Жанр: Боевик
Рождение Минотавра
... упор, подумав с тоской, что страх убивает
человека хуже пули. Белаш искренне, горячо объяснял:
— Вы никогда не видели "ведьмино кольцо"? Это такая лысая круглая
поляна, вокруг которой растут целые заросли грибов. Своими корнями они
душат, убивают все кругом...
Он уговаривал сам себя, и смотреть на него мне было невыносимо.
— Это вы с кем здесь пировали? — спросила Лаврова, показывая на
грязный, заваленный объедками, пустыми бутылками, консервными банками стол.
— С Крестом, — сказал Белаш. Я спросил:
— Значит, у вас канала связи с Крестом нет?
— Нет. Он всегда появлялся неожиданно.
— Он не говорил, когда будет у вас в следующий раз?
— Он этого никогда не говорил.
— Вы можете установить какую-то периодичность его визитов?
Белзш покачал головой.
— Как вы думаете, Крест живет в Москве?
— Скорее всего нет. Вообще разговора об этом не было, но однажды он
сказал: "Ты через полчаса в постели, а мне еще пять часов до дома топать".
— Номер его машины вы не рассмотрели?
— Нет. Но если бы я даже знал его назубок, вам бы это все равно не
принесло пользы.
— Почему?
— Вы еще плохо знаете Креста. Он продумывает все — до мельчайших
деталей. И скорее всего на его машине стоит чужой номер. Во всяком случае,
когда он приезжает в Москву.
— Каких-нибудь особенностей, необычных вещей на его машине вы не
заметили?
Белаш подумал, развел руками:
— Обыкновенный "газик". Разве что никелированные колпаки на колесах --
обычно ведь на таких машинах нет колпаков...
— Внешняя манера поведения Креста?
— Сволочь, — сказал Белаш. — Этакий развеселый дядя, бабник типа
"скот в сапогах"...
— Это что-то новое, — отозвался я. Сообщение меня заинтересовало,
потому что на таких субчиков иной раз можно выйти через шлейф покинутых и
потом долго неутешных дам.
— Ничего нового, — презрительно сказал Белаш. — Бабник-мародер, что
ли. Он мне как-то сказал, что ездит отдыхать в Анапу: "Там мамочки с
больными детьми, расстроенные они, обиженные судьбой, очень нуждаются в
сочувствии".
— Н-да, хорошего компаньона вы себе подобрали.
— Я его не выбирал. Как и вас...
— Что правда, то правда. Мы вас действительно сами нашли. Только с
разных сторон. Одно жаль, что Кресту вы оказали гораздо меньшее
сопротивление, чем мне...
Белаш пожал плечами и засмеялся, зло, с повизгиванием:
— А что в этом удивительного? Крест отнял у меня только совесть, вы
хотели забрать все. Да и забрали...
— Да, — сказал я устало. — Но вы забыли, что я пришел, когда совести
уже не было.
Пропало у меня почему-то сочувствие к нему — и в последнем, самом
тяжелом испытании Белаш оказался совсем дрянным человеком. И то, что мне
удалось остановить поток его жизни и как киноленту пустить его вспять, тоже
не радовало, это принесло мне только человеческое разочарование, да и
профессионального удовлетворения не было — скрипки, из-за которой мне
пришлось предпринять поход в чужие судьбы, ъ события, отзвучавшие семнадцать
лет назад, пройти сквозь вероломство, подлость, обман, — скрипки не было.
Она по-прежнему находилась в цепких жилистых руках человека, который
продумывал свои негодяйские дела до мельчайших деталей и твердо гарантировал
своим сообщникам, что они никогда не попадутся.
