Жанр: Боевик
Мститель
...ею.
Молодой человек посмотрел в окно. Его только что приговорили к смерти.
- Сколько у меня времени, профессор?
- Об этом всегда спрашивают, но ответить на этот вопрос невозможно. При
соблюдении предосторожностей, особой диеты, радиотерапии... год. Чуть меньше,
может, чуть больше. Если больше, то ненамного.
Шел март 2001 года. Милан Раич вернулся в Сланчи и рассказал о болезни игумену.
Тот заплакал, потому что Милан стал ему родным сыном, которого у него никогда не
было.
1 апреля белградская полиция арестовала Слободана Милошевича. Зоран Зилич исчез.
По просьбе Милана его отец навел справки в полиции, где ему ответили, что самый
известный и богатый бандит Югославии покинул страну более года назад и живет
где-то за границей. Точного места никто не знал. Вместе с ним испарилось и его
влияние.
2 апреля 2001 года Милан Раич нашел среди своих бумаг старую визитную карточку.
Отправил в Лондон письмо по указанному на карточке адресу. Состояло оно из одной
строчки:
"Я передумал и готов дать показания".
В Лондон письмо пришло через три дня, а двадцать четыре часа спустя, после
звонка Стивену Эдмонду в Виндзор, провинция Онтарио, Следопыт прилетел в
Белград.
Показания Милана Раича записывались на английском, в присутствии
сертифицированного переводчика и нотариуса, который заверил и подпись Милана
Раича, и подписи свидетелей:
"В 1995 году молодые сербы верили всему, что им говорили, и я не был
исключением. Сейчас, конечно, все знают, что творилось в Хорватии и Боснии, а
потом в Косово, но нас убеждали, что жертвы - изолированные деревушки и городки
сербов в этих республиках, и я в это верил. Предположение, что наша армия в
массовом порядке убивает стариков, женщин и детей, казалось немыслимым. Нам
говорили, что такое творили только хорваты и боснийцы. А сербская армия защищала
и спасала сербов там, где они были в меньшинстве.
Когда в апреле 1995 года один из моих однокурсников сказал мне, что его брат в
составе небольшого отряда отправляется в Боснию и им нужен радист, я ничего не
подозревал.
Я отслужил в армии радистом, но в боевых действиях не участвовал. Я согласился
поехать с ними на весенние каникулы, чтобы помочь братьям-сербам в Боснии.
Когда я присоединился к остальным, со мной нас стало одиннадцать, то понял, что
они крутые парни. Но решил, что вижу перед собой бывалых солдат, и отругал себя
за избалованность и мягкость.
Выехали мы на четырех внедорожниках, двенадцать человек, считая нашего
командира, который присоединился к нам перед самым отъездом. Только тогда я
узнал, что он - Зоран Зилич, о котором я, конечно, слышал. В Югославии его все
боялись, и, как потом выяснилось, не зря. Мы ехали два дня на север, через
Сербскую Республику в центральную Боснию. Прибыли в Баня-Луку, которая стала
нашей базой. Остановились в отеле "Босния", где спали, ели и пили.
Мы трижды выезжали на север, восток и запад от Баня-Луки, но не нашли ни врага,
ни сербских деревень, которым что-либо угрожало. 14 мая мы поехали на юг, к
Власичскому хребту. Мы знали, что за хребтом находятся Травник и Витец, города,
в которых не осталось ни одного серба.
Ближе к вечеру мы ехали по лесной дороге, когда увидели впереди двух девочек.
Зилич вышел и разговорился с ними. Он улыбался. Шутил. Одна из девочек сказала
ему, что ее зовут Лейла. Я не знал, что это мусульманское имя. Она подписала
смертный приговор и себе, и всей своей деревне.
Зилич посадил девочек в кабину головного джипа, и они показали ему дорогу к
своей деревне. Она находилась в долине среди лесов. Семь домов, амбары, хлева,
загоны для скота, двадцать человек взрослых, десяток детей. Увидев полумесяц над
крохотной мечетью, я понял, что передо мной мусульмане, но они не представляли
никакой угрозы.
