Жанр: Боевик
Рождение Минотавра
...нием, будто я вдруг
обратился к нему по-китайски, затем протяжно, медленно сказал:
— Да вы что, молодой человек?! Павел Иконников участвовал в краже? Да
вы что? — И сразу же заговорил со мной официальным тоном; — Я
категорически протестую даже против предположений подобного толка!
И мгновенно преобразился из могучего, всепокоряющего таланта в
беззащитного, наивного человека, отвлеченного от всей мирской грязи и
подлости, доверчивого и естественного как ребенок.
— Лев Осипович, у нас предположения называются версиями, и мой
служебный долг состоит в том, чтобы проверить их все.
— Но не такими же средствами! — воскликнул он возмущенно.
— А какими? — рассердился я. — Есть человек, о котором весьма плохо
говорят, а он, в свою очередь, враждебно настроен к вам. Должен я проверить
его отношение к факту кражи?
— Ну почему же враждебно? — жалобно сказал Поляков. — Он немного
сердится на меня и по-своему прав — я мог бы уделять ему больше внимания...
— Это подробность ваших давних взаимоотношений. А меня интересует
положение вещей на сегодняшний день. И пройти мимо Иконникова я не могу!
— Я понимаю, — извиняющимся тоном сказал Поляков. — Но это
предположение так нелепо, извините меня...
— Ладно, аллах с ним, с Иконниковым, — сказал я. — Мы расшифровали
четыре цифры из телефона, который вам оставил слесарь. Вы не можете
постараться припомнить остальное?
— Я очень плохо запоминаю любые цифры, — сказал он беспомощно.
— Ну а как же вы обходитесь в городе без телефонной книги? У вас есть
карманная книжка?
— Нет. Нужные мне телефоны я запоминаю.,. — он сконфузился и,
застенчиво улыбаясь, закончил: — ...по нотам.
— Как? — не понял я.
Он почему-то еще больше сконфузился:
— Ну, можно же по нотному счету: до — один, ре — два, ми — три, фа
— четыре и так далее... Мне так гораздо легче запоминать.
Я мгновение подумал, потом спросил:
— И вместо цифрового сочетания у вас в памяти фиксируется нотная
фраза?
Поляков кивнул:
— Да. А какие вы расшифровали цифры? Может, мне это напомнит что-то? Я
ведь своей рукой записывал номер.
— Три первых — 157 и последняя — 2. Три цифры в середине утеряны.
Поляков что-то быстро промычал под нос, задумчиво сказал:
— До-соль-си... ре. До-соль-си... ре. Мне помнится, это был какой-то
ужасный набор звуков, он просто резал ухо. До-соль-си... ре...
Он встал, подошел к роялю, и начал наигрывать какие-то музыкальные
фразы, и начало в них во всех было одинаковое, а потом он что-то
импровизировал, подбирал, как неопытный музыкант подбирает нужную ему
мелодию. Маленькая безобразная мелодия, которая была мне сейчас важнее всех
симфоний на свете.
— Да, я просто уверен — до-соль-си-си-фа-ля-ре, — сказал Поляков.
•-- Я не думаю, что ошибся. Это было до-соль-си-си-фа-ля-ре!
— Переведите, — попросил я. — Я боюсь ошибиться.
— 157-74-62.
Глава 7 Гениален, как Роде, и так же несчастен
Антонио Страдивари учился у Никколо Амати тысячу дней — без малого три
года. Была весна, река Треббия, напоенная голубыми снегами ломбардских Альп,
с шумом и шелестом несла свои серые воды мимо маленького, залитого солнцем
городка, сиреневыми цветами дымились персиковые сады, и Антонио не покидало
ощущение, что все это ликование природы — только декорация на празднике его
жизни. Он был счастлив.
