Жанр: Боевик
Эрл Суэггер 1. Жарким кровавым летом
...Нас
называют джейхокерами, мы хотим выгнать из города этих плохих парней Грамли.
Лицо старика неожиданно засветилось восхищением. Морщины, накопившиеся за
восемь десятилетий горестной жизни и покрывавшие его лицо наподобие черной
паутины, осветила улыбка, и, пусть на секунду, он снова помолодел и поверил в
справедливость и прогресс.
- Ах, са-ары, мне очень хочется пожать вам руки, если мне это будет позволено!
- воскликнул престарелый джентльмен, протягивая дрожащую старческую руку, вид
которой позволил бы дать ее хозяину даже полную сотню лет.
Эрл легонько встряхнул ее; она оказалась легкой, как бабочка.
- Входите, входите. Боже, Боже! Вы справедливые люди, я это знаю.
- Мы просто полицейские, сэр, - сказал Эрл. - Мы делаем свое дело, и для нас
не имеет значения, белый человек или цветной.
- Боже, это же просто чудо на земле! - продолжал умиляться старик.
Он провел гостей в свою гостиную, где им сразу бросились в глаза множество
старых стульев и алтарь. Над алтарем висел большой крест. Горели, то и дело громко
потрескивая, две свечи, озарявшие христианскую эмблему негасимым пламенем.
- Боже, Боже, - повторял старик-хозяин. - Боже, Боже, Боже.
Он повернулся.
- Я преподобный Джабили Линкольн из молельни Нового Света. Та девушка,
которую убили Грамли, была племянницей одного из моих прихожан. Вы ее помните?
Эрл хорошо помнил. Чернокожая девушка. На верхней площадке лестницы.
Громко рыдает, из глаз льются слезы. Ее бьет дрожь, колени подгибаются.
- Я сожалею, - сказал Эрл. - Мы спасли всех, кого смогли. А этой девушке мы
ничем не могли помочь. Это грязная работа.
- Альвина была трудной девочкой, как и ее мама, да, са-ар, - сказал
преподобный Джабили Линкольн. - Ее мама тоже умерла в доме терпимости, как ни
прискорбно об этом говорить. Слово Иисуса ничего не означает ни для одной из этих
девочек, и вот они заплатили за это. Ее папа тоже ужасно, ужасно убит горем. Он
плачет с тех пор не переставая, целыми днями.
- Так действительно иногда случается, - вставил Ди-Эй. - Грех ведет к
погибели так же часто, как и остается безнаказанным. Но я уверен, что она попала на
небо. Когда Грамли убили ее, она стремилась навстречу закону.
- Аминь, - откликнулся преподобный Джабили Линкольн. - Я хочу
поблагодарить вас, сэры. Вы послали несколько Грамли к сатане в ад, и, самое главное,
вы отправили туда старого Папашу Грамли, пусть даже и не застрелили его своими
руками, но вы это сделали. И больше никто из белых мужчин не пойдет на такой риск,
чтобы спасти несколько глупых негритянских девочек, уж это-то я знаю.
- Мы пытались, доктор Линкольн, - сказал Эрл. - Мы спасли большинство. И
нам больно из-за того, что мы не сумели спасти всех.
Впрочем, он не мог вспомнить имя той девушки. Но он помнил, как содрогалась
она от ударявших ее в спину пуль, помнил, как тяжело она свалилась с лестницы и как
скончалась у него на руках.
- Эти люди, которые командуют игрой, даже подумать не захотят о каких-нибудь
несчастных продажных девушках, - сказал старик. - Я мыл уборные и чистил
плевательницы в "Огайо" целых пятьдесят лет, пока мог нагибаться, и никто никогда
не называл меня иначе, чем Джабили, и никто никогда не задумывался о том, что
может случиться со мной или с кем-нибудь из таких вот девушек, никто, са-ары. Вы
двое - единственные справедливые белые люди, которых я встретил за всю мою
жизнь.
Эрл глубоко вздохнул. Посмотрел на Ди-Эй. И только после этого сказал:
- Вы говорите, что были швейцаром в "Огайо"?