Остальные выскочили из джипов и согнали всех жителей в один из загонов для
скота. Я ничего не подозревал, когда они начали обыскивать дома. Слышал о
мусульманских фанатиках, моджахедах с Ближнего Востока, Ирана и Саудовской
Аравии, которые бесчинствовали в Боснии и убивали сербов. Может, подумал я, ктото
из них прячется в домах.
Когда обыск закончился, Зилич вернулся к головному джипу, занял позицию за
пулеметом, установленным на турели за передними сиденьями. Приказал своим
разбегаться и открыл огонь.
Это случилось до того, как я понял, что происходит. Тяжелые пули буквально
подбрасывали крестьян в воздух, и один за другим они валились на землю.
Остальные солдаты открыли огонь из автоматов. Некоторые из крестьян пытались
спасти детей, накрывая их своими телами. Кое-кто из маленьких детей смог
убежать, добравшись до деревьев, прежде чем их настигли пули. Потом я узнал, что
убежать удалось шестерым.
Мне стало нехорошо. В воздухе стоял густой запах крови и развороченных
внутренностей... его не унюхать, когда смотришь голливудские фильмы. Никогда
прежде я не видел, как умирают люди, а эти не были ни солдатами, ни партизанами.
В домах нашли только один старый дробовик, годящийся разве что для охоты на
кроликов и ворон.
Когда все закончилось, большинство стрелявших постигло разочарование. Ни
спиртного, ни чего-либо ценного найти не удалось. Поэтому они подожгли дома и
сараи, и мы уехали, оставив все догорать.
Ночь мы провели в лесу. Солдаты захватили с собой сливовицу, и почти все
напились. Я попробовал выпить, но меня тут же вывернуло наизнанку. Я понял, что
допустил ужасную ошибку. Меня окружали не патриоты, а бандиты, которые убивали,
потому что им это нравилось.
Наутро мы начали планомерно обследовать проселки, уходящие в горы, возвращаясь к
седловине, по которой проходила дорога к Баня-Луке. Именно так мы и нашли ферму.
Она находилась в маленькой долине среди лесов. Я увидел, как Зилич, ехавший на
головном джипе, поднялся и вскинул руку, подав тем самым сигнал "стоп". Так же
жестами приказал выключить двигатели. Водители выполнили приказ, и наступила
тишина. А потом мы отчетливо услышали голоса.
Очень тихо мы вылезли из джипов и с автоматами в руках направились к опушке. В
ста ярдах от нас двое мужчин выводили из амбара шестерых детей. Мужчины были без
оружия, даже не в форме. Фермерский дом давно сгорел, от него осталась только
труба, а рядом с пожарищем стоял новенький черный внедорожник "Тойота
Лендкрузер" с надписью "Хлеба и рыбы" на борту. Мужчины повернулись и
вздрогнули, когда увидели нас. Старшая из детей, девочка лет десяти, заплакала.
Я узнал ее по косынке на волосах. Это была Лейла.
Зилич направился к ним с автоматом на изготовку, они же застыли как вкопанные,
не пытаясь оказать сопротивление. Мы рассыпались и взяли их в полукольцо. Когда
подошли близко, высокий мужчина заговорил. Я понял, что он американец. Зилич -
тоже. Остальные английского не знали. Американец спросил: "Вы, парни, кто?"
Зилич не ответил. Прошел к новенькому внедорожнику. В этот момент Лейла
попыталась сбежать. Один из солдат хотел ее схватить, но она увернулась. Зилич
повернулся, вытащил пистолет, прицелился и выстрелил. Пуля разнесла девочке
затылок. Он всегда гордился меткой стрельбой из пистолета.
Американец стоял в десяти футах от Зилича. В два прыжка подскочил к нему,
размахнулся и ударил. Угодил по углу рта. Если у него и был шанс спастись, этим
ударом он подписал себе смертный приговор. Зилича американец застал врасплох,
чему удивляться не приходилось. В Югославии никто бы на такое не решился.
