Жанр: Боевик
Ликвидатор
...е некоторых,
но про то лучше ни тебе, ни мне не знать.
- И после этих "подвигов" Толоконник все еще жив? - Не скрою, я был поражен.
- Не то слово... Мать его!.. - от всей души выругался Кончак. - Ко всему прочему он еще и двух
милиционеров грохнул, а затем, так сказать для полноты картины, дал себя схватить и очутился в СИЗО
режимного корпуса одной сверхнадежной тюрьмы. А ведь я предупреждал кое-кого, что игра чересчур
затянулась. Но у этих раздолбаев мякина в башке.
- Он что, запел?
- А как ты думаешь?
- Что тут думать? Все эти микронаполеончики на поверку всегда жидковаты.
- Верно. Вывалил с три короба - почти все, что знал. Правда, в тот момент он был тяжело ранен...
- И ему позволили вертеть мельницу*?
Я был искренне удивлен - уж кому-кому, а мне ли не знать, с какой оперативностью и четкостью
работает в подобных случаях отдел планирования спецопераций, в составе которого есть глубоко
законспирированная группа "чистильщиков".
*Вертеть мельницу - чересчур много болтать на допросах (жарг.)
- Поздно спохватились. А потом, как говорится, поезд ушел - наши конкуренты из службы
безопасности вцепились в него мертвой хваткой.
- Обычное дело... Компру на нашу контору ковыряли?
- Пытались. К счастью, он так до конца и не раскрылся, о нас умолчал. Но в ФСБ тоже не ослы сидят,
сразу учуяли, откуда ветер дует. Поэтому мы решили оставить его в живых, чтобы не завязнуть еще больше
и не дать повод службе безопасности копать глубже.
- Так этот Толоконник до сих пор в СИЗО?
- Нет. Пришлось пожертвовать нашим агентом, внедренным в службу охраны тюрьмы, чтобы его
оттуда вытащить. Они бежали вдвоем. Иного выхода не было. К сожалению. Побег выглядит гораздо
естественнее, нежели устранение.
- И наверное, на этого вашего Малыша кое-кто еще имел виды... - Я ехидно ухмыльнулся.
- Да... - после небольшой паузы неохотно подтвердил мое предположение Кончак. - Идиоты...
- Еще какие, - согласился я с ним. - Он теперь засвечен со всех сторон, и его ценность для нас равна
нулю с минусом.
- Все обстоит хуже, чем ты думаешь. - Злобная гримаса на миг перекосила строгие правильные черты
лица Кончака. - Толоконник ушел за границу и оттуда начал диктовать нам свои условия. То, что для
нашей работы он уже не пригоден, ему известно. Да он, похоже, и не претендует на вакантную должность
ликвидатора. Но вся беда в том, что ему не заплатили за последнюю ликвидацию, а там сумма весьма
приличная. Вот он и требует свое.
- И имеет на это полное право.
- Имеет. Но наши толстозадые с большими погонами считают иначе.
- Решили сэкономить на отработанном материале?
- Увы. Забыли, что скупой платит дважды.
- Я так понимаю, у Малыша есть возможность сильно надавить...
- К сожалению. У него в руках документы неимоверной взрывной силы. И терять ему уже нечего - за
ним, кроме нас, охотятся и криминальные структуры, и спецслужбы других стран.
- И ему дали спокойно слинять за бугор?!
- Тогда о документах никто не знал.
- Как они к нему попали? И что это за документы?
- Во-первых, собственноручно написанный отчет о всех его похождениях в качестве ликвидатора, а вовторых,
видеоматериалы, где фигурируют наши агенты-связники во время постановки заданий... и коекто
еще...
- Да-а, башка у парня варит...
- Еще как. Никто не ожидал от него такой прыти. Когда он передал нам копии этих документов, койкого
едва кондрашка не хватил.
- Достать его пробовали?
- Подняли на ноги всю заграничную агентуру. Вычислили местонахождение, послали спецгруппу, но
опоздали.
