Жанр: Боевик
Эрл Суэггер 1. Жарким кровавым летом
...Их были легионы помимо Бобби Ли,
целые взводы, начиная от Гуадалканала и кончая товарной станцией в Хот-Спрингсе,
все те, которые доверяли ему и для которых он не смог сделать ничего, ровным счетом
ничего хорошего, а только смотрел, как эти мальчики умирали.
В голову Эрла пришла заманчивая мысль. Он мог найти веревку и сделать то же
самое, и это сразу решило бы много проблем для очень многих людей, прежде всего
для него самого. Лица всех этих парней не будут вечно стоять перед ним (как это было
до сих пор, за исключением моментов перестрелок) и не будут портить ему сон, еду,
жизнь.
Но сегодня Эрл каким-то образом преодолел это искушение. У него сохранилось
смутное воспоминание о том, как он, будучи в стельку пьяным, пытался выстрелить
себе в голову в туалете в Вашингтоне и обнаружил, что забыл дослать патрон, -
единственный случай за всю его жизнь, когда он нажал на спусковой крючок и
удивился тому, что произошло.
У Бобби Ли не было такого везения. Он желал расстаться с миром, и никакая
тайная часть его сознания не воспрепятствовала этому. Он оттолкнул бочку и покинул
этот мир, ушел в лучший мир, где никакой пьяный отец не станет срывать на нем свой
гнев и бить его, бить только для того, чтобы дать выход той ярости, что скрывалась в
потаенных глубинах его собственного сознания. Второго октября сорокового года. Эрл
находился тогда в зоне Панамского канала, в Бальбоа, на маневрах в джунглях, и
испытывал превеликое удовольствие от этой имитации войны, его мозг был поглощен
тактическими проблемами, местными неудобствами, необходимостью командовать
своими людьми, беспокойством по поводу капитана, который, как казалось Эрлу, имел
слишком большое пристрастие к бутылке...
Хотя нет. Не второго октября сорокового года. В этот день случилось что-то
другое. Да, точно, что-то другое. Бобби Ли убил себя два дня спустя, четвертого
октября сорокового года. Почему же он запомнил второе октября?
Ах да. Теперь он вспомнил: Карло Хендерсон сказал, что ограбление вагона с
деньгами "Алкоа" произошло второго октября. Пятеро мужчин открыли стрельбу,
убили четверых железнодорожных охранников на той же самой треклятой товарной
станции и ушли безнаказанными, забрав с собой 400 000 долларов, которые очень
быстро перешли в руки Оуни Мэддокса и, вероятно, должны были обеспечить ему
безбедный остаток жизни.
Что-то из того, о чем он подумал, очень крепко зацепило Эрла.
Внезапно он забыл о пыльном сарае, где умер его брат и где не осталось ничего,
кроме гнили и распада, и полностью ушел в размышления.
Должно быть, отец очень сильно избил Бобби Ли третьего или четвертого октября.
Вероятно, он напился вдребезги, разозлился, забыл все на свете и избил мальчика так,
что тот решил отправиться туда, где для него найдется спокойное место, какого не
нашлось в этом мире.
Но почему четвертого октября?
А собственно, почему бы и нет? Если это должно было случиться, то случилось бы
все равно, не в этот день, так в любой другой.
И все же Эрл не мог отогнать от себя этой мысли. Это случилось через два дня
после самого знаменитого преступления последних лет. Его отец должен был все это
время находиться в кордоне на дороге...
Ну и что из этого?
Действительно, почему отец не находился на каком-нибудь из дорожных постов?
Украдено очень много денег, четверо убитых... Посты должны были оставаться на
дорогах, самое меньшее, неделю. И все же среди всей этой заварухи отец находит
возможность напиться, приезжает домой, находит своего младшего сына и срывает на
нем самый страшный приступ своего гнева, избивает мальчика так, что тот решает: эта
жизнь не стоит того, чтобы терпеть ее и дальше, и лучше раз и навсегда покончить со
всеми страданиями.
Не мог ли Чарльз иметь какое-то отношение к ограблению?