- Да, са-ар. Да, са-сар, и это была шибко тяжкая работа, особенно после того, как
эти ублюдки поставили там все свои проклятые телефоны. Теперь их парни сидят там,
получают информацию, и все время курят, и выпивают, и плюются. Там каждую ночь
такой беспорядок, такой беспорядок...
- Сэр. Не могли бы вы...
- Не мог бы я что, са-ар?
- Не могли бы вы написать сообщение о том, что видели в "Огайо" телефонную
комнату?
- Так ведь мистер Мэддокс и все эти, Грамли, они же, если узнают, захотят убить
меня насмерть.
- Это может быть опасно, вы правы, - согласился Эрл. - Но мы будем держать
вас под зашитой, пока все не закончится.
- Са-ар, если бандиты Грамли решат убить негритянского человека в этом городе,
им никто не сможет помешать, кроме Господа Бога Всемогущего.
- Что ж, сэр, мы пытаемся покончить с такими вещами. Покончить раз и навсегда.
Старик надолго задумался.
- Я тут подумал, что Всемилостивейший Господь все равно довольно скоро
призовет меня к Славе Своей. Мне ведь уже почти восемьдесят семь лет. Черт, если это
доставит Грамли серьезные неприятности, я буду рад сделать это!
42
Нельзя было не признать, что она очень красива. И впрямь, было что-то
удивительное, даже сверхъестественное в том, что женщина обладает такими рыжими
волосами, такими большими, округлыми, спелыми грудями, такой тонкой талией,
такими крутыми бедрами и такими длинными ногами. Ее губы походили на ягоды
земляники, ее глаза были зелеными и манящими. Всюду, куда бы она ни шла, она
притягивала к себе все взгляды.
- Вирджиния, вы выглядите прелестно, дорогая, - сказал Оуни. - Коктейль?
- Прелестно, - в тон ему отозвалась Вирджиния.
- Мартини?
- Только без всяких вин, дорогой. Несколько маслинок и чуть-чуть вермута,
больше ничего.
- Да, моя дорогая, - заверил Оуни. - Ральф, ты слышал, что сказала мисс
Вирджиния. Не хотите выйти на крышу? Там очень приятно, и вид оттуда
замечательный.
- Конечно. Но мне хочется, чтобы вы показали мне, что у вас тут. Какое,
восхитительное место! Это же самый настоящий Нью-Йорк. Кусочек Нью-Йорка в
самом сердце доброго старого Арканзаса, вот что я скажу!
- Мы стараемся, дорогая. Мы так стараемся.
- О, птицы! Я никак не ожидала увидеть их здесь.
Они подошли к сладко ворковавшим в своих клеточках голубям Оуни.
- Они восхитительны. Такие мягкие, такие нежные.
Слово "нежные", произнесенное Вирджинией Хилл, в сочетании с видом двух
самых совершенных грудей во всем белом свете, более красивых, чем у Ланы, Риты и
Эвы, совершенно выбило Оуни из колеи. Он начисто утратил способность
сосредоточиваться, и ему очень нужно было выпить.
Появился Ральф с подносом.
- Мартини, дорогая? - предложил Оуни. - Почти без вермута, как вы и желали.
- Надеюсь, сладкий, как сахарный пирог с печеными яблоками.
Вирджиния изо всех сил изображала из себя Скарлетт О'Хара. Она изящно взяла
стакан, поднесла его к губам, подмигнула Оуни и...
Оп! Одним огромным глотком она опустошила стакан до дна.
- Это было замечательно. Нельзя ли Джин-Джин еще стаканчик?
- Ральф, бегом! Принеси мисс Хилл еще один коктейль.
- Да, сэр, - отозвался Ральф.
Оуни подвел Вирджинию к парапету площадки, откуда открывался вид на Сентралавеню,
казавшуюся в надвигавшихся сумерках и с высоты шестнадцатого этажа
подернутой туманом.
- Ну, неужели это не прекрасный вид? Дорогой, это и впрямь роскошный вид. Не
могу даже поверить, что это тот самый Юг, на котором выросла мисс Вирджиния.