Я даже приблизительно не представлял себе, где и как мы можем искать
Никодимова. Устроить засаду в квартире у Белаша? Но когда снова явится
Никодимов, неясно, а Белаша все время придется держать дома, чтобы он
ответил на предварительный звонок Креста. Это очень сложно — может, и месяц
пройти, пока он явится вновь. Попробовать съездить в Анапу, навести там
справки? Дело громоздкое и неверное. Что же делать? И сколько времени он
намерен держать у себя скрипку? А вдруг он ее уже сплавил? От этой мысли
меня даже замутило — неужели все, что произошло за эти два месяца, все это
зря? Ведь если я даже поймаю Никодимова — сейчас, когда у меня лежала его
фотография, это было вполне реально, — а скрипки уже не будет, то наступит
только возмездие, а мне нужна скрипка...
Лаврова спросила у Белаша:
— Продукты и выпивка — из ваших запасов или Крест принес?
— Крест принес, — медленно сказал Белаш. — А что? И я тоже не понял,
почему она спрашивает об этом.
— Ничего, — сказала Лаврова и повернулась ко мне: — Такую банку,
помнится, я видела на кухне у Мельника...
"Маслята маринованные любительские" — обычные консервы, мало ли. Мне и
в голову не пришло, что обычные маринованные грибы, которые и годятся только
на то, чтобы водку закусывать, могут определить судьбу старинной скрипки и
поставить точку во всей этой истории, указав логово Минотавра. Минотавра,
который предусматривал все до мельчайших деталей, а такой глупости, как
пустая банка из-под маринованных грибов, не предусмотрел...
Я позвонил своему приятелю Гусеву — следователю из отде-ла
автотранспортных происшествий.
— Сережа, есть занятная задачка по твоей части. Не интересует?
— Нет, — любознательно ответил Гусев. — У меня своих задачек полон
сейф.
— Так те ты обязан решать, это скучно, как на уроке. А моя будет вроде
субботнего кроссворда — ради удовольствия...
— Не морочь голову, дорогой товарищ. Говори, чего надо,-- и салют!
— Серега, посчитать надо, как далеко могла уехать за пять часов
машина.
— Какая машина?
— ГАЗ-69. Выехала из центра Москвы около полуночи 12 октября, по
метеосводке — моросящий дождь, в Московской области туман, езды около пяти
часов. 12 октября, учти, будний день, понедельник... Приехала машина в
Москву, скорее всего проделав этот же маршрут, и колесила целый день по
городу — так что не исключено, что по дороге заправлялась бензином...
— Подожди, — сказал Гусев. — Я посчитаю...
Он, видимо, сверялся с картой, что-то недовольно бурчал себе под нос,
потом сказал:
— Думаю, что в радиусе Калининской, Владимирской, Рязанской, Тульской,
Калужской, Смоленской областей. Плечо перегона не более двухсот пятидесяти
километров.
— Что же это получается — всего пятьдесят километров в час?
— Максимум. Ты ночью сядь в "газон" да в дождь, да при встречном
грузовом движении — попробуй больше проехать.
— Обязательно...
— Вы себе консервную банку представляете? — строго спросила меня
Лаврова.
— А что, похоже, что я уже и этого не соображаю? — осведомился я.
— Нет, кое-какая надежда сохраняется, поэтому спрашиваю. А вы
отвечайте.
— Хорошо, .-- покорно кивнул я. — Представляю. Металлический или
стеклянный, полый внутри цилиндр, герметически закупоренный, с пищевой
начинкой.
— А что в цилиндре? Что есть обязательно на этом металлическом или
стеклянном цилиндре?
— Этикетка, — сердито сказал я. — Вы не можете предложить мне
вопросов позанимательнее?
— Для более занимательных вы еще не готовы, — спокойно ответила
Лаврова. — А кроме этикетки?
— Еще часто бывают грязь, противокоррозийная смазка, пальцевые
отпечатки, ценник и надпись "В северных районах на 5 копеек дороже". Все,
больше ничего не бывает. И все это нас в данный момент не касается...
— Ошибаетесь, — сказала Лаврова. — На каждой консервной банке, на
крышке или на донышке всегда бывают еще цифры и буквы...
— Цифры? — удивленно переспросил я и вспомнил, что действительно на
банках всегда выдавлены рельефные буковки и цифры.