Это казалось почти вероятным. Ведь своей тайной жизнью, которую Чарльз вел в
Хот-Спрингсе, он не мог не привлечь к себе внимания Оуни и Грамли. Его слабость
делала его уязвимым для шантажа, как и долги, в которые он не мог не влезать,
постоянно играя на деньги. Если бы им потребовались от него какие-то услуги, он
никак не смог бы отказаться. Он был бы бессилен остановить их. Он был просто
создан для того, чтобы оказаться у кого-то в кулаке - с его жесткостью, его гордыней,
его тайным позором, его алкоголизмом.
Возможно, дело было в том, что он позже узнал о четырех погибших и о том, что
помог не просто грабителям, но еще и убийцам. И он настолько преисполнился
отвращения и ненависти к себе за свои деяния, что ударился в большую пьянку.
Страшную пьянку. А когда на их отца такое накатывало, только Бог мог помочь его
сыновьям.
И тут Эрл внезапно расхохотался. Стоя в полуразвалившемся сарае, вдыхая
удушливую пыль, обоняя смешанный запах гнили, навоза и ржавчины, он смеялся так,
что с трудом удерживался на ногах.
Что же, спрашивается, отец мог знать такого, что могло бы пригодиться этим
птичкам? Чарльз Суэггер не знал ровным счетом ничего! Какую, черт возьми, ценность
он мог представлять для них? Он знал, как сбить с ног пьяного и надеть на него
наручники. Он знал, как остановить нахального негра взглядом, исполненным такой
ярости, что хватило бы, чтобы прожечь стенку сейфа. Он знал, как надо стрелять, что и
доказал во время Первой мировой войны и перед банком в Блу-Ай в двадцать пятом
году. Но те парни, совершенно очевидно, не нуждались в стрелках, они сами отлично
умели стрелять.
Эрл повернулся и, неслышно ступая, выбрался из сарая. На солнце набежало
облако, стало чуть-чуть прохладнее, и ему сразу стало легче, как только он выбрался из
затхлой атмосферы сарая на свежий воздух. Он позволил себе улыбнуться. Его отец!
Тайный пособник грабителей поезда! Этот упрямый, как мул, горделивый старый
ублюдок с его строгим баптистским поведением, тайными пороками и отвратительным
лицемерным ханжеством! Что такого он мог предложить этим людям?! Они просто
посмеялись бы над ним, потому что не боялись его, а без силы страха он не имел
вообще никакой власти.
Эрл подошел к крыльцу и сел на ступеньку. Он знал, что скоро должен будет
уехать. Пришло время покинуть это место. Ему предстояло как-то смириться со своими
провалами, приготовиться к встрече с будущим, продолжать жить и...
"Но кем все-таки был мой отец?
Что он из себя представлял? Я не знаю. Я слишком сильно боялся его, чтобы
решиться задавать вопросы, пока этот человек был жив, и память о нем причиняет мне
слишком много боли, чтобы спрашивать об этом, когда его не стало. И все же: кем он
был?"
Эрл повернулся и окинул взглядом старый дом. Если ответ существовал, возможно,
его удастся найти в доме, который Чарльз Суэггер унаследовал от предыдущих
Суэггеров и превратил в свое собственное крохотное неукротимое королевство.
Эрл поднялся и подошел к двери. Она была забита гвоздями. Он заколебался было,
но вспомнил, что теперь является единственным владельцем этого места и дверь лишь
преграждает ему путь к законному наследству. Одним сильным пинком он вышиб ее и
вошел внутрь.
Некоторые дома всегда пахнут одинаково. Этот запах он узнал бы где угодно, хотя
мебели здесь уже не было, равно как и картин на стенах. Запах представлял собой
нечто большее, чем накопившиеся ароматы от стряпни его матери и многих
поколений, которые жили здесь раньше; это было нечто большее, чем печаль или
тоска, которые часто посещали это место, нечто большее, чем те тела, которые здесь
обитали. Этот запах был единственным в своем роде, и он сразу вернул его в прошлое.