Джин-Джин, когда выпьет, чувствует себя лучше некуда. Там, где росла Джин-Джин,
вокруг не было ничего, кроме сухого собачьего дерьма и разных дядек, которые не
умели держать свои грабли при себе, а все время запускали их, куда не надо.
Она одарила его улыбкой и передернула плечами; благодаря этому отработанному
движению ее огромные груди стали выглядеть более поэтично. Теперь они лежали,
словно преподнесенные на серебряном подносе любующемуся ими Оуни.
- Вирджиния, идите сюда, присядем в беседке.
Они сели. Появился второй коктейль для Джин-Джин. Оп!
- Ральф, еще один.
- Да, босс.
- А теперь, Вирджиния, я предполагаю, что вы хотите кое-что мне передать.
- Ах, Оуни, вас не обведешь вокруг пальца, верно, дорогой?
Она положила руку ему на колено и улыбнулась, сверкнув двумя рядами
великолепных зубов. Оуни поклялся себе, что сегодня вечером потребует двух лучших
девочек из лучшего своего публичного дома и утонет в их плоти.
- Что ж, - чопорно проговорила она, - Бен беспокоится, что...
И она пустилась в излияния по поводу того, что Бен тревожится, как бы Оуни не
обиделся на его, Бена, планы, связанные со строительством в пустыне. Она держалась
точно так, как ей велел Бен, добавив несколько приглушенных хрипловатых смешков и
подрагивая время от времени своими грандиозными грудями, чтобы дополнительно
подчеркнуть ту или иную фразу.
- Мысль о том, - смеясь, ответил Оуни, когда она умолкла, - что я могу
обидеться на что-то такое, что Бен делает в Неваде... ну как же, моя драгоценная, это
почти восхитительная мысль. Для меня Бен - это любимый сын. Из всех моих
мальчиков он самый лучший, самый умный, самый быстрый. Я горжусь тем, что он
выбрал меня своим героем и что он стремится подражать мне. Больше того, скажу: то,
чего он достигнет в своей пустыне, будет памятником мне, и я тронут. Вирджиния, моя
дорогая, вы меня слышите? Я тронут.
- А уж как я счастлива, что вы счастливы!
- Да, я счастлив. Я искренне ценю тот способ, при помощи которого Бен держит
меня в курсе дела. В нашем бизнесе умение поддерживать связь чрезвычайно важно. И
еще... О боже, пора отправляться на обед. Мы пообедаем в "Южном". Вы
познакомитесь с одним очень приятным человеком, моим деловым партнером.
- Сладенький мой, я не могу этого дождаться. Но нельзя ли мне сначала посетить
комнатку для девочек?
- Ну конечно, моя любимая. Только так, и никак иначе.
Она направилась прочь на своих высоченных каблуках с таким видом, будто
спускалась по трапу из высоченного фюзеляжа "либерейтора"; обильные выпуклости
ее плоти, очень относительно прикрытые тончайшей тканью платья, так и играли под
пристальным взглядом, который Оуни никак не мог оторвать от нее.
Оуни между тем пытался думать. Он не испытывал никаких затруднений в своих
раздумьях, поскольку тот мартини, который пил он, представлял собой чистейшую
ключевую воду. Что все это означает? Что происходит? Какой тайный смысл заложен в
переданном ему сообщении?
- Оуни, ах! Ах, Оуни, что это, ради всего святого, такое?
Оуни поднялся, вошел в комнату и увидел, что Вирджиния с благоговейным
изумлением на лице стоит перед его Браком.
- Вирджиния, разве вы не видели это в прошлый раз?
- Нет, я тогда старалась держаться поближе к Алану Лэдду, чтобы он взял меня в
свой фильм.
- Что ж, моя дорогая, в таком случае скажу вам, что это искусство.
- В этом что-то есть, - отозвалась Вирджиния.
- Бен сказал, что эта картина напомнила ему Ньюарк.
Вирджиния залилась таким непосредственным смехом, что ее веселье захватило
даже Оуни.
- Вот дурачок! - воскликнула она, отсмеявшись. - Этот мальчишка ничего не
понимает в искусстве.
- Да, мне тоже так показалось.
- Только почему здесь все такое квадратное?
