Жанр: Боевик
Рождение Минотавра
...ать лет из дому, с милицией его разыскивали — это фунт? А
жена ваша — инвалид — это фунт? А когда мальчик ваш принес домой деньги,
ребятами собранные на подарок учительнице, а вы их нашли и пропили, и парень
бросил из-за этого школу — это как — фунт изюму?
Обольников натянул свою нелепую шапку до бровей, посмотрел на врача, и
глаза у него были хоть и водяные, но не ласковые и не спокойные. Вода в них
была стылая, тягучая и кислая от ненависти.
— Так я ведь не ученый там педагог какой, воспитывал, растил, как
умел, последнее отдавал, все силушки из себя вытянул. Вы мне вот, Галина
Владимировна, обещали душ Шарко назначить, так вы скажите, а то няньки без
вашего-то слова не дают. А мне он очень полезный, в ослабленном моем
состоянии здоровья все жилочки оживляет, кровь мою усталую сильнее гонит...
Константинова долго смотрела на него, вздохнула, сказала:
— Я скажу насчет душа. А этот товарищ с вами хочет поговорить. Он из
уголовного розыска.
Обольников повернулся ко мне мгновенно, будто его развернули на
шарнире, и сказал снова ласково и добро:
— С большим моим удовольствием побеседую с вами, гражданин начальник.
Галина Владимировна ведь без сердца на меня говорит, она ведь переживает за
меня...
Константинова сморщилась, как от зубной боли, и, пробормотав "эх,
Обольников, Обольников...", пошла к лечебному корпусу.
Глядя ей вслед, Обольников сказал грустно:
— Хороший человек Галина Владимировна и врач душевный. Но горяча, ух
горяча без меры! Попадись ей некстати, и напраслину наговорит, не подумав. А
потом ведь и сама жалеть будет.
— А она что, неправду про вас сказала?
Обольников сдвинул вязаный чепец на затылок, вновь засунул руки за
веревочную перевязь.
— Так что правда? Правда не рупь, она по виду, может, и монета чистая,
а на самом деле — сплошная фальша, И на зуб ее не возьмешь. Семейство я
свое люблю, а недуг меня, как кобеля бездомного, все на помойку тянет. Так
что уж мне самому тяжело, ну и им претерпеть маленько придется. Да и
немного-то осталось...
— Это почему? — поинтересовался я.
— А вот подлечуся я здесь, выйду, до пенсии мне работать совсем чуть.
А там, глядишь, к пенсии-то моей трудовой, кровной, заработанной и детишки
кое-чего подбросят. Они мне подбросят. Они меня любят, уважают меня. Чего им
меня не любить? Это только Галина Владимировна расписала так, будто и есть я
распоследний кровопиец. Сгоряча, конечно, да-да... Ну а как неблагодарные
поросятки окажутся они, детишки мои, Аня-то с Геной, так ведь и закон есть,
чтобы престарелым старичкам своим помочь по немощи их трудовой. Закон у нас
старого человека бережет...
И хотя стоял он прямо, засунув за пояс-веревку ладони с посиневшими
ногтями, а голову в шапке-вязанке закинул вверх, вроде присматривался ко мне
пристальнее — понимаю я его правоту или нет, — вид у него все равно был
как у серого жука-носорога, которого перевернули палочкой на спину, и лежит
он себе и судорожно сучит клешневатыми лапками — отбивается от всех
обидчиков, плохих людей, наговорщиков и захватчиков его прав, законом
обеспеченных и оговоренных. Лицо у него было худое, длинное, и нос,
волнистый, длинный, воинственно торчал вперед, как у реликтовой рыбы на
красных консервных баночках "Севрюга в томате".
— Так вы не смущайтесь, вы меня спрашивайте, если нужда вас какая ко
мне привела, — сказал он мне. — Я ведь завсегда готов помочь любому
человеку, если на то есть только возможность. Эх, сколько людей добротой
моей безвозвратно попользовались!..