— Да, цифры. И я, так же как и вы, никогда не обращала на них
внимания. Но ведь они что-то обозначают, раз их ставят... А сегодня я решила
поинтересоваться этим всерьез.
Я понял, куда гнет Лена, но осторожно сказал:
— Я думаю, что в каждой партии сотни тысяч банок...
— И это возможно, — спокойно сказала Лаврова. — Но у нас другого
пути нет. Смотрите, что я узнала...
Она развернула лист бумаги, на котором было крупно написано: "К 2 6 3
0/2 1 1 И 3 4 9".
— Ка-две тысячи шестьсот тридцать дробь двести одинна-дцать-И-триста
сорок девять, — вслух прочитал я. — Тьфу, чертовщина какая! Ничего не
понимаю.
— Неудивительно, — усмехнулась Лаврова. — Это шифр с крышки
консервной банки из-под маслят маринованных, которыми закусывали Крест с
Белашом. По словам Белаша, банку принес Никодимов.
— А как его можно расшифровать — шифр этот?
— Я как раз этим и занималась сегодня в Министерстве пищевой
промышленности.
— Поделитесь, — с интересом попросил я.
— Пожалуйста. Буква "К" обозначает группу заводов, к которой относится
изготовитель этой банки. Всего, оказывается, таких знаков три — "К", "М" и
"Р". "Р" — это рыбокомбинаты, "М" — мясо-молочные заводы, а "К" — все
прочие консервные предприятия, в том числе и овощные.
— Между прочим, я бы и сам мог догадаться, что маринованные грибы
делают не на рыбокомбинате, — сказал я сварливо. Из ехидства, конечно, и из
зависти сказал, потому что понимал, что Лаврову осенила богатая идея.
Лаврова махнула на меня рукой и продолжала:
— Отбрасываем последнюю цифру — это год изготовления.
— Ноль — это год изготовления?
— Не ноль, а семьдесят, — терпеливо объяснила Лаврова. — В
семидесятом году, сиречь нынешнем, изготовили эти грибы. Семерка опускается
и штампуется только ноль.
— А может быть, в шестидесятом? Тоже ноль.
— Овощные консервы не подлежат таким срокам хранения. Остается цифра
263 — это индекс завода. Что такое консервный завод No 263? Оказывается,
это межколхозный овощной консервный заводик во Владимирской области,
Сасовский район, село Котельники. Продукция почти полностью поступает в
областную торговую сеть для реализации в основном через магазины
облпотребкооперации. Вас эти сведения согревают?
— Владимирской области?.. — пробормотал я. — Гм, вполне подходит.
Просто здорово. Леночка, можно я вас поцелую?
— Можно! — поспешно сказала Лаврова и тут же засмеялась: — А вас не
смущает, что это... в служебном кабинете?
Я покачал головой и чмокнул Лаврову в щеку. Она подняла на меня глаза и
спросила с искренним интересом:
— Слушайте, Тихонов, а почему вы решили, что ваш поцелуй может быть
для меня формой благодарности?
— Ну, вы же мне давно сказали, что я злой и сентиментальный человек,
— обрадовался я возможности "отыграться". — А они, злые, сентиментальные
человеки, всегда так думают. Но при всех обстоятельствах вы сократили объем
работы раз в двадцать.
— Или в сорок, не будем мелочными, — снисходительно кивнула Лаврова.
— Тут ведь остались еще цифры и буква. Обозначают они вот что: первая цифра
— номер смены, которая изготовила эту банку. Две следующие — 11-е число,
буква И — август месяц, а последние цифры — индекс самих консервов.
Правда, это нас не интересует — и так видим.
— А почему И — это август?
— Вы бы мне придумали вопрос полегче. Откуда я знаю — почему И? Может
быть, по порядку. — А январь, Б — февраль и так далее.
— Может быть. Впрочем, это уже неважно.
— Вы со мной поедете в Котельники?