Последовали две секунды всеобщего изумления. Зилич упал на землю, из разбитой
губы потекла кровь. А потом шестеро его головорезов набросились на американца,
принялись молотить его сапогами, кулаками, прикладами автоматов. Я думаю, забили
бы насмерть, но вмешался Зилич. Поднялся, вытирая с подбородка кровь, и приказал
прекратить избиение.
Американец был жив, рубашку на нем разорвали, тело покрывали красные пятна от
ударов, лицо распухло, ссадины, разбитые нос и губы кровили. Из-под рубашки
виднелся широкий денежный пояс. По приказу Зилича один из мужчин сорвал его. В
нем лежали стодолларовые купюры. Никак не меньше десяти. Зилич посмотрел на
американца, который посмел ударить его.
- Дорогой мой, да ты весь в крови. Тебе требуется холодная ванна, мой друг. Она
тебя подбодрит, и кровь смоется. - Он повернулся к своим людям. Они не понимали,
с чего вдруг такая забота об американце. Но Зилич не зря говорил о ванне. Он еще
раньше заметил, что после недавних дождей выгребная яма наполнена до краев. Как
навозом домашних животных, так и человеческими экскрементами. Она служила для
сбора и того, и другого. За годы, прошедшие после того, как ферму сожгли,
содержимое ямы затвердело, но сильные дожди вновь перевели дерьмо в жидкое
состояние. По приказу Зилича американца бросили в яму.
Холодная жижа, должно быть, привела его в чувство. Ноги коснулись дна, он
оттолкнулся, вынырнул на поверхность, попытался выбраться из ямы. Рядом лежали
жерди, вывалившиеся из ограждения загона для скота. Люди Зилича схватили их и
начали топить американца.
Всякий раз, когда его лицо вновь появлялось над поверхностью вонючей жижи, он
кричал, просил его пощадить. Когда вынырнул в шестой или седьмой раз, Зилич
схватил жердь и воткнул ее свободный конец в распахнутый в крике рот, должно
быть, вышиб все передние зубы. А потом надавил на жердь и продолжал давить, не
давая молодому человеку подняться на поверхность, пока тот, захлебнувшись, не
умер.
Я отошел к деревьям, и меня вырвало колбасой и черным хлебом, которые я съел на
завтрак. Я хотел убить их всех, но их было слишком много, и я боялся. Пока меня
рвало, я услышал несколько выстрелов. Они убили пятерых детей и боснийца,
сотрудника гуманитарной миссии, который привез американца в эту долину. Тела
тоже бросили в выгребную яму. Один из людей Зилича обнаружил, что буквы слов
"Хлеба и рыбы" на обеих бортах внедорожника - наклейки и снимаются без труда.
Когда мы уехали, о нашем пребывании напоминали только яркие пятна детской крови
на траве да стреляные гильзы. В тот же вечер Зилич разделил доллары. Дал каждому
по сотенной. Я отказывался брать, но он настоял, заявив, что я должен взять,
чтобы остаться "одним из нас".
Я попытался избавиться от этой сотенной в тот же вечер, расплатившись в баре, но
он это увидел и вышел из себя. На следующий день я сказал ему, что возвращаюсь в
Белград. Он пригрозил, что найдет меня, изувечит, а потом убьет, если я скажу
кому-либо хоть слово.
Мне давно уже известно, что я - не храбрец, и именно мой страх перед ним
заставлял меня молчать все эти годы. Ничего я не сказал и англичанину, который
задавал мне вопросы летом 1995 года. Но теперь я обрел мир с самим собой и готов
давать показания в любом суде Голландии или Америки, пока Господь Бог не заберет
меня к себе.
Клянусь его именем, я сказал только правду и ничего, кроме правды.
Написано под мою диктовку в районе Сеняк города Белграда 7 апреля 2001 года.
Милан Раич".
В тот же вечер Следопыт по электронной почте отправил длинное письмо Стивену
Эдмонду в город Виндзор, провинция Онтарио, и получил лаконичные инструкции:
"Поезжайте, куда нужно, делайте, что необходимо, найдите моего внука или то, что
от него осталось, и привезите домой, в Джорджтаун, США".