Он вздохнул сокрушенно, утомленный человеческой неблагодарностью и
бездушием. Я недобро усмехнулся:
— Вот я как раз из-за доброты вашей и пришел сюда. Вы ключики от
квартиры Полякова передавали кому-нибудь? По доброте душевной, на время
попользоваться?
Обольников смотрел на меня внимательно, и ничто в его лице не дрогнуло,
будто он не понял меня или был готов к этому вопросу. Нос только вытянулся
еще больше и глаза стали такими же, какими он давеча смотрел на
Константинову.
— Это мне как же надо понимать ваши слова, гражданин хороший? --
спросил он медленно, и я уловил, что в его сиплом, чуть гнусавом голосе
появились звенящие стальные ноты. Он уже не отмахивался клешнястыми лапками
— он занял атакующую боевую стойку. Хрящеватый тонкий нос побелел у
ноздрей, и на мгновенье мне показалось, будто это и не нос никакой, а острый
— копьем — клюв, тюкнет раз — и разлетится голова тонкими яичными
скорлупками.
— Вот как спросил, так и понимать — буквально! Вы кому-нибудь ключи
от квартиры Полякова давали? — спросил я холодно и, еще не докончив фразы,
увидел, как боксер, не успевший вернуться в стойку, что Обольников ринулся в
атаку.
— А вы так думаете, что сунули мне в нос свою книжечку красную — и
любое беззаконие вам дозволено? Ну, это уж вы погодьте! Являетесь в
лечебницу к человеку больному, которому и жить-то неизвестно сколько
осталось, и начинаете фигурировать правами своими, допросы мне
оскорбительные учинять?
В этот момент я понял, что Обольников имеет какое-то отношение ко всей
этой истории. Существуют строго определенные закономерности разговора
дознавателя и допрашиваемого, и Обольников их сразу нарушил. Не дождавшись
очередных моих вопросов, он высказал возмущение по поводу факта, который мы
еще не обсуждали, и он не мог быть ему известен. И от этого я сразу
успокоился. Я сел на скамейку и сказал ему:
— Ну-ну! Я вас слушаю дальше...
Обольников прижал руки к лицу и горестным шепотом сказал:
— Вы сами-то понимаете, что вам сделают на службе, когда узнают, что
вы здесь с больным человеком вытворяете? Я посмотрел на часы:
— Слушайте меня, Обольников, внимательно. Сейчас половина первого. В
два часа я должен быть на работе. Время для ваших двухкопеечных фокусов
исчерпано. Поэтому давайте сразу условимся: или вы будете со мной говорить
как серьезный человек, или я вас заберу с собой и водворю в камеру
предварительного заключения. Душа Шарко не обещаю, а вся антиалкогольная
терапия будет обеспечена.
— Меня-я? — спросил он с придыханием. — Больного человека? Я уселся
на скамейке поудобнее,
— Ну, а кого же еще? Конечно, вас. Вы, на мой взгляд, жертва гуманизма
и повышенной терпимости нашего общества. Я подчеркиваю, что это только моя
личная точка зрения, но вместо этого прелестного осеннего парка я бы вывел
вас на лесоповал, а душ Шарко заменил земляными работами.
— То есть как это? — спросил он с испугом.
— А так. Вы хотите, чтобы вас считали больным, несчастным человеком.
Чтобы в силу нравственных норм нашего общества вам помогали, тратили на вас
время, средства, человеческие усилия. Вот если бы вы болели сифилисом, вы
бы, наверное, меньше рекламировали свое несчастье. Потому что, с вашей точки
зрения, это еще и позор. А алкоголик — что? Подумаешь, выпивал, выпивал
человек, а теперь стал негоден ни к чертям собачьим. Пусть уж государство
позаботится о нем. А с моей точки зрения сифилитик вызывает гораздо больше
сочувствия, чем вы, потому что его болезнь могла стать следствием
несчастного случая. А вот с вами другой разговор. Всем своим существованием
вы уже много лет отравляете жизнь людям вокруг вас — и родные ваши
несчастны, и на работе не знают, как избавиться от вас. Поэтому вы свои
штучки со мной бросьте, а то я с вами по-другому поговорю...