Эрл вспомнил себя мальчиком лет двенадцати. В доме, очень большом и темном,
вся мебель была антиквариатом, оставшимся с прошлого столетия. Если отец бывал
дома, дом предупреждал об этом Эрла: здесь, в самом центре вселенной, возникала
некая напряженность. Отец мог не быть сердитым в тот день, мог просто пребывать в
отстраненном и отчужденном состоянии, но опасность, которой была чревата его
вспыльчивость, все равно насыщала эти комнаты и коридоры, подобно какому-то пару,
летучему и раздражающему нервы, ожидающему только искры, чтобы испепелить все
вокруг.
Или же отец пил. Он пил главным образом в уик-энды, но иногда, по неизвестным
причинам, он мог пить и ночью, и спиртное развязывало ему язык и позволяло его
демонам вырваться на свободу. Он мог ударить тебя, мог и не ударить, но в любом
случае это был не просто удар: отец должен был нависнуть над тобой, как какой-то
жеребец или разъяренный бык. Он должен был доминировать над тобой. Он должен
был сделать так, чтобы ты не смел даже дышать.
"Что ты уставился, черт возьми! - спрашивал он. - Что-то с тобой не то, парень.
Ты что, девчонка? Ишь, уставился! Я отучу тебя пялиться, погань малолетняя!"
"Чарльз, мальчик не хотел ничего плохого".
"В моем доме никто не смеет пялить на меня глаза. Это мой дом. Вы все живете
здесь только потому, что я вам позволяю. Я здесь устанавливаю правила. Я всех
кормлю, я плачу прислуге, я охраняю закон в этом округе, я устанавливаю правила".
Эрл шел из комнаты в комнату. Все они были почти пусты, но память сразу же
наполняла их обстановкой. Он помнил все, помнил точно: где стоял диван, какого
размера и формы был стол в столовой, где и в каком порядке висели старые
потемневшие портреты Суэггеров, живших в давние годы и в других местах.
"Стоп, дружище, - посоветовал он себе. - Не позволяй ненависти затуманить
рассудок".
Он решил испробовать другой подход. "Если ты пытаешься понять своего отца, то
не думай о том, что его злило, потому что его злило все. Думай о том, что делало его
счастливым".
Он попытался вспомнить своего отца счастливым. А бывал ли его отец когданибудь
счастлив? Доводилось ли его отцу когда-нибудь улыбаться?
Эрл никак не мог вспомнить такого случая, но очень скоро понял, что быть
занятым, пребывать в том состоянии, когда демоны хоть ненадолго оказываются
подавлены работой ума... Да, вот что могло быть самым близким к счастью
состоянием, какое Чарльз Суэггер, шериф округа Полк, когда-либо испытывал.
Теперь Эрл знал, куда ему нужно идти.
Не в кухню, спальню или подвал и не наверх, где спали сыновья, а через весь дом,
в охотничью комнату его отца.
Она была святилищем его отца. Она была тем местом, где отец отрешался от
действительности. Это был священный храм... неизвестно чего. Кто мог это знать? Кто
мог сказать?