- Это называется кубизм, дорогая. Раннее направление модернизма, разорвавшее
связь между объектом и изображением. Оно ставит идею выше точной информации.
Можно почувствовать его силу. Вообще-то, когда Бен говорил "Ньюарк", он не так уж
был не прав, конечно, в своем роде. Брак назвал эту картину "Дома в Эстаке". Но
картина не о домах. На самом деле она о силах, действующих во Вселенной, и о том,
насколько недоступны для нас ее самые сокровенные тайны.
Вирджиния смотрела на хозяина широко раскрытыми глазами.
- Знаете, миленький, я никогда не думала, что вы такой образованный! Вы
разговариваете, прямо как лучший друг Альберта Эйнштейна.
- Это совсем то же самое, что Е равно эм це квадрат, но в некотором роде не
менее гипотетично, не так ли?
Он стоял рядом с гостьей, испытывая гордость от обладания этой картиной. Знание
ее тайн позволяло ему чувствовать себя неизмеримо выше всех остальных. Ни один из
этих обывателей, этих Джонов из делового сообщества Хот-Спрингса, часто
посещавших его приемы, ни на йоту не понимал ценности знания об этой вещи.
Семьдесят пять тысяч, которые он за нее заплатил, были пустяком рядом с тем
душевным трепетом, который она заставляла его испытывать.
- Дома в Эстаке... - повторила Вирджиния. - А может быть, этот ваш Брак
хорошенько нюхнул порошочку?
Было слишком жарко для того, чтобы возиться в саду - было чертовски жарко,
настолько жарко, что могло случиться все, что угодно! - но Джун относилась к тем
людям, которых ни за что не остановит жара или какая-нибудь подобная мелкая
неприятность. Поэтому она вышла на улицу. Ребенок в ней был огромным и колотил
ножкой, она чувствовала легкое головокружение, ее немножечко подташнивало,
однако она была настроена целеустремленно.
Арканзас не годился для выращивания роз. Просто невозможно было вырастить
хорошие розы, по крайней мере здесь, на этой плоской равнине с наполовину
вкопанными в землю трубами домов, где в небе ни единого облачка, а солнце жарит
сверху вниз, каким-то образом окрашивая день в кровавые тона. Джун даже не
пробовала сажать розы. Она знала, что розы вряд ли смогут выдержать такое
количество прямого солнечного света.
Поэтому на небольшой клумбе перед своей хижиной на 5-й стрит в ветеранском
поселении Кемп-Шаффи она пестовала менее аристократические цветы - гортензии,
маргаритки, сирень и лилии. В ее садик умудрились пробраться сорняки, и пришло
время их выполоть.
Конечно, у нее не было никаких инструментов, а иссушенная земля слишком
затвердела для того, чтобы ее расковырять ложкой, поэтому Джун пошарила в доме и
нашла омерзительный японский штык, который Эрл привез домой с войны. У него
было длинное черное лезвие - воистину пугающая штука, - но Джун заставила себя
выкинуть из головы мысль о том, что когда-то этим ножом убивали людей, и почти
убедила себя, что это всего лишь садовый инструмент. Гладкое острое лезвие глубоко
проникало в почву, замечательно рыхлило ее и отлично изничтожало корни уродливых
сорняков, которые появились на клумбе лишь накануне вечером и, казалось, взялись
ниоткуда.
Работа была совершенно не тяжелой и не представляла бы для Джун никаких
затруднений ни при каких обстоятельствах, кроме сегодняшних, когда жара ощутимо,
прямо-таки физически давила на нее. Но она продолжала работать, преодолевая
дурноту, стараясь не обращать внимания на льющийся пот, и через час расправилась с
большей частью сорняков. Но у нее разболелась спина. А чувство дурноты внезапно
усилилось.
Она села на землю, посидела несколько секунд, вытерла пот со лба и, собравшись с
силами, взялась за последние немногочисленные сорняки.
Возможно, это было ошибкой. Покончив с работой, она подняла голову. Жизнь
оставалась терпимой, пока просто сосредоточиваешься на своих неотложных делах,
позволяешь своей вере и своей любви направлять тебя и выполняешь свой долг. Так
она привыкла считать.