Он грустно покачал головой, и нос его описал фигуру замысловатую, как
скрипичный ключ.
---- Вот и верь тому, что в газетах пишут — "новая милиция стала", --
сказал он. — Форму-то вам, видать, новую дали, а замашки старые остались.
— А вы бы хотели, чтобы я новым мундиром за вами блевотину пьяную
подтирал и еще стаканчик на блюдечке подносил? Не знаю уж, я не врач --
больной вы человек или здоровый, — но в обществе нашем вы — явление
болезненное. Тем не менее общественные порядки и на вас распространяются.
Они ведь существуют не только для тех, кто в алкоголических клиниках
пребывает — тут у вас, между прочим, не центр мироздания.
— Ладно, пануйте, издевайтесь над больным человеком, коли говорите,
что власть вам на это дана, — сказал он с горестным смирением. — Я человек
маленький, трудовой, в начальство не вышел, так надо мной чего угодно
вытворять можно. А если от трудов своих, усталости сил и принимал лишнюю
рюмку, так И у вас как детей убийца Неосисян...
— А я и не говорю, что вы убийца Ионесян. Я вас спрашиваю, вы зачем у
жены брали ключи от квартиры Полякова?
— А Вы видели, что я брал? — спросил он, став руки в боки и очертя
голову бросаясь в волны испуганной запальчивости. — Видели, как я ключи эти
брал? Вы еще докажите, что я брал...
— Докажу. Но я хочу с вами решить этот вопрос по-хорошему. В квартире
у Полякова совершена крупная кража. Вы об этом знаете?
— Нет, нет, нет, — повторил он быстро. — Ничего я не знаю про это...
Не знаю я ни про какую кражу... Не был я даже дома... Здесь я... в больнице
лежал... Не знаю я ничего...
И я увидел, что он очень сильно, по-настоящему испугался. Это не было
взволнованным напряжением, которое он испытывал с самого начала нашего
разговора, это был настоящий испуг, который ударил под ложечку и тяжелой
леденящей волной поднялся к горлу, залив его щеки графитной серостью. Я
окончательно уверился, что ключи побывали у него в руках.
— Я знаю, что вас не было в эту ночь дома. Поэтому я хочу узнать, кому
вы давали ключи.
Он заговорил быстро, давясь словами, заглатывая конец фраз!
— Не видел ключей... Не знаю... Говорил жене, чтобы не ходила туда...
Они себе сами там пускай живут... Мы простые... Нам не надо... Они там на
скрыпке пофыцкают — тысячу рублей на тебе... А мне ничего не надо...
Пропадет чего — конечно, на меня скажут... Мне бы чекушку-то всего — и все
в порядке... и порядок... и порядок... А мне до всех этих симфониев — как
до лампочки... И не видел я ключей этих сроду...
— Слушайте, Обольников, перестаньте дурака валять. Мне Поляков
говорил, что на прошлой неделе вашей жены дома не было, так вы ему сами
ключи отдавали.
— Они, Лев Осипович-то, человек большой умственности, рассеянный он.
Перепутал он, жена ему отдавала. А он-то с представления возвращается, все в
мозгах у него там еще кружение происходит — напутал он от этого, жена ему
отдавала ключики, ужинал я сам, а она отдавала ключики с колесиком...
— При всей его рассеянности вряд ли перепутал Поляков вас с Евдокией
Петровной. Но допустим. А ключи с колесиком значит вы все-таки видели?
— Ну, пускай видел. И чего? И чего с того, что видел? А брать мне их
ни к чему! Что я у него, пианинов не видел?
— А вы в квартире у Полякова бывали? — спросил я не спеша,
— Там без меня гостей хватало. И как на скрыпке играть — он без моих
советов обходился.
Я посидел, помолчал, потом сказал:
— Неправду вы мне говорите, Обольников. Бывали в квартире у Полякова.