Эрл открыл дверь. Уезжая отсюда после смерти мужа, мать оставила комнату
почти нетронутой. Оружие, конечно, исчезло - вероятно, было распродано, и
застекленного шкафа тоже не стало. Эрл не забыл, как ребенком стоял перед ним;
вообще-то все малочисленные приятные воспоминания из его общения с отцом (вряд
ли таких набралось больше двух-трех) были связаны с оружием, которое стояло за
запертой застекленной дверцей. У старика имелось несколько отличных ружей: прежде
всего, конечно, "винчестеры", темные и маслянистые, уложенные в футляры из
идеально отполированного мягкого дерева, "хам-уолл" калибра 0,45-120 дюйма, пара
ружей с продольно-скользящими затворами, одно образца 1873 года, раздобытое
невесть где году в девяносто втором, и карабин 1895 года, и другие, таких калибров,
для которых уже тогда нигде и ни за какие деньги нельзя было достать патроны,
например "зиппер" калибров 0,40-72 и 0,219 и очень красивое старое ружье образца
1886 года калибра 0,40-65. У отца имелась также пара небольших самозарядных ружей
калибра 0,401. Были у него три дробовика на гусей во время осеннего перелета и еще
одно ружье с затвором - "спринг-филд-03", блестящее и красивое, которое отец
использовал только для стрельбы по мишеням. К оружию они относились с
величайшим почтением. Если отец был в хорошем настроении - такое случалось, хотя
и очень редко, - он мог разрешить тебе прикоснуться к ружьям. Но их здесь не
осталось. Как и письменного стола, множества книг об охоте, по снаряжению патронов
и баллистике, шкафчика для спиртного, где хранилась всегда остававшаяся полной
бутылка волшебной янтарной жидкости. Как и карты округа Полк, за которой отец
внимательно следил и в которую много лет втыкал булавки разных цветов: желтые
обозначали убитых оленей, красные - кабанов, черные - медведей, так что в конце
концов карта превратилась в пестрый гобелен, раскрашенный множеством крохотных
точек, каждая из которых напоминала об удачном выстреле. На стене остался
невыгоревший прямоугольник там, где на протяжении долгих лет висела карта. Теперь
там была одна лишь пустота.
Но на то, чтобы снять со стен сами трофеи, матери не хватило решимости. Дух
Чарльза все еще продолжал сохраняться в них. Посмотрев на головы, так и оставшиеся
висеть на противоположной стене, Эрл увидел, что они покрыты пылью, изъедены
крысами и уже начинают разваливаться, подобно старой мебели, утрачивая свою
театральную свирепость. И все же Эрл чувствовал силу присутствия своего отца.
Чарльз был охотником. Он исходил со своими "винчестерами" горы и луга Полка и
других близлежащих округов, стреляя в то, что видел. Он был очень хорошим
стрелком, превосходным стрелком и хорошо изучил повадки животных. Он относился
к тем людям, которые всегда смогут выжить в лесу, и обладал наследственным
таинственным и непостижимым даром Суэггеров - способностью разбираться в
ландшафте, безошибочно читать следы и заканчивать все точным выстрелом с
неизменно верной поправкой на любые возможные условия.
Эрл хорошо помнил, как отец брал его на охоту и учил его стрелять, учил
разбираться в следах, учил терпению, и стоицизму, и бесшабашной храбрости, и
готовности не обращать внимания на свое тело и делать то, что необходимо делать. И
вот что странно: это оказались как раз те навыки, благодаря которым Эрлу удалось
пережить темную полосу, которая стала его судьбой. Так что, по правде говоря, он
получил кое-что от своего отца, очень даже большой подарок, хотя не понимал этого
еще много лет.
Он рассматривал головы на стене. Медведь, кабан, три оленя, лось, пума, рысь,
горный баран - у всех большие тяжелые рога или полные рты пожелтевших, заметно
стершихся зубов. Как и любой охотник, гоняющийся за трофеями, его отец стрелял
только матерых, стареющих животных, давно успевших передать свои гены потомству.
Набивщик чучел жил в Хэтфилде и тоже имел талант к своему делу.
Животные на стене казались живыми. Они застыли с выражениями гнева или
ярости атаки, их губы были вздернуты, клыки оскалены, морды исполнены величавой
и взрывной животной мощи. Конечно, все это являлось чистейшей фантазией. Эрлу
доводилось бывать в мастерской таксидермиста, оказавшегося лысым, жирным мелким
дядькой, который пропах химикалиями и имел магазин, полный искусственных глаз,
присланных из Нью-Йорка, с 34-й улицы, и представлявших собой точные копии
настоящих глаз, сверкавших и даже, как казалось, смотревших на тебя, хотя на самом
деле это были всего лишь стеклянные шарики.
"Что говорит мне эта комната?
Кем был мой отец?
Кем был этот человек?"
Эрл всматривался в висевшие на стене головы животных, а они смотрели на него
- беспощадные, хотя и запертые в этой комнате, но все равно рвущиеся в
нескончаемую битву.