Ахиллино Парелли, контрабандист, спекулянт и вор, привез наконец из
Специи, где он водил делишки с приходящими на галерах трапеэундскими
турками, глиняный сосуд с густым, чуть-чуть желтоватым молоком — ядовитым
соком растения эуфорбия маршаллиана, цветущего в высоких горах, отделяющих
Европу от Азии. Это был вожделенный кавказский молочай.
Молоко эуфорбии клеилось к рукам, сразу застывая грязными, черными
струпьями — трижды растворял его Антонио, перегонял, чистил, отстаивая в
колбе прозрачный экстракт. Это была последняя добавка в секрете сокровенного
лака. Антонио уже давно понял, что ядовитый сок молочая необходим для
получения лака Амати, но десятки перепробованных им видов молочая, давая
нужный звуковой эффект, уничтожали цвет и красоту лака. И вот, наконец,
эуфорбия маршаллиана дала и звук, и окончательный цвет лака --
бледно-желтый, с легким блеском, подобный старому левантийскому золоту...
Никколо Амати окунал пальцы в горячий лак, растягивал на руке его тугую
тягучую пленку, нюхал, кисточкой наносил его на дощечки грушевого дерева и
быстро водил ими над пляшущим огоньком каганца, а затем тер дощечку полой
суконного камзола — согретое лаком, ласково переливалось живым цветом
дерево, каждое волокно было видно на просвет.
Антонио, внимательно следивший за действиями старика, захохотал,
подбежал к нему и обнял Никколо за плечи:
— Учитель, ваши сомнения напрасны! Это лак рода Амати!
Мастер осторожно снял руки ученика со своих плеч, бросил дощечку на
верстак, устало потянулся и сказал:
— Пора обедать. Скажи, чтобы нам подали еду сюда...
Они с аппетитом поедали говядину со сливами, сыр, макароны, запивали
прошлогодним джинцано, и Антонио, захмелевший от сытости, хорошего вина и
счастья, объяснял мастеру, почему он догадался, что именно эуфорбия
маршал-лиана нужна для лака Амати.
Никколо Амати поднял тяжелую голову, посмотрел на радостного Антонио и
грустно сказал:
— Люди никогда не занимались бы землепашеством, если бы столько же
снимали в урожай, сколько засеяли...
Антонио удивленно воззрился на учителя.
— Добрый урожай — только плата за труд человека. Дело в том, что ни
я, Никколо Амати, ни отец мой, ни дядя, ни дед Андреа никогда
не
использовали в своем лаке эуфорбия маршаллиана...
Страдивари начал стремительно бледнеть, а Никколо сказал торжественно и
грустно:
— Сегодня самый счастливый день моей жизни. И самый горестный, потому
что является он знамением моего конца. Ты ведь сварил вовсе не лак Амати...
Антонио так рванулся из-за стола, что деревянная резная скамейка упала
на пол. Амати так же неспешно закончил:
— Это лак Страдивари. И он... лучше знаменитого лака Амати...
Антонио хрипло сказал:
— Учитель... Амати перебил его:
— Не называй так больше меня, сынок. Ты больше не ученик. Ты мастер, и
сейчас я счастлив, что спустя века люди будут вспоминать обо мне хотя бы
потому, что я смог многому научить тебя. Ты сделаешь гораздо больше, чем я.
— Больше нельзя, — искренне сказал Антонио. — Больше — это
бессмертие... Амати засмеялся:
— Разве тебе никто не рассказывал о бессмертии моего деда?
Страдивари покачал головой.
— Все наши скрипки вырезаны из грушевого дерева. Может быть, это
потому, что из-за груши дед Андреа претерпел будучи еще совсем маленьким.
Произошло это более ста лет назад. Их сосед был скрипичным мастером, и дед
целые дни проводил у него в мастерской, глядя на работу мастера. Однажды
соседу понадобилось грушевое полено для верхней деки, и тогда дед, зная, что
его отец в отъезде, велел слугам спилить в саду все грушевые деревья для
мастера. Прадед был, видать по всему, крутой человек, потому что,
вернувшись, он пришел в такой гнев от самоуправства мальчишки, что
просто-напросто посадил его в тюрьму.