Прошлой весной бывали...
— Конечно, пьяного человека обвиноватить, как два пальца оплевать, --
то-то вы про меня больше меня самого знаете. Может, и заходил по хмельному
делу, да не помню, а вы мне все теперя в строку.
— У вас, Обольников, пьянка, как палочка-выручалочка: на все случаи
жизни оправдание — не помню, не виноват, не мог, не знаю. А вот жена
Полякова — Надежда Александровна, так она вообще не пьет, может, поэтому
память у нее лучше. Весной вы антресоли им сбивали для книг. И помнит она,
что вы вместе с ней по всей квартире ходили — место для антресолей
выбирали. Не припоминаете?
— Может, и так было. Память у меня от болезни слабая стала.
— Ну ладно, оставим это пока. У меня к вам вот какой вопрос — будь у
вас их ключи, вы сумели бы по ним сделать дубликаты?
Обольников испуганно попятился от меня, замахал руками:
— Зачем мене это! Конешно, не сумел. Не делал я ничего такого никогда.
— Так вы же раньше, до работы в такси, были слесарем-лекальщиком?
Неужто такой пустяковой работы сделать не смогли бы? Это даже я, наверное,
смастерил бы после некоторой тренировки...
— Вот вы и тренируйтесь! А я не пробовал и не собираюсь! Ни к чему мне
это совсем...
Я достал из кармана ключ от английского замка, обычный никелированный
ключ, уже облезший кое-где, и в этих местах проступали рыжие медные пятна,
ключ как ключ, на зеленой шелковой тесемочке с растрепавшейся в бахрому
нитью на месте завязки в узелок. И показал его Обольникову:
— Вам этот ключ знаком?
Он заерзал, задергал носом и взгляд его пилил ключ, как драчевый
напильник.
— Ключ как ключ, — сказал он, дернув плечом. — Все они одинаковые.
— Не думаю, — сказал я. — Все ключи разные. Просто разными ключами
можно иногда открывать одни и те же замки. Так что, не узнаете ключ?
— Нет, — мотнул он головой.
— Да, с памятью у вас совсем неважно. Этот ключ мы изъяли сегодня у
вашей дочери Анны Сергеевны Медведевой. Она пояснила, что этот ключ от
вашей, Сергей Семенович, квартиры, изготовленный по ее просьбе вами после
того, как она вышла замуж и переехала на квартиру своего мужа.
— А-а-а... М-ммм... — замычал он. Я опередил его:
— И не вздумайте мне рассказывать сказки о том, что вы как добрый,
любящий папа побежали в мастерскую металлоремонта и заказали ключ. Понятно?
— Это еще почему? — спросил он затравленно.
— Потому что на допросе Медведева показала: болванку ключа она купила
в палатке на Палашевском рынке, принесла ее домой, и вы, достав инструменты,
сделали ключ за десять минут, забрали у дочери 40 копеек и две пустые
бутылки, ушли из дому, а вернулись уже сильно пьяным. Итак, можем считать,
что вы забыли о своем умении в течение десяти минут сделать дубликат ключа.
Сойдемся на этом?
Обольников молча кивнул.
— Тогда что вы мне можете сообщить о ключах от квартиры Полякова?
— Ничего. Не был я там. Не воровал я ничего.
— Я тоже думаю, что вы — лично вы — ничего там не воровали.
— Чего же вы от меня хотите?! — в голос завопил он. — Все против
меня — жена, змеюка подлая, уголовку на меня наводит, доченька, кровь
родимая, пропади она пропадом, вором меня выставляет! Почему не верите? Чего
хотите?
— Чтобы вы рассказали правду. На все мои вопросы вы даете лживые
ответы, опровергаете общеизвестные факты — как я вам могу верить?
— И не скажу ничего — вы, чтобы в тюрьму посадить, доказать еще
должны, что я украл. И сажайте — мне что здесь за проволокой, что в лесу на
повале!