Глава 13
Выгребная яма
Мир пришел в Боснию с Дейтонскими соглашениями в ноябре 1995 года, но раны войны
никуда не делись, даже не зарубцевались.
Босния никогда не была богатой республикой. Не могла похвастаться ни
Далматийским побережьем, привлекавшим туристов, ни месторождениями полезных
ископаемых. Испокон веков большинство населения составляли крестьяне,
возделывающие не такие уж и большие полоски пахотной земли, зажатые между гор и
лесов. Мало кто мог представить себе, что через поколение или два сербы, хорваты
и мусульмане вновь смогут жить бок о бок, может, в нескольких милях друг от
друга, не отгородившись колючей проволокой, не ощетинившись оружием.
Представители международных сил по поддержанию мира, конечно, много говорили об
объединении и укреплении взаимного доверия, но это более всего напоминало
попытки собрать упавшего со стены Шалтая-Болтая.
Управлял разделенной на три части республикой уполномоченный ООН, проконсул с
практически неограниченной властью, которую утверждал и защищал международный
военный контингент. Из всей неблагодарной работы, выпавшей на долю этих людей,
взявших на себя роль, которую в цивилизованных странах выполняют политики, самое
малоприятное досталось МКППБВ - Международной комиссии по поиску пропавших без
вести.
Эффективную работу комиссии обеспечил ее руководитель, бывший английский
полицейский, немногословный Гордон Бейкон. Именно МКППБВ пришлось выслушивать
сообщения десятков тысяч жителей Боснии о "сгинувших" родственниках и с их
заявлениями в одной руке исследовать и эксгумировать сотни мини-захоронений,
которые появлялись в Боснии с 1992 года. А уж потом комиссия сопоставляла
заявления и останки, чтобы оставшиеся в живых могли, как положено, похоронить
своих мертвых.
Процесс идентификации предполагал сверку ДНК, то есть для точной идентификации
следовало сделать анализ крови родственника и соскоба с кости трупа. И так уж
вышло, что к 2000 году лаборатория, позволяющая наиболее быстро и качественно
определить ДНК, находилась не в столице одной из богатых западных стран, а в
Сараево. И развернули ее стараниями Гордона Бейкона. Именно к нему и приехал
Следопыт через два дня после того, как Милан Раич подписал свои показания.
Везти с собой серба необходимости не было. Раич сообщил, что перед смертью
Фадиль Сулейман, работник гуманитарной миссии, сказал своим убийцам, что на этой
ферме он родился и вырос. Гордон Бейкон прочитал показания Раича с интересом,
но, судя по всему, случай этот не показался ему из ряда вон выходящим.
Ранее он читал сотни аналогичных свидетельств, только обычно писали их немногие
выжившие, а не один из убийц, да и, пожалуй, впервые убитым оказался американец.
Возможно, последнее побудило его как можно скорее разобраться с делом Коленсо.
Он связался с комиссаром МКППБВ в зоне Травника и попросил его оказать всяческое
содействие мистеру Грейси. Следопыт провел ночь в свободной спальне дома своего
соотечественника, а утром поехал на север.
Дорога в Травник заняла более двух часов, и он прибыл туда к полудню.
Предварительно переговорил со Стивеном Эдмондом, и образец крови деда уже летел
в Европу из Онтарио.
11 апреля эксгумационная команда выехала из Травника в сопровождении местного
проводника. По просьбе Следопыта мулла быстро нашел двух человек, знавших Фадиля
Сулеймана, а один из них вызвался показать ферму в горной долине. Он сидел рядом
с водителем в головном внедорожнике.
Эксгуматоры взяли с собой защитные костюмы, противогазы, лопаты, кисточки,
решета, мешки для вещественных улик, все необходимое в их ужасной профессии.
Ферма практически не изменилась за шесть лет, разве что еще больше заросла.
Никто не предъявил на нее претензий: все Сулейманы погибли.