Глупые и злые люди рассказывали потом, что от испуга у мальчишки
помутился разум. Выйдя из тюрьмы, он не вернулся домой, а стал подмастерьем
у соседа и с тех пор всю жизнь строил скрипки. Когда он создал первую виолу
да гамбу, ему было семнадцать лет. В этот день в мастерскую забрел
сумасшедший музыкант Маурицио — оборванный грязный старик с клочковатой
нечесаной бородой. Он ходил по улицам Кремоны и играл около всех домов по
очереди, и никогда не брал ни одного байокко платы. Никто не знал, где он
ночует и что он ест. О нем говорили, будто он колдун, потому что он умел
играть на всех инструментах и играл блестяще, а жил всегда бесприютным,
нищим бродягой. Вот этот Маурицио послушал, как звучит виола да гамба моего
деда, и предложил ему обмен: дед отдаст ему инструмент, а Маурицио откроет
ему тайну жизни. Дед согласился — каждый человек в семнадцать лет хочет
заранее узнать тайну бытия. И тогда Маурицио сказал деду, что тот должен
сделать еще триста девяносто девять инструментов — на четырехсотой скрипке
его ждет бессмертие.
С тех пор в деда Андреа будто вселился демон. Он работал как галерник,
дни и ночи, случалось, что по трое суток он не выходил из мастерской, руки
его были изъедены кислотами и растворителями, в мозолях, порезах и ссадинах,
с трех пальцев были сорваны ногти, и больше они не выросли.
Он сделал около пятисот инструментов, и когда перед смертью от него
ушел исповедник, я спросил деда, а было мне тогда девять лет:
— Этот противный сумасшедший колдун Маурицио обманул вас, синьор?
Дед был совсем старый, просто усохший от времени, весь
пергаментно-желтый, только глаза и руки жили еще в нем. Он засмеялся и
сказал мне:
— Никколо, мой мальчик, когда ты вырастешь, ты поймешь, что Маурицио
не колдун и не сумасшедший. Он добрый и мудрый музыкант. Когда мне было
семнадцать лет, он никак не смог бы заставить меня работать так всю жизнь,
как я работал, посулив мне за это меньше, чем бессмертие. Маурицио знал, в
чем истинное бессмертие человеческое, и я умираю с благодарностью ему и
надеждой, что он выполнил хоть частично свое обещание...
Старый мастер Никколо Амати и молодой мастер Антонио Страдивари долго
сидели молча, погруженные в свои думы, пока учитель не сказал ученику:
— Только природа легко и просто создает прекрасное. Все прекрасное,
что сотворяется руками человеческими, рождается в муках, кровавом поту,
тоске неудовлетворенности, боли телесной и страданиях душевных. Если у тебя
достанет сил пройти через это, то — так же, как обещал Маурицио деду моему
— я обещаю тебе бессмертие познания истины. И всегда помни: истину обретают
в боли...
Телефон 157-74-62 был установлен в трехкомнатной коммунальной квартире
на Беломорской улице. До закрытия ЖЭКа оставалось двадцать минут, и
техник-смотритель явно торопился. С удивлением, в котором сквозил едва
скрытый намек, он говорил мне в третий раз: "А вы сегодня хоккей по ящику
смотреть не будете?" Трансляция матча ЦСКА — "Спартак" по телевизору уже
началась, а я все просматривал домовую книгу и не мог принять решения. В
квартире проживали шесть человек. Игнатьев А.С., механик-наладчик
лаборатории оснастки и автоматических приспособлений, Игнатьева Н. П.,
плановик-экономист Управления бытового и коммунального обслуживания,
Бабайцев П. К., участковый инспектор 28-го отделения милиции, Бабайцева Г.