Лаврова долго, пристально смотрела на меня, и мне показалось, что она
хочет сказать что-то очень важное, но она молчала, и мне вдруг показалось
необходимым понять, о чем она сейчас думает, да по ее лицу разве что-нибудь
прочтешь? Так я и не понял, о чем думала Лаврова, а она, посмотрев на меня
еще немного, сказала:
— Вызывайте машину...
— Одиннадцатым августа интересуетесь? — спросил начальник цуеха. --
Сейчас по журналу производства проверим...
Он придвинул к себе пухлую засаленную конторскую книгу и стал искать
нужную нам запись. Очки при этом он сдвинул на лоб, а книгу поднес к самым
глазам, и со стороны казалось, что он вынюхивает нужный ему сорт консервов.
От внимания и напряжения серо-седые вислые усы двигались в такт строчкам.
— А вот и одиннадцатое, — сказал он. — Так, в этот день мы начали
изготовление маслят, а вся партия шла до четырнадцатого. В ночь на
пятнадцатое варочный котел остановили на промывку, а с утра пятнадцатого
пошли грузди. Всего изготовлено в серии 1674 банки консервов...
— А движение продукции? — спросил я.
— Сейчас глянем журнал регистрации сбыта, — он взял со стола другую
книгу, и ритуал вынюхивания нужной строчки повторился. — Ага, вот запись за
шестнадцатое — Колотовскому гормагу отпущено: маслята--1674 банки, грузди
— 965 банок...
— Мы только маслята любим, — сказала Лаврова. — А Колотово — это
где?
Начальник цеха с такой силой уцепился за свой ус, что я испугался, как
бы он не оторвал его.
— Охота пуще неволи. Из-за грибов — в такую даль, — сказал он
удивленно. — А Колотово — это городок, шестнадцать километров отсюда.
— Я даже и не слышал про такой, — сказал я. — А много жителей в нем?
— Откуда? — отпустив ус, махнул рукой начальник цеха. — Тысячи
полторы-две от силы...
— Про нас можно сказать так: что потопает наш заготовитель, то
полопает наш потребитель, извиняюсь, конечно, за слово полопает. Но факт --
из песни слова не выкидают, — директор колотовского гормага объяснял нам
свои принципы обслуживания покупателей. Вначале он несколько взволновался,
приняв нас за работников ОБХСС, но, разобравшись, успокоился, стал много
веселее, общительнее и даже остроумнее.
— Нынешний крестьянин... — он делал ударение только на последнем
слоге, — это не прежний сирый земледелец. Это передовой колхозник,
требующий от нас заботливого и вдумчивого отношения к его столу питания. И
мы стараемся с честью ответить ему на его растущие культурные и материальные
потребности. Мы ведь предприятие потребительской кооперации, и то, что мы
приобретем от производителя, приходит на стол к труженику села. Поэтому мы
стараемся, чтобы этот стол был обильнее и разнообразнее..,
Я не выдержал и перебил его выступление:
— Вы шестнадцатого августа получали консервы с завода в Котельникове.
Покажите мне документы.
Директор вновь дал легкую рябь волнения:
— Пожалуйста, вот смотрите. Я ведь, можно сказать, здесь ветеран.
Почти два десятка лет работаю. Каждая собака, извините за слово, меня здесь
знает, и я у всех на виду. У нас не скроешься — все друг друга видят,..
— Сколько у вас осталось еще маринованных маслят?
— Я сейчас посмотрю на полках — должно быть, самая малость. Очень
большим спросом пользуется этот товар, — он выскочил из конторки.
Я подошел к Лавровой, курившей у открытой форточки:
— Он действительно должен знать здесь всех. Если нет ошибки в
принципе, то он нас выведет на Креста.
— Не должно быть ошибки, — сказала Лена. Лицо у нее было осунувшееся,
утомленное, синие круги обвели глаза. — К вечеру областная ГАИ даст
сведения о "газиках" с никелированными колпаками.
Вошел директор и радостно сообщил:
— Осталось еще шесть ящиков. Настоятельно рекомендую взять с собой.