Но, разогнувшись от земли, она увидела перед собой удручающее зрелище:
длинные ряды сборных домов из гофрированного металла, тускло сверкавших на
солнце, тут и там носивших следы попыток жен ветеранов хоть как-то украсить эти
похожие на бочки убогие жилища (как сама она пыталась сделать это при помощи
цветов). Попытки были героические и совершенно тщетные. Хижины оставались все
теми же казенными жилищами, с натянутыми между ними веревками, на которых
сохло свежевыстиранное белье, с неродящей почвой вокруг, на которой очень
неохотно росла даже степная трава, с пыльными проездами, посыпанными гравием, -
они носили громкое название улиц.
Удастся ли им с Эрлом когда-нибудь выбраться отсюда?
А как насчет обещанного бума? Есть ли надежда, что он когда-нибудь докатится до
них и откроет перед ними хоть какие-то возможности? Нет, если Эрл погибнет в одном
из своих отвратительных сражений против гангстеров.
"Не смей так думать", - одернула она себя. Она глубоко верила в Бога, страну и
своего мужа и никогда не позволяла себе усомниться ни в одной из этих святынь. Но
позже к ней снова и снова возвращались эти тяжелые, ужасные мысли.
Это что, все? Все, что ей досталось? А как же все эти рабочие места, которые, по
обещаниям, должны были открыться после войны, как же взрыв в промышленности и
финансах, строительстве и связи? Разве все это не должно было так или иначе открыть
простор тем мужчинам, которые вышли из тяжелейших боев, как ее Эрл? Неужели
получится так, что ему придется отдать свою жизнь ни за что?
Мужчина, бывший ее мужем, все еще в значительной степени оставался для нее
тайной. Он не любил говорить о войне или еще более давнем прошлом, но те времена и
те события жестоко терзали его. Он был хорошим человеком, честным человеком, но в
сокровенных глубинах его души таился неисчерпаемый запас печали, таился и никак
не желал исчерпаться.
Раньше она думала, что, когда он поднимется на ноги все переменится к лучшему.
Но сейчас он поднялся на ноги и оказалось, что то, что он по-настоящему любит, не
имеет к ней никакого отношения, а связано лишь с другими мужчинами, какими-то
миссиями, чем-то таким, что увело его прочь не только в эмоциях, но и реально -
вдаль от нее. Это было связано с оружием и убийствами. Он любит ее, она совершенно
не сомневалась в этом, нисколечко. Но у нее оставался вопрос: что хорошего в такой
любви? Потому что это не была любовь к кому-то реальному, к кому-то, от кого
зависишь и на кого полагаешься. Это была любовь идеальная, не грязная
действительность, а любовь издалека. В известной степени Эрл все еще оставался на
войне.
У нее в животе толкнулся ребенок.
"Перестань, крошка!" - приказала Джун.
Он толкнулся сильнее, а затем последовала внезапная судорога, настолько сильная,
что у Джун подкосились ноги и она осела наземь.
О господи! Неужели уже пора?
Но нет, воды не отошли, а значит, время еще не наступило. Нет, это был лишь один
из тех ложных приступов, которые иногда случаются.
Она плохо понимала, что происходило дальше. В глазах у нее потемнело. Боль
усилилась, а потом резко прошла, оставив Джун в полуобморочном состоянии. А затем
она услышала голос и подумала, что это, наверное. Эрл.
- Эрл, это ты, милый?
- Нет, Джуни, это я, Мэри, твоя соседка. Дорогая, ты упала в обморок.
Мэри Блантон стояла перед нею на коленях и обмахивала ее номером "Редбук".
- О боже мой, - с трудом выговорила Джун.
- Я ничего не знаю о том, каково быть беременной, но, Джуни, я уверена, что в
такой период не рекомендуется полоть клумбы при жаре в тридцать шесть градусов.
Джун постаралась избавиться от растерянного выражения, которое - она это
ощущала - было на ее лице. Теперь она почувствовала себя по-настоящему плохо.
- Я не знаю, что со мной случилось, - сказала она.
- Поднимайся, милочка. Давай я помогу тебе дойти до дома, чтобы ты укрылась
хоть в какой-то тени. Тебе нельзя лежать здесь и поджариваться на солнце.