И., секретарь-машинистка треста "Стройдормеханизация", Филонова Р. Н.,
капельдинер Большого зала Московской консерватории. Телефон общий, и кто из
жильцов мог иметь отношение к краже скрипки — пускай самое косвенное --
решить было затруднительно. Бабайцева я сразу вывел за скобки. Конечно,
среди милиционеров тоже встречаются нечестные люди, а порой просто
преступники, но это такой экстраординарный факт, что принимать его в свои
расчеты, и без того достаточно сложные, я не пожелал. Ну, если честно
говорить, мои представления о корпоративной чести просто не допускали такой
возможности. Поэтому всерьез меня заинтересовали Игнатьев Алексей Сергеевич
и Филонова Раиса Никоновна...
Дверь открыла молодая женщина в ситцевом халатике. На ее полном розовом
лице прозрачно светились капельки пота, на руках она держала завернутого в
махровую банную простыню мальчонку. Видимо, только что закончилось купание.
— Дверь! Дверь закрывайте скорее! — крикнула она, закрывая собой от
ветра ребенка.
— Здравствуйте! Вы — Нина Петровна Игнатьева, — сказал я.
— Да, — кивнула женщина. — А вы кто?
Я вспомнил висевший в подъезде плакат и уверенно представился:
— Я — ваш агитатор. Меня зовут Станислав Павлович. Мальчонка
выпростал из-под простыни ручку и, показав на меня пальцем, важно сказал:
— Дядя...
Нина Игнатьевна засунула его руку обратно под простыню:
— Дядя, дядя, правильно. Дядя — агитатор.
— Дядя... ата-тор... — повторил ребенок.
--• Проходите, пожалуйста, — сказала Нина, — я вот только его положу,
и поговорим.
— Знаете что, — предложил я, — вы укладывайте малыша, а я пока начну
с Бабайцева — по алфавиту.
— Хорошо, — охотно согласилась она. — Сейчас я позову его — они с
мужем хоккей смотрят.
Игнатьева отворила дверь в комнату и крикнула:
— Петр! С вещами на выход — к тебе агитатор пришел, — и голос ее
погас в волне рева, который донесся из телевизора. Видимо, там забили шайбу.
Отчетливо чертыхнулся мужской голос, и в коридор выскочил белобрысый
курносый паренек...
У Бабайцева губы были пухлые, чуть выпяченные вперед, будто он держал
во рту конфету или собирался кого-то поцеловать, а говорил он быстро, очень
четко, как из автомата выкидывая пригоршни звонких слов-монеток. И тогда
были видны его зубы — очень белые, крупные, редко поставленные --
точь-в-точь как у кролика.
— ...Это недоразумение, товарищ старший инспектор, — доказывал мне
горячо Бабайцев. — Мы с Лешей Игнатьевым три года вместе живем. Квартира-то
у нас коммунальная, стены папиросные, никаких секретов нет — все друг про
друга знаем...
— А друзей вы его знаете? — спросил я.
— Да у него из друзей — я один. Ведь как дело было — в квартире
нашей дали по комнате трем одиночкам: Филоновой, Нине и мне. Потом я
женился, а немного погодя Нина вышла замуж за Алексея, он сюда переехал.
Парень он тихий, да и шумный бы у Нинки не шибко разгулялся. Вот она ему
запрещает с дружками водиться. Да и сам он не очень общительный человек,
тихий очень, можно сказать, даже робкий.
— Со слесарным делом ему по работе приходится сталкиваться?
— Конечно. Он же мастер по оснастке и оборудованию. Но только это все
равно не имеет значения. Подумаешь, ключ подогнать. Я бы тоже мог, наверное,
если бы понадобилось...
— А Филонова? Что о ней можно сказать?
Бабайцев чмокнул пухлыми губами — не то удивился, не то выразил так
свое недоумение:
— А что про нее скажешь? Культурная старушенция, начитанная. Образ
жизни пристойный, ведет себя вежливо, живет по средствам...
— Сколько лет старушенции-то вашей?