Знатоки считают, что это исключительно редкий маринад — богатейший вкусовой
букет. Кстати, завтра с утра, извиняюсь за слово, гусей выкинем. Не
интересуетесь, к Новому году — вареничков со шкварками...
— В другой раз как-нибудь, — сказал я. — Будьте добры... Взгляните
на эту фотографию. Личность вам не знакома?
Директор нацепил очки, завел за уши железные дужки, внимательно
вгляделся в фотографию.
— Господи, да это никак Петр Семеныч! И не признать сразу — худой да
стриженый!
— Так сколько лет пробежало! — охотно подключился я. — Сейчас-то что
поделывает Петр Семеныч? В начальство, наверное, вышел?
— Да нет, заготовитель он наш. Отличнейший работник, должен вам
сказать. Вдумчивый. За что Полозов ни возьмется, все делает "на большой",
извиняюсь, конечно...
— А где он сам-то сейчас, Полозов?
— В Сасово за билетами поехал, скоро должен быть. Нужен?
— Да-а... Покалякать захотелось. А куда ему билеты?
— Отпуск у него пропадает неиспользованный. До 31-го надо оформить. Он
и решил недельку погулять, к сестре в Елец прокатиться, а с шестого числа мы
его отзовем — дел многонько сейчас.
— В Елец, значит, на недельку? — переспросил я. По всем архивным
данным у Никодимова никакой сестры и в помине не было.
— Ну да, в Елец. Вон и гостинцы заготовил, — директор показал на
обвязанный веревкой чемодан и два небольших ящика, стоявших в углу.
— А что же он свои гостинцы у вас, а не дома держит? — неожиданно
вмешалась Лаврова.
— Квартиру он у Кузьмичева Степана снимает, домишко совсем
паршивенький, крыс полно... Вот он и боится, что продукты пожрут.
Я посмотрел на толстые оконные решетки, тяжеленный железный засов, но
не успел ничего сказать, потому что Лаврова резко, почти на вскрике
произнесла:
— Станислав Павлович!!
Я удивленно поднял на нее взгляд — Лаврова отступила от окна, лицо ее
побледнело еще больше и как-то вытянулось, и она почти шепотом, сипло
сказала:
— Вы хотели присмотреть для своей машины колпаки...
Я вылетел из-за стола и в один прыжок подскочил к окну.
Из зеленого "газика" с блестящими колпаками на колесах вылез человек.
Был он плотен, коренаст, темная бекеша круглила литые плечи, торчком на
голове стояла меховая шапка, серые чесанки косолапо загребали снег. Здоровым
саквояжем в руке отмахивал легко, играючи. Сквозь льдистую роспись мороза на
стекле лица его было не рассмотреть.
Директор магазина, уже стоявший за моим плечом, сказал высоким
испуганным голоском:
— Это он и есть, Полозов Петр Семенович. Очень хороший человек...
Я повернулся к нему и сказал быстро:
— Садитесь на свое место и сидите тихо...
— Но почему?..
Он увидел в руке Лавровой пистолет и осекся.
— Я вам сказал — садитесь! Лена, встаньте за дверь!
Директор сел за стол, онемев от испуга и неожиданности, и я понял, что
если там — во дворе — Крест, то он все поймет с первого взгляда. Шансов на
игру не осталось. Я тоже вынул пистолет, дослал патрон в ствол, расслабил
кисть, чтобы не дрожала рука, и опустил пистолет в карман так, чтобы можно
было сразу выстрелить сквозь пиджак.
Совсем рядом затопали шаги, дверь распахнулась, и вошел человек. У него
была странно маленькая для таких плеч голова. Курносый носик, веселые
бесцветные глаза, румяные с мороза щечки, белесые брови — таких лиц тысячи,
оно неприметно, и, расставшись с ним, забываешь его навсегда. Но я его не
мог позабыть — это было лицо Никодимова, Креста, это было лицо моего
Минотавра
. Он совсем не постарел по сравнению с архивными фотографиями, чуть
заматерел разве. Может быть, годы не властны над кошмарами?