— И это врете. Вы хорошо знаете, что в тюрьме усиленного питания и
душа Шарко не дадут,..
Тогда он заплакал, всерьез или нарочно — не знаю, но слезы у него были
— обычная вода, мутная, бегучая, и капля повисла на длинном, остром, как у
севрюги, носу.
Когда я вошел в кабинет, Лаврова говорила лохматому человеку в
телогрейке:
— Подпишите вот здесь, здесь... и здесь...
В левой руке человек держал замасленную танкистскую фуражку, прижимая
ее к груди нежно, но твердо как гусарский кивер. Правой рукой щепотью он
ухватил ручку и водил ею по бумаге осторожно, с явной опаской, будто царапал
старую, выкопанную из земли гранату.
— Станислав Палыч, это слесарь из ЖЭКа, Силкин, — сказала Лаврова, --
он говорит, что в квартире Полякова не бывал.
Слесарь Силкин положил ручку на место, поднял на меня глаза и сказал:
— Как есть, точно вам доложили — не бывал я в пятнадцатой квартире.
И, конечное дело, как следствие — замков чинить там не мог. Да и на кой мне
замки их — у меня сщас совместительство в бойлерной, в доме семь, да в
"Гастрономе" у меня полставки. А тут тетка женина дом нам передать хочет --
а на кой мне дом этот, когда в нем ремонту на больше денег будет, чем новый
ставить, один смысл — участок там ничего себе, хоть коз пускай на выпас...
— А как же так получилось, что вы ни разу в пятнадцатой квартире не
бывали? — спросил я.
— Так я всего три месяца как работаю тут, на участке. И не знаю их
поэтому. Да вы, пожалуйста, не сумневайтесь — вы хоть их самих, хозяев,
спросите, они меня ни в жисть на личность не опознают...
Я насмотрел на Лаврову, она отрицательно покачала головой:
— Поляковы по фотографии не опознали его. Категорически утверждают,
что не тот.
— Ну и отлично, товарищ Силкин. Давайте ваш пропуск, а то в бойлерной
вода остынет, пока мы тут попусту толкуем. И заодно в "Гастрономе" узнайте,
может, для меня полставки найдется. Мне до получки каждый раз полставки не
хватает... Силкин серьезно спросил:
— А вы по слесарному делу как... того?
— Нет, к сожалению, не того, — засмеялся я. — Но я потренируюсь, а
там, глядишь, тетка дом мне с участком откажет. Вот только жены у меня
нет...
---- Это дело наживное, — покровительственно сказал он. — Я тоже...
---- Я тоже, — перебил я, — хотел спросить вас, книга заявочного
ремонта и явки на работу ведется? Он обескураженно посмотрел на меня:
— Имеется книга такая. А что?
— Слесарь приходил к Полякову чинить водопровод, а заодно уж и замки
шестнадцатого октября. Вы чем занимались а этот день? Ну-ка, припомните,
пожалуйста.
Силкин надел зачем-то свою замечательную фуражку, нахлобучил ее
поглубже, и треснутый козырек заходил от напряженного движения морщин на
лбу.
— Шестнадцатого? Так... шестнадцатого... шестнадцатого. А простите,
день какой это будет, шестнадцатое?
— Вторник, — сказала Лаврова.
— Вторник? — удивился Силкин так, будто вторник приходился на
тридцать третье октября. — Вторник? Шестнадцатого — во вторник?
— Да, шестнадцатого, во вторник, — терпеливо повторила Лаврова.
— Сейчас, сейчас, сейчас вспомню, чего там было шестнадцатого во
вторник, — мучил несильную память слесарь. Наконец лицо его озарилось
радостью откровения: — Вспомнил — вторник, шестнадцатого! Как же это я
забыл-то!
— И что? — спросила Лаврова.
— Ничего не делал, — с большим облегчением сообщил Силкин. — На
больничном я был еще, бюллетень у меня был. Я как раз письмо от тетки
получил, хотел в деревню в субботу ехать, да отработать пришлось в две
смены, сменщику с пятницы отгулы дали, а я как раз вышел в первый день --
пятница была...