— Много, — покачал головой Бабайцев. — Наверное, к пятидесяти
тянет...
Он неожиданно засмеялся:
— Смехота! Ухажер у нее... Раз в месяц заходит, так она вот уж к этому
событию готовится!.. Прическу в парикмахерской накручивает, разносолов
всяких наготовит, наворотит на стол угощений разных...
— Да-а? — заинтересовался я. — А кто он такой? Бабайцев мгновение
удивленно смотрел на меня, потом махнул рукой:
— Да вы не думайте даже! Этот не то что слесарить, он, по всему
видать, напильник на витрине только и видал. Такой дядя чистоплюистый...
— Лет? Лет сколько? — спросил я.
— Кому? — показал белые кроличьи зубы Бабайцев.
— Ну, не мне же! Дяде сколько лет?
— Лет шестьдесят, думаю, с хвостиком, — неуверенно сказал Бабайцев.
— Я к нему не присматривался... Сутулый он, помню, с острой бородкой...
— Рыжий, очень бледный? Еле заметная седина, глаза светлые, крупные?
Нос прямой, длинный? Так выглядит дядя? — спросил я.
— Так, — настороженно кивнул Бабайцев. — А у вас в розыске фигурант
такой есть?
— Похожий на него, — уклончиво сказал я. В прихожей хлопнула входная
дверь, мы оба замолкли, и я услышал неспешные, усталые шаги — паркет
скрипел медленно, тяжело, ритмично. Звяканье ключей, щелчок замка, шорох
двери, тишина.
— Это Филонова пришла, — почему-то шепотом сказал Бабайцев, будто она
могла услышать наш разговор из своей комнаты. Мы посидели некоторое время
молча, потом я сказал ему:
— Запомните, что для ваших соседей я агитатор. Пока не надо давать
лишних поводов для разговоров. Кроме того, я не хочу, чтобы рыжий дядя знал
о моем визите сюда. Понятно?
— Так точно. Вы с ней будете разговаривать?
— Да. Но сначала я коротко переговорю с Игнатьевым — агитаторы, в
отличие от сыщиков, уделяют внимание всем...
Может быть, у нас с Бабайцевым были разные представления о возрасте или
рядом с его девочкой-женой Филонова ему и впрямь казалась старушенцией, но я
увидел интересную женщину средних лет. Конечно, она была уже немолода, но
оттого, что не пыталась этого скрыть теми тщетными ухищрениями, к которым
прибегают женщины в пору своей поздней осени, добиваясь обычно обратного
результата, Филонова никак не могла быть отнесена к старухам. Седая
моложавая женщина с ровным персиковым румянцем на добром круглом лице. Через
пять минут разговоров про житье-бытье я убедился в ее огромном, просто
глобальном доброжелательстве ко всему сущему и прямо-таки неправдоподобной,
вулканической разговорчивости. Она исходила из нее широкой неиссякаемой
полноводной рекой, причем речь Филоновой напоминала песню степного чабана:
что вижу — о том и пою. Раиса Никоновна Филонова говорила обо всем, что
попадалось ей на глаза, и обо всем неизменно добро, ласково, тепло. А
поскольку в течение всего разговора я, не отрываясь, рассматривал портрет на
стене, она в конце концов перехватила мой взгляд. Она сделала паузу и
сказала торжественно, с придыханием:
— Это великий музыкант...
— Да? — еле заметно "отметился" я. Этого было вполне достаточно.
— Павел Петрович Иконников. Он разделил судьбу великого Роде.
— В каком смысле?
— Он гениален, как Роде, так же неуверен в себе и так же несчастен...
Я сочувствующе покачал головой. Но Раиса Никоновна уже включилась в
тему, по-видимому, ей наиболее близкую и волнующую, и моя реакция ее
интересовала меньше всего.