Вот, наконец, и встретился я с ним, с чудищем из лабиринта, сделавшим
мою жизнь невыносимой, потому что из-за него лежал на мне ужасный груз
невыполненных обязательств.
Он сказал:
— Здравст... — и тут увидел меня, и в глазах его сполохом метнулась
искра мучительного воспоминания, и исчезла, потому что он сразу же узнал
меня. В правой руке у него был саквояж, и он не мог мгновенно сунуть руку в
карман. Для этого надо было бросить саквояж, а это целая секунда. И ее
больше у него не было.
По инерции он сделал еще шаг, и Лаврова, выйдя из-за притолоки двери,
ткнула его стволом пистолета в шею.
— Руки за голову!
— Поднимайте, поднимайте ручки! — сказал я и пистолетом показал, что
руки придется поднять.
Никодимов бросил или уронил свой баул, звук был тупой, мятый, как
сапогом в глину, и медленно, как-то сонно стал поднимать руки вверх. Я
засунул руку в боковой карман его бекеши и, когда доставал теплый тяжелый
брусок браунинга, ладонью ощутил, как бешено, судорожными рвущимися ударами
колотит у него сердце, и в этом истерическом, жутком бое был нечеловеческий
страх, и в этот момент Никодимов стал мне противен, как взбесившийся волк.
— Руки вперед! — Я захлопнул у него на запястьях наручники и, тяжело
вздохнув, смахнул со лба каплю пота. — Теперь все...
Никодимов тяжело рухнул на стул.
— Вы зачем мною интересовались, Данила Спиридонович? В "Арарате" меня
запоминали зачем, а? — спросил я. — Ну ладно, повезем вас в Москву. А то
вашим компаньонам Новый год встречать скучно. Скрипка где?
Никодимов молча смотрел мимо меня. Я встал, поднял с пола и расстегнул
саквояж. Несколько пар белья, полотенце, мыльница, пачечка гальманина,
электробритва.
— Где скрипка? — снова спросил я.
Никодимов глубоко вздохнул, будто нырять собрался, и придушенным
голосом быстро сказал:
— Товарищи, граждане, здесь какое-то недоразумение... Я никакой
скрипки в глаза не видел... Я в отпуск собираюсь... Я к сестре на недельку,
отдохнуть... Хоть весь дом переверните — нет у меня ничего. Ошибка это
ужасная, граждане... Я ведь уже билет купил... Вот только попрощаться — и
на поезд... Я ведь опоздаю, товарищи-граждане... нехорошо это будет... Дети
без гостинцев останутся...
Он никак не мог собраться с мыслями и все бормотал какую-то жалостливую
чушь, стараясь выиграть время и сообразить, что делать. Я открыл один ящик и
стал вытаскивать оттуда ломти розового сала, банки с консервами, мед.
Разорвал веревку на чемодане. В нем лежал мешок, я развязал его — по ладони
прохладно сыпанулась белоснежная мука-крупчатка.
— Где скрипка?
— Да что это происходит, господи! — тонко взвизгнул Никодимов. — Я
понятия не имею, о чем вы говорите! Ищите, пожалуйста, сами увидите, что вы
меня с кем-то спутали... Я честный человек, детям вот решил привезти
вкусненького, полакомить сирот... А тут такая напасть..,
— Честный, значит, — сказал я. — С пистолетом... — И взял трубку
телефона, чтобы вызвать из Сасова конвой.
— Мукой-крупчаткой сирот полакомить... — как в забытьи сказала
Лаврова. — Станислав Павлович, мешок...