"Что мог знать мой отец?"
Судя по обстановке этой комнаты, единственную радость ему доставляла охота. И
те земные удовольствия, с которыми охота была связана.
Да, вот что знает охотник. Охотник знает землю. Охотник бродит по земле, и даже
если он не охотится именно в этот день, он обращает на все внимание, запоминает,
отмечает детали, которые могут когда-нибудь ему пригодиться.
Вот что отец должен был знать: дикое безлюдье арканзасских гор. Знать лучше,
чем любой другой человек до него или после.
Это было единственным местом, где он когда-либо бывал по-настоящему счастлив.
58
Оуни очень волновался. Неподалеку кипела суматоха. Ночную тьму прорезали
лучи прожекторов и пульсирующие вспышки красных мигалок, полицейские
приезжали, останавливали машины и высылали в лес поисковые группы с собаками
для охоты на него. Но озеро было абсолютно спокойным. Оно лежало в темноте,
отражая, словно лист зеркального стекла, бесчисленные световые пятна, мятущиеся на
берегу.
- Не волнуйся, - сказал Джонни. - Все будет точно так же, как в прошлый раз.
И пройдет без помех.
- Я волнуюсь не из-за озера, - ответил Оуни. - Я волнуюсь из-за леса. Неужели
ты до сих пор все помнишь? Это было так сложно. Да еще и ночью.
- У меня фотографическая память, - успокоил его Джонни. - Определенные
веши я не забываю никогда, это все равно что положить их в банк. - Он улыбнулся,
излучая обаяние. Все козыри были у него на руках, и он знал это. - А потом
поговорим о деньгах.
- Их будет достаточно, можешь мне поверить, - с величайшей искренностью
произнес Оуни.
- В этом вся проблема. Я не верю тебе. Сколько бы я ни попросил, ты начнешь
плакать и пытаться сбить цену. Но я знаю, что у тебя есть несколько миллионов.
- Нет у меня миллионов, - возразил Оуни. - Это все долбаные сказки.
- О, я кое-что подсчитал, - сказал Джонни. - Сделал одну прикидку. Очень
хорошую прикидку. В конце концов, мы же спасаем твою жизнь. Так что, мне кажется,
я должен забрать у тебя все, потому что я ведь и спасаю все.
- Это побег или похищение?
- Ну, если честно, то серединка на половинку, - признался Джонни. - Мы не
оставим тебя ни с чем.
- Конечно, ты этого не сделаешь, - сказал Оуни. - Ты же захочешь, чтобы я
оставался твоим другом, когда все это в конце концов закончится. Ведь я все равно
вернусь, ты это прекрасно знаешь. Я Оуни Мэддокс. Я держал "Коттон-клуб". Я
держал Хот-Спрингс. Это всего лишь небольшой срыв. Я не ухожу ни в какую
долбаную отставку. Я снова выйду на самую верхушку в рэкете, и скоро, вот увидишь.
- Нисколько не сомневаюсь, - согласился Джонни.
- Я думаю, что поеду в Калифорнию. Возможности там золотые, и у меня такое
чувство, что там скоро сменится политическая власть. Никогда не бывает так, чтобы
одна партия все время держала мазу.
Назначенное время почти подошло.
Джонни взглянул на часы, подошел к отверстию пещеры и посмотрел на озеро.
Оуни последовал за ним, и довольно скоро из темноты показались белые паруса. Это
было ядром плана Джонни. Он знал, что мысли законников будут сосредоточены
вокруг драматического быстрого бегства преступников. Ни на что иное у них не
должно хватить воображения. И поэтому полицейские будут думать главным образом о
шоссе, самолетах и железных дорогах. Преступление было современным, совершено
было быстро и основывалось на скорости. Кто мог подумать о том, что в нем будет
задействовано парусное судно?