- Ушел?
- Еще как ушел. На тот свет.
- Так тогда и дело с концом.
- Если бы... Он сымитировал свою смерть, подставив другого человека.
- А как с опознанием?
- На уровне. У всех остальных, кроме нас, сомнений в его кончине не было. К сожалению, все это
случилось в Греции, а там наша резидентура представлена слабо. Потому на первых порах мы и свернули
поиски, тоже поверили в официальное заключение.
- А документы искали?
- Ищи иголку в стоге сена... Решили, что он не такой дурак, чтобы держать их при себе. А в тайнике
они могут пролежать сотню лет. Что и требовалось доказать.
- Я так понимаю, он дал о себе знать...
- Да. И потребовал такую сумму, что наше начальство до сих пор в трансе.
- Колобок... - Я поневоле восхитился этим парнем.
- Не понял...
- Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел... Что здесь непонятного? Он обрубил все хвосты. И проделал
это блистательно. Ну а нашей конторе, ясное дело, не стоит кричать на всех углах о том, что он жив-здоров,
- по вполне известным мотивам.
- Ты прав.
- Где он теперь?
- Знай мы это, ты еще успел бы надавать по мордам целой роте и перетрахать пол-города, прежде чем
уйти на новое задание, - с мрачной язвительностью ответил Кончак.
Черт бы побрал мою профессию! Даже на отдыхе нет покоя от всевидящего и недремлющего ока службы
внутренней безопасности!
Интересно, не умудрились ли они заснять на видео мои вчерашние ночные услады? Думаю, что там есть
на что посмотреть...
Этот вопрос так и вертелся на кончике языка, и при других обстоятельствах я бы не преминул задать его
Кончаку, но сегодня не рискнул - кому охота связываться с тигром-людоедом, да еще когда он не в
настроении и голоден?
- Но если толпа наших спецов не смогла его вычислить, то как я могу провернуть это дело в одиночку?
- изобразив смущение, тихо спросил я.
- Есть только один человек, которому известно, где он скрывается...
- И я должен найти к нему подход. - Я не удержался от тяжелого вздоха; Волкодав, похоже, ты скоро
превратишься в затычку для каждой дырки...
- Именно.
- Что для этого нужно?
- Попасть в колонию усиленного режима.
- Чего?!
- Не ори, - строго осадил меня полковник. - Ты не на митинге.
- Значит, я должен сесть в тюрягу... Моб твою ять! Виктор Егорович, за что?! Прошу вас, куда угодно,
только не на нары!
- Надо, - отрезал он, но глаза все-таки отвел.
Жалеет? Как же, от него дождешься...
- Ну, если надо... - жалобно проблеял я и с жадностью допил остатки фирменного пойла - когда еще
придется?
А что было делать? Служба...
Я всегда знал, что моя жизнь - сплошное дерьмо; но не до такой же степени!
Ага, уже подъем... Барачные шестерки уважительно тормошат бугра.
Коцы* на копыта*, бушлат на плечи - и вперед, в светлое будущее.
Эх, Волкодав...
Киллер
Старик пытался учить меня языку, на котором разговаривала деревня.
- Во*, - тыкал он в свою тощую грудь костлявым пальцем.
- Тебя зовут Во? - показал я на него.
Старик что-то сокрушенно залопотал в ответ - наверное, поражался моей бестолковости - и позвал
внучку.
*Коцы - рабочие ботинки (жарг.)
*Копыта - ноги (жарг.)
*Во - я (кит.)
- Во... - робко сказала она, приложив пятерню к груди.
- Я? - наконец дошло до меня. - Во! - указал я на себя.
Старик радостно закивал.
- Так бы сразу и сказал...
Облегченно вздохнув, я попытался улыбнуться; но вместо улыбки получилась жалкая гримаса - я все
еще был прикован к постели и лишь изредка, когда никого не было поблизости, превозмогая слабость и
боль, вставал на ноги, придерживаясь за стенку хижины.