Выгребную яму они нашли без труда. В эту весну дождей выпало меньше, чем в 1995
году, и содержимое ямы более всего напоминало густую глину. Эксгуматоры надели
защитные костюмы, а запах, похоже, на них не действовал.
Раич показал, что в день убийства зловонная жижа до краев наполняла яму, а
потому, если ноги Рикки Коленсо немногим не доставали до дна, ее глубина
равнялась примерно шести с половиной, может, семи футам. В этом году поверхность
вязкой смеси находилась в двух футах от уровня земли.
После того как эксгуматоры лопатами выгребли три фута вонючей "глины", комиссар
МКППБВ приказал им сменить лопаты на мастерки. Часом позже показались первые
кости, после чего в дело пошли скребки и кисточки.
Воздух не проникал в глубины выгребной ямы, так что червей там не было,
поскольку последним воздух необходим. И разложение шло за счет ферментов и
бактерий.
От мягких тканей не осталось и следа, поэтому череп, появившийся первым,
заблестел белым, как только его протерли тряпкой. Нашлись фрагменты кожи от
сапог и поясов двух мужчин, металлическая пряжка, несомненно американская,
заклепки от джинсов и пуговицы от джинсовой куртки.
Один из эксгуматоров, стоявших на коленях на дне выгребной ямы, поднялся. В руке
он держал часы. Семьдесят месяцев контакта с нечистотами ни в коей мере не
отразились на надписи на тыльной стороне: "Рикки от мамы. С окончанием школы.
1994".
Детей бросали в яму мертвыми, и на дне они лежали друг на друге или рядом. Время
и процесс разложения перемешали кости, но размеры скелетов указывали, что это
дети.
Сулеймана тоже сначала убили, так что его скелет лежал на спине, с раздвинутыми
ногами, так уж тонуло тело. Его друг стоял у края выгребной ямы, смотрел вниз и
молился Аллаху. Он подтвердил, что ростом его бывший одноклассник был в пять
футов и восемь дюймов.
Восьмой покойник был выше, за шесть футов. Находился он у самой стены, словно в
последний момент пытался вскарабкаться по ней. Кости лежали кучкой, из которой
достали и часы, и пряжку ремня. Когда из ямы подняли череп, оказалось, что
передние зубы выбиты, как и говорил Раич.
Уже на закате из выгребной ямы достали последнюю детскую косточку. Скелеты
мужчин разложили по разным мешкам, детские сложили в один, разобрать их на шесть
могли и в городском морге.
Ночевать Следопыт поехал в Витец. Английский военный контингент давно уже
вернулся на родину, но он снял комнату в той же школе-гостинице, что и в прошлый
раз. Утром вернулся в офис МКППБВ в Травнике.
Гордон Бейкон дал указание местному комиссару выдать майору Грейси останки Рикки
Коленсо для транспортировки в Сараево.
Из Онтарио прибыл образец крови. Анализ ДНК провели в два дня. Глава МКППБВ
засвидетельствовал, что привезенный из Травника скелет - это все, что осталось
от Ричарда "Рикки" Коленсо, уроженца Джорджтауна, США. Требовалось официальное
разрешение от ближайших родственников, чтобы передать останки Филипу Грейси, из
Андовера, Хэмпшир, Объединенное королевство. Оно прибыло через два дня.
За это время, следуя полученным из Онтарио инструкциям, Следопыт купил гроб в
лучшем похоронном бюро Сараева. Скелет положили в гроб и закрепили так, словно в
нем лежал целый труп. Потом гроб закрыли. Навсегда.
15 апреля в Сараево приземлился "Грумман-4" канадского магната. Капитан имел при
себе все необходимые документы на перевозку гроба. Вместе с гробом Следопыт
передал ему и подробный отчет, после чего улетел домой, к зеленым полям Англии.
Стивен Эдмонд встретил самолет в вашингтонском аэропорту имени Даллеса. Прибыл
он туда вечером 16 апреля, после дозаправки в Шенноне. На катафалке гроб
доставили в похоронное бюро, где он простоял два дня, пока завершалась
подготовка к похоронам.
