбы, он был моим учителем и наставником.
— В каком смысле? — уточнил я.
— В прямом. В скрипичном.
Официантка расставила на столе закуски, Белаш дождался, пока она ушла,
и сказал:
— Когда смотришь в видеомагнитофонной записи матч, то хотя тебе давно
известен результат игры и знаешь, что игра проиграна раз и навсегда и все
уже решено, ничего измениться не может, все же каждый раз, когда у ворот
противника создается острая ситуация, начинаешь метаться и переживать в
нелепой надежде, что сейчас забьют гол, который изменит окончательный итог.
Но этого никогда не случается, потому что чудес не бывает.
Мы помолчали, и я никак не мог прийти в себя — так неожиданно для меня
было признание Белаша. Он придвинул к себе сыр, оторвал от длинного ломтя
хлеба кусок, и я вспомнил, как Иконников сказал мне: "Мы преломили хлеб..."
— Это было все ужасно давно, как в другой жизни, — сказал Белаш, и я
снова вспомнил, что слышал эти слова от Иконникова. — Говорят, что я был
очень способным парнем. Иконников хотел, чтобы я сделал то, чего не смог
сделать он.
— И никто не знал, что он — ваш педагог? — спросил я.
— Знали очень немногие. Иконников хотел, чтобы все думали, будто он
покончил с музыкой навсегда. Не могу этого утверждать, но допускаю, что он
рассчитывал эффектно выйти из-за кулис в день моего большого триумфа. А
официально я учился в музыкальной школе и готовился поступить в
консерваторию.
— И что?
— Ничего — в самом полном смысле этого слова. Я сломал руку --
открытый двойной перелом, — он мучительно сморщился, и мне показалось на
мгновенье, что в его глазах
...Поділитися у соцмережах