Я знал уже немало слов: ми - рис, лян - лепешка или хлеб, да - большой, до - много, хун -
красный, хуа - цветок, даолу - дорога...
Я перезнакомился с доброй половиной деревенских жителей, большей частью с молодыми девушками,
не упускавшими случая, чтобы пообщаться со мной и непременно принести что-либо вкусное, в основном
орехи и фрукты.
Они появлялись внезапно, словно стайки птиц, с щебетом и хихиканьем, и так же молниеносно исчезали,
едва на горизонте появлялись старшие.
Мужчины деревни занимались скотоводством и охотой, а женщины ковырялись в небольших огородиках
или собирали дикорастущие плоды, попутно подбирая и мелкую лесную живность.
Днем возле хижин можно было увидеть только мальцов, древних старух, старейшину и толстяка
барабанщика, с утра до вечера полирующего свой барабан; судя по безумному взгляду, это был деревенский
дурачок.
От него я не слышал ни единого слова - он только бессмысленно улыбался и изредка что-то мычал,
похоже, напевал.
Я узнал многое, но только не ответ на самый главный вопрос, словно заноза сидевший в мозгах, - кто я?
Удивительно, но все касающееся моего прошлого, едва я пытался вспоминать, мгновенно превращалось
в пульсирующий разноцветный туман, сквозь который виднелась стремительно приближающаяся земля.
Эта картина часто снилась мне по ночам, и нередко я просыпался в безумном страхе, беззвучно крича и
обливаясь холодным потом.
Мне уже рассказали, что я упал с неба вместе с обломками железной птицы. И даже показали остатки
кресла - к нему я был пристегнут, когда меня нашли деревенские охотники.
Судя по объяснениям старейшины, я свалился в глубокую расселину, почти доверху засыпанную снегом;
это меня и спасло от смерти.
Наверное, главный удар приняло на себя кресло, потому как задняя часть моего тела была сплошной
болью.
Конечно, мне здорово повезло, что катастрофа произошла на глазах охотников, и они оказались в
достаточной мере любопытны, чтобы вытащить меня из-под многометровой снежной толщи.
Впрочем, скорее всего, ими двигало прагматическое чувство наживы - при их невероятной нищете
любой металлический обломок был большой ценностью, тем более когда его послали сами небеса.
Несмотря на то, что от меня этот факт тщательно скрывали, я по косвенным признакам определил
наличие в деревне и других "подарков горных духов" из разрушенного самолета - по вечерам вся деревня с
нескрываемым нетерпением ожидала возвращения охотников, а после веселилась возле костра на площади
до полуночи.
Глядя, с каким вожделением посматривает старейшина на кресло (как я понял, все считали его моей
собственностью), я, тая улыбку, с торжественным видом вручил этот "раритет" шафрановому старцу.
Несмотря на свое положение и почтенный возраст, он по-детски обрадовался...
Мое выздоровление несколько затянулось, хотя физически я начал восстанавливаться уже на исходе
третьей недели пребывания в деревне. Возможно, этому способствовали различные отвары и примочки
старика, которыми он потчевал меня с завидной настойчивостью и регулярностью, несмотря на мои слабые
попытки уклониться от варварских знахарских процедур.
За редким исключением питье было по вкусу горше полынной настойки и жгло внутренности почище
перца, а от компрессов тело нередко покрывалось волдырями и в срастающихся костях вдруг словно
просыпались жучки-древоточцы, безжалостно вгрызающиеся в неподатливую костную ткань.
Приходилось, стиснув зубы, терпеть, чтобы не потерять лицо в глазах любопытствующих: для них
лечебные манипуляции старейшины были сродни театральному действу.
Я начал вставать и пытался ходить, что вызывало бурный протест моего лекаря, а в его отсутствие -
внучки, весьма прилежной помощницы старого знахаря.
И только ночью, после обычных посиделок у костра, когда сон наконец смаривал даже самых
непоседливых и шустрых, я принимался за физические упражнения, с точки зрения шафранового старца
совершенно мне противопоказанные.