18 апреля погребальная служба прошла на недоступном для многих кладбище Дубовый
холм на Эр-стрит в северо-западном Джорджтауне. Отпевал Рикки католический
священник. Мать юноши, миссис Энни Коленсо, урожденная Эдмонд, тихонько плакала,
стоя рядом с мужем, который обнимал ее за плечи. Профессор Коленсо тоже то и
дело вытирал глаза и поглядывал на тестя, словно не знал, что делать, и
спрашивал совета.
Восьмидесятиоднолетний канадец в темном костюме стоял, как скала, глядя вниз, на
гроб своего внука. Он не показал отчет Следопыта ни дочери, ни зятю, и уж тем
более они понятия не имели о показаниях Милана Раича.
Стивен Эдмонд сообщил им, что нашелся случайный свидетель, который видел в
долине черный "Лендкрузер", в результате чего и удалось найти два тела. Но ему
пришлось сказать, что их убили и закопали в землю. Иначе он бы не смог
объяснить, почему тела обнаружили только через шесть лет после убийства.
По завершении службы все отошли от могилы, чтобы рабочие могли ее засыпать.
Миссис Коленсо подбежала к отцу, обняла, уткнувшись лицом в его рубашку. Он
смотрел на нее сверху вниз и гладил по голове, словно она была маленькой
девочкой и чего-то испугалась.
- Папа, кто бы ни сделал такое с моим ребенком, я хочу, чтобы его поймали. Не
убили на месте. Я хочу, чтобы он до конца жизни каждое утро просыпался в тюрьме,
зная, что он никогда не выйдет на свободу. И я хочу, чтобы он знал, что сидит в
тюрьме за хладнокровное убийство моего ребенка.
Старик уже и сам принял такое решение.
- Возможно, мне придется сдвинуть небо, - прорычал он, - возможно, придется
перевернуть ад. Но, если возникнет такая необходимость, я это сделаю.
Он отстранился от нее, кивнул профессору и зашагал к лимузину. Когда они
выезжали из ворот кладбища на Эр-стрит, он снял трубку с консоли и набрал номер.
Где-то на Капитолийском холме ему ответил голос секретаря.
- Соедините меня с сенатором Лукасом, - попросил Стивен Эдмонд.
Старший сенатор от штата Нью-Хэмпшир просиял, когда услышал, кто ему звонит.
Дружба, родившаяся во время войны, может длиться или час, или всю жизнь. Стивен
Эдмонд и Питер Лукас дружили все пятьдесят шесть лет, прошедшие с того весеннего
утра, когда они сидели на английской лужайке и оплакивали молодых людей, которые
родились в их странах, но уже никогда не вернутся домой. Такая дружба делает
людей братьями.
И каждый знал, что вывернется наизнанку, чтобы выполнить просьбу друга. На этот
раз с просьбой обратился канадец.
Среди прочего, гениальность Франклина Делано Рузвельта заключалась и в том, что
он, будучи убежденным демократом, находил дело талантливым людям независимо от
их партийной принадлежности. Вот и после Перл-Харбора он вызвал консервативного
республиканца, сорвав его с футбольного матча, и попросил его организовать
Управление стратегических служб[23].
Генерал Уильям "Дикий Билл" Донован, сын ирландских иммигрантов, в Первую
мировую войну командовал 69-м полком, который сражался на Западном фронте. После
войны, будучи юристом по образованию, при президенте Герберте Гувере занимал
пост заместителя Генерального прокурора, потом долго работал на Уолл-стрит. Но
Рузвельта интересовало не юридическое мастерство, а боевитость генерала -
качество, необходимое для того, чтобы создать впервые в США зарубежную
разведывательную службу и подразделение спецназа.
Старый вояка сразу же взялся за дело. Собрал вокруг себя умных, имевших отличные
связи молодых людей. Непосредственными его помощниками стали Артур Шлезингер,
Дейвид Брюс, Генри Хайд.