С помощью Мэри Джун кое-как дотащилась до дома и улеглась на кровать.
Мэри поспешила в крохотную кухоньку, включила все вентиляторы, достала из
холодильника лед и вскоре появилась с большим запотевшим стаканом холодного чая.
- Ну вот, все уже хорошо. Лежи и попивай понемножку, пока к тебе не вернутся
силы.
Джун потягивала чай, и от его прохлады ей стало заметно лучше.
- Ты в порядке? - участливо спросила Мэри.
- Да, уже все хорошо. Я так тебе благодарна, Мэри.
Мэри была самой прямолинейной и решительной из всех женщин, каких Джун
когда-либо встречав. Она много лет проработала на военных заводах, пока ее муж Фил
служил во флоте. Теперь он днем работал в радиомагазине, а по вечерам бесплатно
учился в школе электроники по закону о льготах для военнослужащих.
- Ну, я не знаю, какой еще муж, кроме твоего, оставил бы девочку в полном
одиночестве на столько времени, сколько ты тут сидишь. Такой красивой девочке, как
ты, да еще в таком серьезном положении, нужно уделять особое внимание, а не бросать
ее совершенно одну томиться в жестяной хижине.
- Эрл получил работу, которую должен выполнить. Он всегда выполняет свою
работу. Такой уж он человек.
- Если ты так говоришь, Джуни... Только я никогда ни о чем таком не слышала. У
нас, на Севере, так не поступают.
Мэри приехала сюда из далеких краев и не понимала здешних нравов.
- Я знаю, что он был героем, но ведь тогда же была война. Когда молодая жена
вот-вот родит ребенка, мужчина должен быть дома.
Джун кивнула. А потом расплакалась.
Мэри сидела рядом с нею, обнимала ее за плечи и бормотала:
- Ну-ну, миленькая. Поплачь, поплачь, тревога и выйдет со слезами. Поплачь, не
волнуйся.
В конце концов Джун подняла голову.
- Я так боюсь, - сказала она.
- За своего Эрла?
- Да. Но еще и за ребенка. Я чувствую его. С ним что-то не так. Я могу потерять
их обоих.
Ни Эрл, ни Ди-Эй не отличались экспансивностью. Но та уверенность, которую
они чувствовали, вооруженные подписанным и данным под присягой показанием
преподобного Джабили Линкольна и его незаурядной храбростью, все же проявлялась
в том, как они говорили, как ходили, как держали себя. Их люди понимали, что что-то
случилось, что сделан какой-то решительный шаг, что игра близится к концу и победа
уже близка. Это понимание наполняло всех надеждой и радостью, и даже утрата
тяжелого автоматического оружия и пуленепробиваемых жилетов и расставание с
шестью товарищами, казалось, никого не беспокоили; в общей атмосфере легкости и
легкомыслия они покидали свой лагерь в армейских складах Ред-Ривер, грузились
вместе со своим имуществом в машины, чтобы отправиться на новые квартиры - на
птицеферму или, как они ее называли, цыплячье ранчо в Петтивью.
Еще больше всех забавляло то, что слова "цыплячье ранчо" были известным
синонимом для публичного дома.
- Эй, мы едем на цыплячье ранчо. О-го-го-го-го!
- Медведь, а тебе мама позволяет ходить в такие места?
- Черт тебя возьми, малый, я вовсю топтал курочек, когда у тебя еще глаза не
открывались!
- Щенок, тебе лучше всего сидеть у твоей мамки под юбкой. Я тебе вот что скажу:
как соберешься туда, приходи ко мне, и я покажу тебе, как это делается.
- Да вы, парни, только языками трепать мастаки, а я говорю, что, когда дойдет до
дела, ваши погремушки раздуются, как колесо в жаркий день. А я однажды в Мемфисе
видел парня, и у него эта штука так стояла, что он даже молнию на ширинке не мог
застегнуть. Так и шел с торчащей из штанов дурой. Но она у него была такая здоровая
и сделалась аж синяя, поэтому никто и не подумал, что у парня торчит это самое. Все
решили что это какая-то труба или что-то в таком роде.