Просто бродить по деревне я опасался - ее сторожили огромные мохнатые волкодавы, похожие на
львов, и мне вовсе не улыбалась перспектива испытать на своей шкуре остроту и крепость их клыков, легко
разгрызающих самые большие мослы.
А потому я лишь приседал и отжимался от земли до полного изнеможения, стоически терпя боль,
скручивающую все еще вялые мышцы в твердокаменные жгуты.
Но если тело постепенно становилось послушным, а мускулы наливались силой, то мое моральное
состояние оставляло желать лучшего.
Старик лишь фыркал от негодования, глядя, как я валяюсь день-деньской неподвижным бревном с
остановившимся взглядом, почти не реагируя на окружающих, погруженный в черную меланхолию, легко
распознаваемую по моей постной физиономии.
Даже уроки языка, вначале нравившиеся мне больше всего тем, что вносили определенное разнообразие
в непривычные для меня ничегонеделание и постельный режим, теперь стали едва ли не пыткой.
И только чтобы не обидеть старца, я глубокомысленно морщил лоб, делая вид, что запоминаю
мяукающие звуки, а затем, с трудом выдавливая слова, мычал в ответ какую-то тарабарщину, совершенно не
задерживающуюся в мозгах.
Я хотел умереть. Эта мысль все настойчивее вползала в сознание помимо моей воли, отравляя все вокруг
невидимым ядом безразличия и отрешенности от всего земного.
Мне по-прежнему не давал покоя вопрос - кто я? Мучили и другие вопросы: куда я летел на "железной
птице", откуда и зачем, почему я не похож на жителей деревни и не знаю их язык, есть ли у меня семья... и
еще добрый десяток "по какой причине" и "отчего".
Но главным были нескончаемые видения, не дающие покоя ни во сне, ни в часы бодрствования, -
стоило закрыть глаза, как передо мною разворачивалось зрелище кровавой вакханалии, где я был основным
действующим лицом.
Мелькали искаженные злобой и ужасом лица, роящиеся, словно мухи над кучей навоза, разверстые рты
исторгали беззвучные крики; эти похожие на нетопырей лики пикировали, пытаясь разорвать меня
призрачными когтями, вырастающими из полупрозрачных тел, а я отмахивался чем только мог, и, как ни
странно, каждый мой удачный выпад рвал на части их бесплотные туловища, а из ран выплескивались
потоки темно-красной крови, настолько реальной, что ее тяжелый солоноватый запах временами вызывал
приступы удушья.
Ко всем моим душевным и физическим страданиям прибавилась еще и бессонница. Когда наконец мозг
избавлялся от кошмаров и мне казалось, что в самый раз прикорнуть, в тело неожиданно начинала вливаться
злая энергия, настоянная на беспричинном страхе. И веки, вместо того чтобы смежиться, намертво
прирастали к глазницам.
В такие моменты мне хотелось подняться и бежать куда глаза глядят. Но вместо этого я сжимался в
комок и грыз кисть руки, чтобы заглушить рвущийся наружу стон, больше похожий на вой.
Все это происходило в основном на исходе ночи, а когда всходило солнце, я, утомленный борьбой с
самим собой, становился похож на человека, разбитого параличом, - безгласным, недвижимым,
безвольным, не имеющим ни желаний, ни устремлений, присущих одушевленному существу.
Кроме единственного - жажды вечного покоя.
Волкодав
Конец рабочего дня в зоне отличается тем, что не хочется покидать цех и возвращаться в кошару*.
Если на свободе тебя ждет семья, или кружка пива с косушкой в близлежащем пивном гадючнике, или,
на худой конец, опостылевшая общага, где все же иногда случаются маленькие примитивные праздники,
нередко с мордобоем и пьяными зареванными шалавами, то в "местах, не столь отдаленных" возвращение к
обтруханным нарам или койкам событие безрадостное, а для некоторых и ужасное.
*Кошара - барак (жарг.)