Эта красотка, принадлежавшая судье Легранду, имела пятьдесят футов в длину, две
мачты и множество парусов, которые изящно и бесшумно влекли яхту по воде. Судья
частенько отдыхал на ней, особенно в случае визитов конгрессменов и титанов
промышленности, для которых устраивались элегантные прогулки под парусом под
бриллиантово-голубым небом по бриллиантово-голубой воде, обрамленной
поросшими соснами зелеными холмами предгорий Уошито; гости попивали
шампанское, ели устриц и смеялись весь вечер, как и подобает важным людям,
каковыми они и являлись, и поэтому, оставив сотни тысяч долларов за игорными
столами Оуни, они, возвращаясь домой, все равно больше всего говорили о
невиданном южном гостеприимстве и изумительных ночах под звездными небесами.
Яхта, осадкой в четыре фута, была очаровательным суденышком, сделанным из
чистого тика и меди, и имела команду из четырех человек и вспомогательный
двигатель (об этом никто не знал, это была личная тайна яхты), благодаря которому
могла ходить при полном штиле и пробираться под мотором по узким протокам в
случае необходимости - а такая необходимость непременно возникнет рано или
поздно.
Судно было слишком велико для того, чтобы пристать к берегу, и потому оно
просто остановилось, спустив якорь, в семидесяти пяти футах от берега. К ожидавшим
бесшумно направилась шлюпка, подгоняемая умелыми взмахами двух пар весел.
- Ну вот и прекрасно. Давайте, мальчики, грузитесь на пароход, - скомандовал
Джонни, как только лодка ткнулась в берег.
Они покинули пещеру, сползли вниз по крутому склону, пробрались через
тростники и наконец добрались до носа лодки, которая неподвижно застыла,
удерживаемая канатом, крепко зажатым в руке одного из гребцов, выскочившего на
берег. Оуни перебрался через борт, и его сразу же прохватила дрожь от тянувшегося
над водой легкого бриза. Ненадежность лодки чрезвычайно раздражала его - он
любил прочные, массивные веши, - и он поспешил сесть. Он чувствовал, как лодка
переваливалась с боку на бок, пока в нее забирались остальные его спутники. Впрочем,
очень скоро они отплыли от берега и помчались к большой яхте.
Сильные руки ловко втянули Оуни на борт.
- Добрый вечер, мистер Мэддокс, - сказал Стивенс по прозвищу Кирпич,
шкипер яхты, известный в местных краях как любвеобильный холостяк, который
тайно (для Оуни это тайной не было) потрахивал и дочь судьи, и его жену. - Как
поживаете, сэр?
- Я буду поживать гораздо лучше, когда стану потягивать пина-коладу в
Акапулько, - ответил Оуни.
- Вы окажетесь там уже через несколько дней. Судья передает вам свои
наилучшие пожелания.
- Пусть судья лучше продолжает посылать свои деньги. В конце концов, я же
хозяин этого города.
- Я уверен, что судья понимает это, сэр.
Следом за Оуни на борт взобрались пятеро бандитов, увешанных оружием.
- Прекрасно, мальчики, - сказал Кирпич, - теперь спускайтесь вниз. А мы тем
временем начнем смываться отсюда.
Они настороженно спустились по тиковой лесенке в помещение, гордо
именовавшееся каютой, хотя ему больше подошло бы название нора. Но внутри... О,
это оказалась просто замечательная нора, со стенками из полированного тика, с баром,
который хотя и был невелик, но содержал множество различных напитков.
Оуни расположился на диване. Остальные уселись на стулья.
- Я хочу выключить свет, друзья, - предупредил Кирпич. - Так будет
безопаснее.
- Надолго, шкипер?
- Часа на четыре, не больше. Ветерок совсем неплох, и я поставлю три паруса. Я
знаю эти воды как свои пять пальцев. Доставлю вас, куда хотите, к
двадцатидвухчасовым склянкам. По-вашему, по-сухопутному, это будет десять часов.
- Мы все здесь сухопутные, - отозвался Герман Крейцер, перехватывая
поудобнее свою винтовку.
- Обращайтесь с этой штукой поосторожнее, - попросил Кирпич.
- Не сомневайтесь. Но если нас попытается взять на абордаж полицейский катер,
я думаю, вы порадуетесь, что я захватил ее.