Мы посидели с Лавровой некоторое время молча, потом она сказала:
— Я думаю, что надо съездить в деревню допросить тетку, и если все
подтвердится — эту линию разработки закрывать. Тут ничего не светит.
— Да, просто щелей не надо оставлять. А что с телеграммой?
— Ничего. Телеграмма отправлена из 245-го отделения связи, и
девушка-телеграфистка запомнила, что этот Таратута человек средних лет,
особых примет не заметила. Опознать его с уверенностью не берется.
— А где находится это отделение?
— На Беговой, против магазина тканей, — сказала Лаврова, посмотрела
на меня и спросила: — Вы чего усмехаетесь?..
— Да-а, ерунда. Просто подумал о том, как избирательны ассоциации у
разных людей. Если нужен ориентир, женщина скажет — против магазина
"Ткани", пожилой человек — рядом с Боткинской больницей, мальчишка --
наискось от стадиона Юных пионеров. Ну а человек, одолеваемый страстями, --
что он скажет?
Лаврова засмеялась:
— Наверное, скажет — рядом с ипподромом.
— Вот именно. Ну, это я так, к слову. Что будем делать с троллейбусным
билетом, обнаруженным в прихожей Полякова? Поколдуем с ним чего-нибудь? Как
говорит наш шеф, "идеи есть?".
Лаврова пожала плечами:
— Мои соображения рядом с вашими всегда так незначительны, что не
заслуживают права называться идеями. Так, мыслишки пустяковые...
— В борьбе это называется "двойной нельсон", — сказал я ухмыляясь, --
ручки за голову заворачивают и тебя же за шею душат.
— Вас подушишь, пожалуй. Лучше всего из вас было бы сделать
циркулярную пилу. А что касается билета, я попробую выяснить о нем все
возможное...
— Изумительно. Давайте помозгуем вместе насчет выяснения круга
знакомых Полякова. Мне не очень ясно, как мы будем разбираться с такой
массой людей.
Лаврова сказала:
— Если мы их будем прорабатывать каждого по очереди, нам до второго
пришествия не кончить. Надо их по группам разбить.
— Не понял?
— Надо разделить этих людей по какому-то групповому признаку: личные
друзья, коллеги по консерватории, студенты-ученики и так далее...
— А что? Это мысль. Не просто мысль, а целая идеища! Лаврова взглянула
чуть прищурившись:
— Слава богу, вот и я дожила до признания!..
Глава 4 Свои Минотавры
— Я попробую? — спросил Антонио.
— Попробуй, — усмехнулся Амати. В вопросе Антонио — надежда на
помощь, поддержку, совет. Но мастер Никколо только усмехается, хитрость
таится в толстых складках его багрового лица, белый хохолок издевательским
крючком-вопросом торчит на макушке.
Плеснуло пламя голубыми языками под бронзовым дном ковша, пузырится,
булькает, растекается янтарь мастики, и от острого запаха, аромата
фисташкового дерева, с которого стекает она тяжелыми каплями, вязкими и
горькими, как пот и слезы, першит в горле, и по щекам текут капли, падают в
котел, смешиваясь со смолой. В реторте рядом закипает сандарак — серый
грязный дым встал отвесно над сосудом. Бежит, бежит, завихряясь струей,
песок океанский в колбе часов. В нижней стекляшке уже вырос холмик, и
кажется, будто это время движется вспять, выбрасывая наверх белую струйку
песка.
Антонио натягивает кожаные рукавицы, хватает клещами раскаленную
реторту и начинает быстро болтать ее — кругами, кругами, круг становится
уже, быстрей, быстрей, осадок сел на дно — теперь еще быстрее! Он рывком
скидывает крышку с ковша, из бронзового чрева ударил рвущий ноздри чистый
яростный аромат мастики. Плюх! Плеск! Коричневой волной пошел сандарак через
мастику, плавными уступами расписал желтую толщу ее, завихрились причудливые
фигуры в глубине, и смола стала поглощать цвет, густеть, успокаиваться.