Я положил трубку, засучил рукава и стал пригоршнями высыпать муку из
мешка прямо на пол. Сыпучей белой горкой вырастала она рядом со мной, пока
пальцы не наткнулись на что-то твердое. Наверное, археологи так же бережно
сметают пыль со своих находок, и хотя меня всего сотрясала лихорадка, я
очень осторожно и медленно выгребал пригоршни муки вокруг продолговатого
плоского свертка. Потом я потихоньку потянул сверток вверх, и он плавно
выскользнул из муки. Я потряс его легонько, взметнулся клуб белой мучной
пыли. Потом стянул целлофановый пакет, в котором лежал обернутый байкой
предмет. Через ткань я почувствовал прихотливо изогнутую поверхность
скрипки. Пальцы онемели, одеревенели, стали непослушными, они дергали
завязки, сучили полотняные ленточки, а узел все равно не распускался, и
тогда я зубами рванул тесьму, и ткань с треском лопнула.
Замирающий свет зимнего предвечерья туго плеснул в темно-красной
полированной деке, в печке стрельнуло полено, и тотчас тонко задрожала
струна, пальцы ощутили ласку резного завитка, изящно развернулись боковые
прорези, и сквозь них была видна надпись на дне скрипки "5ап1а Мапа, Агйопшз
З^гасПуагшз. Раме-Ьа{ аппо 1722" и рядом — широкий мальтийский крест.
Я прижал скрипку к груди и сказал Лавровой:
— Эх, Леночка, жаль, нет смычка! Она засмеялась:
— А то бы сыграли?
— А что? Сейчас, честное слово, смог бы! Поляков бы позавидовал!
Лаврова взяла из моих рук скрипку, посмотрела надпись и погладила
верхнюю деку нежно, как ребенка по голове, потом снова засмеялась и сказала:
— Все-таки лучше не надо. Пусть каждый занимается своим делом.
Комиссар повернул регулятор громкости, и не по-ночному свежий голос
сказал из динамика:
— ...В Москве три часа шесть минут. На "Маяке" передача "Опять
двадцать пять"...
И сразу же стройный джазгол дружно спросил: "Ты куда, Одиссей? От жены?
От детей?.."
Комиссар помотал головой и, к великому моему удивлению, сказал в унисон
артисту, на редкость похоже:
— Шла бы ты домой, Пенелопа... — И весело, легко захохотал, блестя
золотыми зубами. Я тоже заулыбался, а он, не переставая смеяться, спросил:
— Слушай, а куда это Крест со скрипкой под Новый год от жены, от детей
намылился?
— Нет у него ни жены, ни детей, — сказал я. — Он несчастных мамочек
предпочитает. А собрался он в Ленинград. Третьего числа должен был там
встретиться с швейцарцем по имени Морис Козлов...
— Швейцарец — Козлов? — удивился комиссар.
— Точно, по гражданству. А вообще-то, надо полагать, потомок
каких-нибудь эмигрантов.
— И чего хочет этот белогвардеец?
— Я думаю, он не белогвардеец, спекулянт скорее. Или маклер. Он должен
свести Креста с каким-то приезжим бизнесменом, и тот назовет цену за
инструмент. Как они собираются переправлять скрипку за границу, Крест не
знает.
— И что — разочаруешь швейцарца Козлова? — поинтересовался комиссар.
— Наверное. Завтра надо будет выехать в Ленинград, поближе взглянуть
на любителей старинных скрипок. Но это уже пустяки — как говорится, вопрос
техники.
— Лады, — кивнул комиссар. — Ты скрипку Полякову завтра повезешь?
— Да. Я вот думаю, может быть, его сюда пригласить? Для
торжественности.
Комиссар ухмыльнулся, и в косом свете настольной лампы ярко блеснул его
зеленый глаз.
— Для торжественности? А ты его что, награждаешь этой скрипкой?
Скрипка-то, между прочим, его, а не твоя. Просто попросил помочь разыскать
ее, вот мы и того... подсобили...
— Ага, — сказал я и почесал в затылке. — И это верно.
— Вот вас с Лавровой мы за это дело наградим ценными подарками. Есть у
нас приемнички такие маленькие, по тридцать рублей, "Маяк" — берут
бесподобно, вот мы в торжественной обстановке вам и вручим,
— Ну, спасибо, — сказал я.
— Благодарить рано.
Поділитися у соцмережах