Почерневший от времени барак, приземистый и подслеповатый, раздулся словно дозревающий нарыв.
Его жадная вонючая пасть - обитая войлоком входная дверь, смахивающая на ворота в свинарник, -
глотает, не пережевывая, несчастных и промокших насквозь от паскудной въедливой мороси зеков, и
кажется, что едва они переступают порог, как внутри начинается процесс пищеварения, сопровождаемый
конвульсиями жертв и утробными омерзительными звуками из разряда тех, о коих неприлично не только
говорить, но и думать.
Естественно, в нормальном мире, а не в так называемом "исправительном учреждении", где человек
хуже быдла и где его "исправляют" только в одном направлении - в умении выжить любой ценой, за счет
любой подлости и любого грехопадения, вплоть до приобретения самых низменных, животных повадок и
инстинктов.
Барак - это то, что осталось от великой мечты первых (а может, и новых?) коммунаров: общие цели,
скромный быт, сплошная уравниловка и жесткий государственный контроль. Барак по своей сути, особенно
в колонии усиленного режима на севере страны, мини-республика с выборным парламентом. Где у власти
стоят не менее отвратительные негодяи, чем в любом демократическом или коммунистическом обществе,
что, впрочем, однохренственно - лучшие представители рода человеческого, как ни странно, почему-то
очень редко идут во властные структуры.
Наверное, потому, что не хотят попадать в клан зомби, в которых помимо своей воли превращается
почти каждый нормальный человек, надевая на себя личину государственного мужа...
В цехе деревообработки восхитительно пахло опилками, свежей стружкой и живицей. Станки уже не
работали, и добросовестные мужики занимались уборкой, таская носилки с высокими фанерными
бортиками.
Вертухай*, худосочный малый с гнилыми зубами, из местных, продукт многолетнего пьянства предков
до седьмого колена, сидел у входа на покосившейся скамье и задумчиво ковырялся в носу, выгребая оттуда
накопившиеся за смену залежи древесной пыли. В его тупых оловянных глазках застыло выражение
обреченности и какая-то неземная печаль, будто он, наконец, осознал, что жизнь дала трещину и ничто не
ново под луной.
Впрочем, причина его тоски мне была известна - персоналу ИТК уже четвертый месяц не выплачивали Глаза грека снова округлились - для него это была приличная сумма. Я был уверен, что за такие деньги
он сам кому угодно глотку перережет.
- Хорошие деньжата... Пятьсот... - Он покатал последнее слово на языке, как комочек восхитительно
ароматного и вкусного мороженого. - Пятьсот... Такие деньги на дороге не валяются... - Грек смотрел на
меня выжидающе, ожидая объяснений.
- Нужно устроить небольшую потасовку.
Грек облегченно вздохнул - чего проще. Наверное, в его заведении мордобития случались чаще, чем
дожди поздней осенью.
- Кто?
Хозяин таверны был сама прелесть. Своим вопросом он сразу убил трех зайцев: согласился на
предложение, дал понять, что располагает необходимыми возможностями, и показал, что уяснил суть моего
заказа.
- Двое. Стол в секторе от двух до трех часов.
- Как?
Черт! Я забыл, что хозяин таверны не имеет никакого отношения к нашей специальности, а потому
профессиональный сленг диверсантов звучит для него как феня в ушах человека, впервые переступившего
порог тюрьмы.
- Впереди справа от тебя, там, где картина. Два скандинава.
(Картина - это было круто сказано! Над головами топтунов висела мазня шизофреника, засиженная
мухами до непотребного вида.)
- Каталавэно*, - грек "сфотографировал" взглядом псевдоблизнецов. - Пятьсот мало, -
резюмировал он увиденное. - Удвойте ставку - и по рукам.
- Жадность фраеров губит, дядя, - гнусно осклабился я и отхлебнул прямо из бутылки, только что
открытой греком. - Шестьсот, и только потому, что мне нравятся люди твоего типа. Ты так напоминаешь
моего любимого дедушку...