... — Пьер Роде был слишком велик и прославлен, чтобы обращать
внимание на козни соперников, и это погубило его. Газеты, рецензенты
охаивали его технику, утверждали, что он стал в своем искусстве холоден и
труслив, что он упрощает сознательно наиболее трудные места. И он не перенес
этого, в полной мере испив горькую чашу зависти и наветов.
— А Иконникова вы лично знали? — перебил я ее.
— Он единственно близкий мне человек, — сказала она спокойно, просто,
как о вещи само собой разумеющейся. — Я живу только для того, чтобы хоть в
чем-то быть ему полезной...
Я и воспринял это как должное. Иконников, опустившийся, озлобленный на
все и на всех, одинокий, пьющий, конечно, должен был найти себе такую
женщину, главной жизненной функцией которой является сочувствие и
милосердие. Они — два полюса — создавали между собой необходимое жизненное
напряжение.
— Конечно, если бы не трагическая судьба Павла Петровича, мы бы
никогда и не встретились, — говорила Филонова. — И я понимаю, что никак не
могу ему заменить тот мир, что он потерял. Но моя любовь и почитание его --
все, что осталось у него из той, прежней жизни...
— А вы давно знаете Павла Петровича? Она грустно усмехнулась:
— Считайте, что всю жизнь. Мои родители были скромные музыканты,
беззаветно любившие искусство. В тринадцать лет они привели меня в концерт,
где солировал Павел Петрович. Это было волшебство, и я смотрела на него, как
на чародея. Я помню, как они прилетели с Львом Осиповичем Поляковым
победителями парижского конкурса — молодые, счастливые, прекрасные, в
светлом нимбе славы и таланта. А лично познакомились мы много лет спустя
после войны...
Она замолкла, и я испугался, что она сменит тему разговора, поэтому
быстро сказал:
— Необычайно интересно...
— Да, интересно, — согласилась она. — Мои родители умерли во время
блокады, а я после эвакуации из Ленинграда была очень слаба, и меня временно
устроили на легкую работу — в консерваторию, в концертный зал. Но потом я
привыкла к этому непрекращающемуся празднику музыки и осталась там на всю
жизнь, да и сейчас там работаю.
— Раиса Никоновна, а отчего же Иконников перестал концертировать?
— Я ведь говорила уже, что он повторяет в новой вариации судьбу Роде.
К гениям все пристрастны, все требуют, чтобы он оставался гением всегда, а
он человек — у него тоже могут быть неудачи, срывы, что-то не получаться. А
от него требуют постоянно быть лучше всех, и то, что прощается среднему
исполнителю, никогда не забывают таланту...
— И Павел Петрович сорвался?
— Да, это было во время войны. Они с Поляковым должны были приехать в
Ленинград, дать концерт для осажденного города. Это действительно было очень
важно — концерт двух выдающихся музыкантов, несмотря на бомбежку, голод,
стоящих рядом немцев. И Поляков приехал...
— А Павел Петрович?
Филонова задумалась, будто в тысячный раз решала давным-давно решенную
задачу, на которую уже есть ответ в конце учебника, — можно при желании
справиться, но все-таки оставалось там что-то неясное, теребящее, волнующее,
непонятное во внутреннем механизме решения.
— А Павел Петрович накануне заболел и поехать не смог. Поляков давал
концерт один. Стоял в тот день ужасный мороз и слушатели сидели в
нетопленном зале филармонии в пальто, в шапках, а Поляков вышел во фраке, в
белоснежной манишке и после каждой пьесы уходил за кулисы хоть немного
отогреть закоченевшие руки, а над головой его непрерывно стоял клуб пара от
дыхания. Я так надеялась, что случится чудо и на сцену выйдет Павел
Петрович! Но он был болен, а я этого даже не знала...
— А дальше? — спросил я, заинтересовавшись всерьез.