- Это антикварная посудина, старина. Мы не должны подставлять ее под пули.
- В таком случае рулите как следует, шкип.
Шкипер легко взлетел по ступенькам, и уже через несколько минут паруса поймали
ветер и яхта двинулась в темноте вперед. Это походило на отправление поезда: судно
точно так же бесконечно долго сдвигалось с места, но при этом неуклонно набирало
скорость и в конце концов устремилось по ничем не тревожимой воде.
Оуни посмотрел в иллюминатор. Он разглядел несколько огней, но ближе к тому
месту, где он и его попутчики сейчас находились, берег был почти совершенно
темным. Не было слышно никаких звуков, разве что негромко похлопывал слегка
полоскавшийся на ветру парус и журчала вода, разрезаемая острым, как нож, носом
яхты.
- Ну как, мы укладываемся во время? - спросил Оуни.
Джонни устроил целое представление: он сначала долго смотрел на часы, потом в
потолок с таким видом, будто производил в уме сложнейшие вычисления, и лишь
после долгих кривляний снизошел до ответа:
- Отлично укладываемся.
- Потому что чем дольше мы будем тут болтаться, тем больше опасность, что
меня кто-нибудь засечет.
- Я знаю.
- А ты сделал все нужные звонки, все подготовил? Это надежные люди?
- Очень надежные. Это самый спокойный выход. Сработало в прошлый раз,
сработает и сейчас. Считай прошлый раз за репетицию. А сегодня у нас премьера. Все
в лучшем виде. Критики будут обожать тебя. Ты станешь хитом на Бродвее.
- Мне неважно, какие хиты будут на Бродвее. Мне важно, какие будут выстрелы в
Лас-Вегасе.
- Будут, не сомневайся.
- Долбать-колотить! Кто, так их разэтак, мог этого ожидать? Брак! Я купил эту
проклятую мазню у самого что ни на есть легального дилера. Откуда я мог знать, что
она паленая?
- Оуни, Оуни, Оуни, - пропел Джонни. - Успокойся. У тебя будет и твоя
свобода, и твоя месть, и твое богатство. Ни у одного человека в Америке нет лучших
возможностей, чем у тебя.
Яхта скользила по гладкой воде. Оуни и впрямь немного успокоился и стал следить
за тем, как огни Хот-Спрингса прошли справа, а потом делались все меньше, меньше и
меньше, пока не скрылись из виду.
И наконец дальний берег начал заметно приближаться, и скоро стало казаться, что
они выбрались из озера. Так оно на самом деле и было. Они достигли самой северной
точки озера Гамильтон и оказались в русле реки Уошито.
Оуни слышал, как капитан отдавал команды. Яхта опустила паруса и бросила
якорь. Хорошо обученной команде понадобилось всего несколько минут, чтобы
подготовиться для дальнейшего движения на моторе. Легкий "джонсон" быстро
закрепили на транцевой доске и завели его. Раздался звук, похожий на стрекот
швейной машинки. Кирпич взялся за руль и повел судно по узкому фарватеру.
Кирпич знал, что делает. Поговаривали, что он в давние дни возил ром для Джо
Кеннеди и уже составил небольшое состояние перед тем, как перебраться на юг и
ввязаться в бизнес на скачках. Он был к тому же и авантюристом и во время войны
командовал торпедным катером. Говорили, что он потопил японский миноносец, но
это вполне могло быть десантное судно или грузовая шаланда. Однако свое дело он
действительно знал: он провел яхту по узкому рукаву Уошито, так близко от темных
берегов, что до каждого из них можно было достать рукой, мимо небольшого городка
Баквилл.
Хот-Спрингс остался далеко позади. Около Маунт-Пайна река сделалась шире и
изменила направление, и теперь они плыли на запад, в почти безлюдные просторы
лесов Уошито. Яхта неторопливо двигалась против течения, и пассажиры наконец-то
решились выйти на палубу. Хотя все еще было темно,
...Закладка в соц.сетях