Шутки так и сыпались, но вдруг кто-то обратился к доброжелательно
наблюдавшему за всем этим Эрлу:
- Скажите, мистер Эрл, а нам хватит патронов к пистолетам?
Эрл проверил запас боеприпасов. Выяснилось, что остался всего один ящик
патронов сорок пятого калибра, то есть тысяча патронов.
- Дерьмо, - сказал Эрл. - Ладно, я вообще сомневаюсь, что они нам
понадобятся.
- Да, сэр.
- А ну-ка, ну-ка, - протянул Эрл, осматривая склад. - Я вижу, у нас тут много
трассирующих патронов, которыми мы пользовались во время обучения.
Это было верно. У них оставалось еще четыре ящика трассирующих патронов М26
того же самого сорок пятого калибра.
- Вот что, тащите-ка пару ящиков трассеров в мой багажник. Вдруг мне удастся
сторговаться с другим агентством или еще с кем-нибудь и обменять эти трассеры на
нормальные патроны. Кто знает? Если уж очень прижмет, можно будет пользоваться и
ими, только мне очень не хочется стрелять ими в помещениях.
- Да, сэр.
- На Гуадалканале я видел, как один идиот дал очередь трассирующих пуль из
"томми" и поджег целое тростниковое поле. Там было полно японцев, но если бы ветер
вдруг переменился, наша команда морской пехоты поджарилась бы самым
распрекрасным образом.
- Готов спорить, что вы ему устроили хорошую выволочку, так ведь, Эрл?
- Черт возьми, ребята, я никак не мог устроить ему выволочку. По одной простой
причине: этим идиотом был я!
Все расхохотались. Впервые на памяти команды Эрл упомянул о войне да еще и
посмеялся над собой, нанеся сразу два удара по тому культу Эрла, который он, сам того
не желая, создал у своих подчиненных.
Ди-Эй вышел из закутка, служившего ему кабинетом, с портфелем, полным бумаг,
и спросил:
- Все готовы?
Вроде бы все были готовы.
Состоялось последнее обсуждение маршрутов и времени движения, поскольку
было целесообразно приехать попозже, после наступления темноты. Ди-Эй
посоветовал своим рейдерам ехать последние полмили по грунтовой дороге до фермы
с выключенными фарами и не сворачивать с шоссе, если в поле зрения будут другие
автомобили.
Каждый автомобиль получил специальное задание: один должен был остановиться,
чтобы купить льда, второй - бакалеи и разных закусок, третий - кока-колы.
Но в конце концов никаких дел не осталось.
- Ладно, ребята. Увидимся завтра, - пропел Ди-Эй, и небольшой караван
двинулся в путь.
- Знаете, это прекрасно, но у нас обнаружилось еще кое-что.
Встреча происходила в кафе-мороженое, укрывшемся на западной окраине ХотСпрингса,
вдали от оживленного центра игорного города. Беккер был одет в свой
обычный костюм и курил все ту же трубку, однако на сей раз помимо различных
служащих и функционеров рядом с ним находились двое тупомордых полицейских
штата, одетых не так просто, как это полагалось бы телохранителям.
- Сэр, - терпеливо, как будто объясняя ребенку, сказал Ди-Эй, - я уверяю вас,
мы можем закончить все это дело. Мы можем закончить его именно так, как
планировали. Мы все уже давно согласились, что ключом ко всему является
центральная букмекерская контора. Теперь у нас есть план, который...
- Я впервые слышу о вашем плане, Паркер. Я уверен, что это великолепный план.
- Мы можем сделать все очень быстро. Наши люди прекрасно обучены, -
вмешался Эрл. - Они, наверно, самые натренированные полицейские в стране на
сегодня. Мы сделаем это, никто не пострадает, и все будет закончено. Вы одержите
победу. Вы станете героем. Вы будете следующим...
- Эрл, - резко бросил Ди-Эй.
- Да, сэр, - сказал Эрл, прервав свою тираду на полуслове.
- Эти рейды очень тревожат меня, - заявил Беккер. - Слишком много всякой
всячины, которая может выйти из-под контроля, может погибнуть слишком много
людей. Н
...Закладка в соц.сетях