— Из-за того, что он не попал в Ленинград, Павел Петрович сильно
нервничал, и не знаю, по этой ли причине или почему другому, он сорвал и
следующий концерт. Он очень переживал и долго готовился к следующему
выступлению, которое его и убило. Во время исполнения концерта Гайдна у его
скрипки вдруг пропал голос — такое бывает раз в сто лет, но все-таки
случается. Выступление пришлось прервать, Павел Петрович был в совершенном
неистовстве, и чем больше он репетировал, тем сильнее охватывал его "страх
эстрады". Он подготовил две большие программы, но ни одну из них не показал
и неожиданно для всех заявил, что больше играть на скрипке не будет. С тех
пор его никогда на сцене не видели... Он очень сильный и смелый человек, --
закончила она неожиданным резюме, и мне даже показалось на мгновенье, будто
она сама себя убеждает этой категоричностью.
Задавать какие-нибудь вопросы еще я счел неуместным, даже в чем-то
рискованным, поэтому мы побеседовали еще немного, и я попрощался... В дверях
квартиры я шепнул Бабайцеву: — Появится человек с бородой — сразу звони...
Ночь наступила безветренная, тихая, стылая. По Ленинградскому шоссе я
дошел до Речного вокзала, направился к метро и вспомнил, что сегодня еще не
ел, а день начался давным-давно — с допроса Белаша. Я подумал мгновенье,
потом повернул к длинному, слабо освещенному зданию вокзала. Как окаменевший
одномачтовый пароход, возвышался он над водой, тусклые огни окон рваными
пятнами света падали на асфальт, гранитные ступени замерли навсегда
остановившимися колесными плицами.
Народу в ресторане было много, шум стоял тупой, монотонный. Метрдотель
— коренастая блондиночка в песочном смокинге с несвежими атласными
лацканами — посадила меня в угол, и сразу джаз загремел так, будто с горы
покатили пустую железную бочку. Они проиграли туш, и ударник крикнул в зал
— с удалью, надрывом, бесконечным обещанием:
— Солистка ансамбля... Га-алина Яворовска-а-а! Немолодая женщина,
застенчиво улыбаясь, запела совсем маленьким, комнатным голосом грустную
песню:
Скоро осень — на улице август,
От дождей потемнели кусты...
Двое сильно поддавших мужиков, видимо командированные, пошли танцевать
танго.
Да, такие вот пироги — осень скоро кончается, зима на носу. Я тер
озябшие руки и никак не мог согреться. Выпил большую рюмку водки, и в груди,
в желудке стало горячо, тепло поползло к плечам, ласково налило руки,
влажным душным туманом наполнило голову. Откуда-то издалека, заглушаемый
джазом, доносился слабый голос:
— ...И я знаю, что я тебе нравлюсь...
Черт побери, как все невероятно перепуталось! Слесарь-взломщик
оставляет у Полякова телефон Филоновой, Обольников бывал в обворованной
квартире, но тщательно скрывает это, а накануне кражи ложится в больницу.
Иконников с его геростратскими теориями и прыгающим из руки, как клинок,
аспидом, телеграмма неведомого Таратуты...
Шум вздымался кривыми скользкими волнами и мысли не держались на нем,
скатывались по гладким волнам ресторанного гама, расползались по углам,
натыкались на тупики неизвестности, собирались вновь в жалкий клубочек и
снова пропадали во всей этой суете и гомоне.
На пристани народу не было совсем. Глухо стучал дизелем
один-единственный теплоход у стенки, белый-белый теплоход, пустой,
пришедший, может быть, последним рейсом по стынущей осенней реке. Узкая
полоса света от прожектора шарила по черной гладкой, застывшей, как базальт,
воде, и мне казалось, будто я слышу, как сковывает ее незаметно тонкий
хрусткий ледок, и пахло здесь остро пожухлой травой и мокрым деревом, прелой
листвой, первым снегом, волнующим ароматом предзимника. Мне ужасно
захотелось наплевать на все, сесть на такой пустынный последний пароход и
поехать на нем куда-нибудь по реке. В Углич или Дмитров он придет
...Поділитися у соцмережах