Питер Лукас, родившийся в богатой, привилегированной семье, которая жила на
Манхэттене, а летом уезжала на Лонг-Айленд, учился на втором курсе Принстона,
когда японцы разбомбили Перл-Харбор. Он тут же собрался в армию, но отец ему
запретил.
В феврале 1942 года молодой человек, не послушав отца, ушел из колледжа, желание
учиться пропало напрочь. Попытался найти применение своим силам. Решил стать
летчиком. Даже взял несколько частных уроков, но выяснилось, что на высоте его
мутит.
В июне 1942 года УСС начало работу. Питер Лукас предложил свои услуги, и его
взяли. Он уже видел, как с зачерненным лицом, ночью, прыгает на парашюте во
вражеском тылу. Вместо этого ему пришлось ходить на банкеты. Генералу Доновану
требовался первоклассный помощник, умный и умеющий вести себя в высшем свете.
Агенты УСС принимали активное участие в подготовке высадки войск союзников на
Сицилии и в Салерно, и Питер Лукас умолял отпустить его на передовую. Ему
предложили набраться терпения. Он оказался в положении мальчишки, которого
привели в магазин сладостей и посадили в стеклянную клетку. Он все видел, но ни
к чему не мог притронуться.
Наконец он выставил генералу ультиматум: "Или я сражаюсь под вашим началом, или
ухожу в воздушный десант".
Никто не говорил с "Диким Биллом" Донованом языком ультиматумов, но он смотрел
на молодого человека и, возможно, видел себя, каким был лет тридцать тому назад.
- Согласен и на первое, и на второе, только в обратном порядке, - ответил он. -
Сначала стань десантником.
Перед Донованом открывались все двери. Питер Лукас сбросил ненавистный штатский
костюм и отправился в Форт-Беннинг, где, пройдя ускоренный трехмесячный курс
обучения, стал вторым лейтенантом воздушно-десантных войск.
Когда союзники высадились в Нормандии, он все еще учился в парашютной школе.
Закончив ее, явился к генералу Доновану со словами: "Вы обещали".
И одной холодной осенней ночью Питер Лукас с зачерненным лицом выпрыгнул с
парашютом за линией фронта в Северной Италии. Там ему пришлось сражаться бок о
бок и с итальянскими партизанами, убежденными коммунистами, и с бойцами
английского спецназа, которые выполняли свой долг, не задумываясь о партийной
принадлежности.
Холодную осень 1944 года он пережил в горах и практически до конца войны
оставался целым и невредимым. Но в марте 1945 года он и еще пятеро агентов УСС
нарвались на отступающую группу эсэсовцев. В завязавшемся бою он получил две
пули из "шмайсера" в левые руку и плечо.
Они находились в безлюдных местах, морфия у них не было, и прошла неделя, прежде
чем они вышли к передовой английской части. Ему сделали операцию в полевом
госпитале, как могли, обработали раны, накачали морфием, на носилках занесли на
борт "Либерейтора"[24] и отправили на лечение в лондонский госпиталь.
А когда раны достаточно зажили, перевели в санаторий для выздоравливающих на
побережье Сассекса. Вот так он оказался в одной комнате с канадским военным
летчиком, у которого были сломаны ноги. Коротая время, они играли в шахматы.
По окончании войны Питер Лукас демобилизовался, вернулся к мирной жизни.
Поступил на работу в фирму отца, со временем возглавил ее, стал известным
человеком в финансовом мире, а в шестьдесят лет решил податься в политику.
Баллотировался в сенаторы штата Нью-Хэмпшир от республиканской партии, стал им,
потом переизбирался еще трижды, дождавшись наконец появления в Белом доме
президента-республиканца.
Услышав, кто звонит, он попросил секретаря ни с кем его не соединять, и
мгновением позже голос Питера Лукаса раздался в салоне лимузина, который
находился в десяти милях от Капитолийского холма:
- Стив. Как приятно тебя слышать. Где ты?
- В Вашингтоне. Питер, мне нужно с тобой увидеться. По с
...Закладка в соц.сетях