- Девятьсот - просто из-за уважения к вам. - Грек смотрел с видом ребенка, который вот-вот
описается.
- Семьсот. Нет? Тогда покеда, старый жлоб... - Я сделал вид, что собираюсь свалить.
- Э-э, кирие, стаматыстэ, паракало!* Ладно, будь по-вашему. Только деньги я хочу получить сейчас.
Как все это знакомо: стулья вечером, но деньги вперед...
Интересно, не слинял ли папа этого толстого пиндоса в свое время из Одессы?
- Держи... - Я всучил ему семь сотенных; попроси грек и пять "кусков", я их отсчитал бы не
поморщившись - ситуация стоила гораздо дороже; но бес противоречия, мой извечный спутник, дергал
мой дурной язык даже на краю пропасти. - Только смотри без обмана. Не люблю финтов... - И я, как бы
невзначай, приоткрыл полу куртки, показав рукоять пистолета, покоящегося в кобуре под мышкой. - Усек?
- Господин, как вы могли такое подумать? - Хозяин таверны заметно побледнел. - Исполним в
лучшем виде. Мин энохлистэ...*
Мои объяснения не заняли много времени - шальные баксы, вдруг оказавшиеся опаснее мины
замедленного действия, усилили умственные способности флегматичного толстяка невероятно.
Когда я усаживался на свое место, грек, прихватив литровую бутылку узо*, с решительным видом
направился в полутемный закуток под лестницей на второй этаж, где обретались типы, с которыми
нормальный человек не пошел бы вместе даже справлять нужду.
*Каталавэно - понял (греч.)
*Кирие, стаматыстэ, паракало - господин, остановитесь, пожалуйста (греч.)
*Энохлистэ - не беспокойтесь.
*Узо - анисовая водка.
Я и уже предупрежденный мною при помощи условных жестов Акула с нетерпением ждали, когда
начнется "веселье"...
Киллер
Кто, попав в Афины, ожидает прикосновения к одной из самых древних цивилизаций или некой ауре,
сопутствующей овеянной мифами и легендами старине, тот глубоко заблуждается.
Современные стеклобетонные ящики закрыли небо, и лишь кое-где в их тени мелькнет изящная
беломраморная колоннада, разрушенная в незапамятные времена, или кусок крепостной стены, небрежно
отреставрированный потомками некогда грозных полководцев, гениальных философов и несравненных
ваятелей.
Возле этих археологических останков, высунув языки от многочасовой беготни по оживленным улицам,
толпятся сбитые с толку туристы, поверившие красочным рекламным проспектам, в которых даже
склеенный реставраторами на живую нитку ночной горшок жены ремесленника времен Плутарха благодаря
невероятным возможностям суперсовременной фототехники на цветной иллюстрации кажется чудом
искусства и вкуса.
Короче, Афины - город как город. Европейский, большой, достаточно цивилизованный, но, как и
другие мировые мегаполисы, с варварской изнанкой, тщательно скрываемой от глаз гостей и прочих
праздношатающихся.
И теперь я блуждал по этой самой "изнанке", старательно заметая следы и подыскивая надежное
пристанище...
Этот человек попался мне на глаза совершенно случайно, когда я наконец отважился пообедать, вернее
- поужинать. С того самого часа, как меня вынудили покинуть гостиницу, я практически безостановочно
мерил шагами тротуары городской окраины, пытаясь найти самое разумное и эффективное решение
проблемы, название которой было кратким и однозначным - Сеитов.
Кабачок на пересечении двух улиц, располагавшийся в трехэтажном угловом доме с облупившейся
штукатуркой и лепными украшениями, показался подходящим во всех отношениях. А когда зашел внутрь,
то и вовсе порадовался.
Как я и предполагал, из окон хорошо просматривались обе улицы, и застать меня врасплох было
проблематично - кроме двери черного хода, спрятанной за портьерой, в кабачке была еще дверь, ведущая с
деревянной лестницы на второй этаж; похоже, там жила семья хозяина.