— Терпентин! Терпентин давай! — заорал над ухом Амати. — Да быстрее
же! Боже, какой идиот, остынет ведь, загустеет, пропадет! Огня добавь! Огня!
Антонио изо всех сил раскачивает рычаг ножного горна, пламя хрипит и
срывается с углей красными злыми лентами, трясущимися пальцами развязывает
Антонио мешочек с терпентином, завязка затянулась, не отпускает, зубами
молодыми злющими с хрустом рвет он ткань, сыплет в колдовское варево
прозрачные до голубизны кристаллы, а в голове пасхальным колоколом бьется,
кричит, ликует — я делаю правильно! Пра-а-а-вильно!
Тают кристаллы, желтеют, тонут, и снова бурлит, бушует в ковше смола,
черные сгустки с пеной идут наверх, клубочки дыма ядовитого стелются над
булькающей рябью. Серебряной лопаткой, перуанской, резной, узорной, с
захватом и сеточкой, подхватывает Антонио пену и накипь, сбрасывает на
глиняный пол и смотрит на часы песочные — а там уже снова крупицами время
пересыпается, течет, падает в пропасть ушедшего навсегда. Антонио
оглядывается — мастер Никколо сидит на столе, прижав к сердцу руки, и на
лице его — страдание.
— Пора? — спрашивает Антонио и удивляется голосу своему — сиплому,
тонкому, петушиному. Амати кивает молча, и Страдивари наливает в колбу семь
гран масла розы пендераклийской, спирт, из тростника сахарного выгнанный,
вытяжку из дерева красного сафирус опускает в стеклянный сосуд, взбалтывает
и оборачивается вновь к учителю. Амати молчит.
— Господи, и ты, святая всепрощающая заступница наша, дева Мария,
благословите! — выкрикивает Страдивари и крестится перед почерневшим
распятием на стене мастерской. Он опускает колбу в тигель, и стекло сначала
тускнеет, потом начинает наливаться вишневой краснотой. Антонио подхватывает
колбу за узкое горло и осторожно переливает раствор в ковш на
горне-бурбарте. Золотистая пленка, как волшебная амальгама, заливает
поверхность смолы, она проседает вглубь, постепенно окрашивая все содержимое
ковша этим призрачным мерцающим светом.
Антонио легко, рывком хватает трехпудовый ковш — стенки его толщиною в
пядь — и бежит с ним в угол, плавно, ласково опускает ковш в дубовую бадью
с холодной хвойной водой, и лицо его скрывается в клубах ватного фиолетового
пара. Шипит вода в бадье, стынет медленно ковш, улетает в окна обессилевший
пар, глохнет в горне огонь, синие искры беззвучно прыгают на углях в тигле.
Тихо. Совсем тихо становится в мастерской.
Антонио осторожно вынимает ковш из воды, медленно несет к верстаку.
Отчетливо звякают об пол капли, срываясь с округлого брюха ковша. Ковш
установлен на верстак, и Антонио ощущает тонкий пронзительный звон уходящего
напряжения в каждой клеточке своих обожженных, изъеденных растворителями,
изрезанных усталых рук...
Долго молчали оба, затем старый Никколо сказал:
— Не медлит господь исполнением обетования... Но испытует
долготерпение наше... И снова замолчал.
Антонио поднял голову и спросил тихо:
— Мастер, это и есть заветный лак? Никколо молчал, и Антонио
показалось, что учитель не знает, как ответить ему.
— Тебе сколько лет сейчас, мальчик? — спросил Амати.
— Двадцать один.
— Я такой лак сварил впервые, когда мне было сорок три. Но это не тот
лак. Он только может сохранить скрипку навеки и подарить ей необычайную
красоту. Настоящий лак заставит ее неповторимо звучать. Этот не может.
В мастерской снова стало очень тихо, и шорохо
...Поділитися у соцмережах