Человек был не маленьким, не большим, не толстым, не худым - он был изменчиво-неуловимым, как
гуттаперчевая кукла в руках фокусника. Этот странный малый сидел за столом под пальмой в керамической
кадке и, забавно гримасничая, уплетал за обе щеки содержимое вместительной миски, макая булку в
красный соус.
Иногда его тело сжималось, голова пряталась в плечи, и тогда он казался почти карликом -
нескладным, лупоглазым, с постной монашеской физиономией.
А временами поджатые ноги выпрямлялись, выглядывая с противоположной стороны стола, шея
удлинялась, и перед моим изумленным взором появлялся тощий как жердь Рыцарь Печального Образа -
Дон-Кихот. Но с лицом похотливого сатира, особенно когда в очередной раз прикладывался к бутылке с
недорогим крепким вином (он пил из горлышка).
Нельзя было определить ни его физические кондиции, ни возраст, но в одном я совершенно не
сомневался - это был мой соотечественник; гуттаперчевый человек ухитрялся одновременно жевать, пить
и напевать русскую песню: "...Надышался я пылью... мням-мням... заморских дорог, где не пахли цветы...
клок-клок... не блестела луна..."
Я устроился неподалеку от него.
В кабачке людей было не много - часы показывали лишь полседьмого вечера, - а потому вместо
обычного для таких заведений гвалта, начинавшегося с заходом солнца, в помещении стояла чинная
тишина, изредка прерываемая звоном стаканов, негромким говором и вокальными упражнениями
гуттаперчевого "Дон-Кихота".
С едой я управился быстро, но уходить не хотелось, и я делал вид, что налегаю на легкое молодое вино,
хотя, если честно, оно и впрямь было неплохим; впрочем, ценитель спиртного из меня никудышный.
Покончив с ужином, соотечественник, в очередной раз превратившись в отчаянного борца с ветряными
мельницами - то есть растянувшись, как эспандер, - с видимым удовольствием закурил... "Беломор"!
Нет, это уже чересчур! Неужели этот нескладный человек - подсадная утка Сеитова? Я проверял
многократно, нет ли за мной хвоста, но настоящие профессионалы (а мои преследователи были именно
таковыми) способны проследить и за более опытным в шпионских играх человеком, нежели я.
Им ничего не стоило, имея транспорт, все время опережать меня на шаг, чтобы застать врасплох. А уж
определить, куда я в обязательном порядке направлю свои стопы после многочасовых хождений по
Афинам, мог и ребенок.
Так почему бы им и не воспользоваться такой классической ситуацией, понатыкав своих людей на моем
маршруте? Как можно заподозрить в слежке человека, который пришел в кабак задолго до тебя?
Но если он подсадная утка, то, по-моему, курить русские папиросы - это перебор. По идее, подсадка
должна сидеть тихо, ничем себя не проявлять и лишь при появлении группы захвата или ликвидации
сделать свой козырный ход. А этот выпячивает себя, как клоун на манеже цирка, разве что грима не хватает.
Чего он добивается?
Стоп! Черт возьми, хватит! Так недолго стать шизофреником. С чего ты взял, что этот человек за тобой
следит? Бред...
Я не стал больше рассиживаться и выяснять, кто есть кто, а быстро расплатился и вышел в вечерний
полумрак, подсвеченный первыми фонарями.
Сначала я взял резвый темп, но потом, оглянувшись и не заметив позади ничего подозрительного, пошел
неторопливо и размеренно - сегодня спешить было некуда да и незачем.
Он появился из проходного двора метрах в двадцати впереди меня. Насвистывая что-то фривольное,
блатное, он потопал навстречу, раскачиваясь, как подгулявший моряк. Теперь наконец я определил, что рост
у него выше среднего, а плечи прямые и широкие.
Значит, все-таки, подсадка...
Ладно, он сам напросился. Я почувствовал, что закипаю, и весь во власти
...Закладка в соц.сетях
